Кровавая Роза

Лос-Анджелес, Башня Венчур Документы, банковские чеки, векселя — бесконечные бумаги, бумаги, бумаги. Обычный день в компании «LaCroix», но сегодня всё это стало испытанием даже для её железной выдержки. Джезабель погружалась в рутину, но мысли уносились далеко — туда, в тёмную тень, где обитал её новый враг: детектив Корти. Он искал пути, чтобы столкнуть ЛаКруа в бездну, и в своих методах не знал границ. Воплощение шантажа и манипуляции, он ловко проник в её жизнь и нащупал трещину — едва заметную, почти иллюзорную, но всё же существующую. Ахиллесову пяту. Ту самую слабость, которую она пыталась скрыть от всех... даже от себя. Почему судьба столкнула их? Почему именно она стала его мишенью, его объектом шантажа и, возможно, издёвки? «Вы не на ту напали, мистер детектив. Уверена, взявшись за вашу биографию, я тоже смогу узнать много чего интересного», — мстительно думала она, нервно постукивая каблуком по паркету. Эти мысли согревали её, как маленький огонь в чёрной ночи: обещание ответа, мести и удовлетворения. Она не собиралась оставлять Корти в покое. Если он решил играть с огнём — она с удовольствием покажет ему, как выглядит настоящий пожар. И всё же, даже когда она пыталась сосредоточиться на работе, внутри будто бы рвалось на части чёрно-белое полотно — привычный образ жизни, который казался стабильным и незыблемым, теперь выглядел тусклым и ненастоящим. Корти ворвался в её мир со своими правилами, разрушая эту искусственную стабильность, сметая всё ранее незыблемое, и это её злило. Она привыкла быть той, кто управляет, а не той, кем манипулируют. Звонкие голоса журналистов, неуместный гомон, как рой назойливых мух, заставили её оторваться от собственных мыслей. Один за другим, они заполняли холл офиса, создавая хаос, который Джезабель презирала. Следом за ними, словно король, вокруг которого строится всё представление, появился Себастьян ЛаКруа. Его фигура, высокая и статная, не отражала ни малейшего признака усталости или раздражения, но в глазах читалось отвращение. Он всегда презирал прессу, но иногда даже он вынужден был общаться с ними, поддерживая видимость своей репутации и влияния. Как он вошёл, так и повел за собой целое море вспышек и голосов, которые, казалось, делали его ещё более отстранённым и недосягаемым. Журналистов явно манила его холодная, почти надменная красота, которая внушала одновременно и трепет, и страх. Он был как призрак, как воплощение чего-то древнего и непостижимого. — Джезабель, добрый вечер, — проговорил он, едва кивая. Его голос, низкий и властный, прошёлся по её нервам, как хлёсткая плеть. — Добрый вечер, мистер ЛаКруа, — ответила она, собрав всю свою выдержку, чтобы не выдать внутреннего волнения. — Когда всё закончится, я ожидаю тебя в своём кабинете, — добавил он, бросив на неё короткий многозначительный взгляд. Его лицо не выражало ничего, что могло бы заинтересовать бумажных стервятников. Строгая маска, безупречная и недоступная. Но его Сенешаль читала всё между строк. Один кивок — и ЛаКруа лёгкой походкой направился в сторону кабинета, увлекая за собой неутихающий гул журналистов и вспышки папарацци, как флейтист ведёт за собой стаю крыс. Наблюдая за его уходом, она вновь погрузилась в свои сомнения. Тридцать лет они были союзниками… Тридцать лет она верой и правдой служила ему, шаг за шагом следуя за ним, ощущая его поддержку и защиту, — или, возможно, это было иллюзией. В этом городе, построенном на власти и притворстве, она уже не могла точно сказать, кто кого использовал больше: он — её, как точный инструмент в политических играх, или она — его, чтобы обрести имя, статус, влияние. Она всегда считала, что их союз основан на взаимном уважении и выгоде. Но чем чаще возвращалась к этой мысли, тем яснее осознавала: настоящая природа их связи — туманна, зыбка, слишком сложна для однозначного ответа. Когда последние журналисты покинули холл, Джезабель отложила бумаги и поднялась. Она направилась к кабинету ЛаКруа, проходя по коридорам с осознанием собственной значимости. В её походке было что-то от пантеры — грациозная, спокойная, уверенная в себе. В ней не было спешки — лишь безмолвное напоминание о том, что её нельзя игнорировать. Подойдя к двери, она тихо постучала. Услышав разрешение, вошла. Кабинет ЛаКруа, как всегда, утопал в показной роскоши: тёмные шкафы из красного дерева, гладкая, отполированная поверхность стола, картины в тяжёлых рамах, освещённые мягким, почти интимным светом настенных ламп. Здесь всё говорило о вкусе — и о власти. Власти, выстроенной с математической точностью. Себастьян сидел за столом, сложив пальцы в замок, и его взгляд сразу переключился на Джезабель, как только она вошла. Он слегка приподнял подбородок, изучая её выражение лица, и его серые глаза блеснули каким-то странным, ледяным огоньком. Гордый. Красивый. Безукоризненно аристократичный. Молчаливый Шериф стоял на неизменном месте позади Князя, придерживая свой огромный меч. — Доброй ночи, — учтиво произнесла Джезабель, позволяя дежурной улыбке скользнуть по губам. — Присаживайся, Джезабель, — произнёс он. Голос был ровным, но в нём звучала едва уловимая нервозность, почти неощутимая — если бы она не знала его так хорошо. Она опустилась на стул напротив, выпрямив спину до идеальной осанки. Их взгляды встретились — два непроницаемых зеркала, в которых не отражалось ни страха, ни эмоций, только ожидание. — Знаешь, Джезабель… в последнее время мои мысли не покидает Алистер Граут, — начал ЛаКруа, переведя взгляд с девушки в полумрак кабинета, будто там, в тенях, прятался сам Граут. Его глаза прищурились, а голос стал ниже, задумчивее. — Он живёт в своём личном мире, наполненном философскими бреднями и безумными теориями. Как будто его отшельничество, его странные обряды и философские размышления могут спасти его от Зверя, которого он так боится.  Он качнул головой — в этом движении было что-то между жалостью и безразличным презрением. — Смешно… Граут и правда думает, что может управлять безумием, держать его под контролем. Но в конце концов, Джезабель, этот Зверь всегда находит способ освободиться. Всегда. И часто — тогда, когда мы меньше всего готовы. ЛаКруа сделал паузу, подбирая слова. — Граут скрывается в своём особняке, как крыса в тёмной норе, — продолжил он с едва заметной усмешкой, жестикулируя. — Он прячется не только от мира, но и от ответственности. Его статус Примогена делает его формально важной фигурой, но когда город горит, когда Анархи начинают поднимать головы и Шабаш дышит нам в затылок, где Граут? Где этот великий «учёный»? — ЛаКруа раздражённо усмехнулся. — Занимается своими «исследованиями» в подвалах особняка, вдали от реальности, вдали от тех, кому он клялся в верности. Джезабель молча слушала, зная, что прерывать ЛаКруа было бы ошибкой. Она видела в его словах не только раздражение, но и скрытую угрозу, которую он явно взвешивал. — Примоген должен служить Камарилье, а не собственным интересам, — ЛаКруа постучал пальцами по столу, его голос стал резче. — Но Граут никогда этого не понимал. Он считает, что наша вечная жизнь должна быть посвящена «поискам истины», «самопознанию» и другим бесполезным занятиям, которые лишь ослабляют нас. Он не интересуется властью, он не стремится укрепить наше влияние в Лос-Анджелесе. Для него этот город — всего лишь ещё один объект для наблюдений, как лаборатория, где он проводит свои эксперименты, оторванные от реальности. ЛаКруа на мгновение замолчал, затем откинулся на спинку кресла, опять сцепив пальцы перед собой. Джезабель уловила в его взгляде тень тревоги. — Его безразличие к нашей борьбе за контроль над городом меня беспокоит, — продолжил он, понизив голос. — Я не уверен, что он лоялен Камарилье. Граут слишком долго оставался в стороне, наблюдая за нами, словно мы лишь насекомые под его микроскопом. Он странно молчалив, когда речь заходит о конфликте с Анархами, о нашем противостоянии с Квей-Джин… словно всё это его не касается. Он вновь прервался, и теперь его большой палец медленно скользил по краю стола, будто вычерчивал невидимую границу между терпением и приказом. — Я хочу, чтобы ты поехала к нему в особняк не просто ради соблюдения формальностей, — его голос стал тише. — Мне нужно знать, что Граут узнал, или, точнее, что его безумные голоса могли нашептать ему об Анкарском саркофаге. Он может быть Примогеном, но он и параноик, и фанатик. Иногда мне кажется, что он слышит то, что никому другому не ведомо — видения, или, возможно, предупреждения. А может, просто очередной бред его больного разума. ЛаКруа прищурился. Взгляд его потемнел, стал более тяжёлым. — Если Граут заподозрил что-то о саркофаге… если его бред или маниакальные фантазии натолкнули его на какие-то догадки, — он сделал паузу, словно взвешивал каждое слово. — тогда он уже не просто бесполезная фигура. Он — угроза. А угроза должна быть устранена. Граут слишком нестабилен, чтобы ему доверять, особенно сейчас, когда ставка так высока. Он задержал взгляд на Джезабель. Тихо. Жёстко. Без слов давая понять: от неё зависит исполнение его планов. — Узнай, что ему известно, — продолжил ЛаКруа, всё ещё не сводя с неё взгляда. — Узнай, о чём он шепчется со своими призраками и тенями в мрачных коридорах своего особняка. И когда ты убедишься, что он знает слишком много… тогда он умрёт. Джезабель едва ли могла представить, что её Князь когда-нибудь решится устранить собственного Примогена. Но сейчас его намерения были предельно ясны. — Но тебе не придётся делать это самой, — добавил он, чуть мягче. — Твоя задача — проследить за исполнителем. Дверь вдруг приоткрылась. Секретарь на пороге наклонился вперёд и тихо произнёс: — Простите, сэр… к вам пришла госпожа Жао. На мгновение в воздухе повисла тишина — густая, как затянувшееся облако перед бурей. Джезабель едва заметно сжала подлокотники кресла, ощущая приступ глубокой неприязни. Появление Минг Жао было словно по расписанию, как будто её приход был частью ещё одной тщательно спланированной партии, где каждый ход — искусная манипуляция. ЛаКруа кивнул. Секретарь исчез за дверью, и спустя мгновение в кабинет плавно вошла Минг Жао. Она двигалась с изяществом кошки, сдержанно улыбаясь, словно её появление — знак любезного визита, а не продуманного политического манёвра. Джезабель заметила, как ЛаКруа слегка приподнял подбородок, внимательно наблюдая за ней и гостьей. Когда её взгляд остановился на Минг Жао, в глазах вампирши мелькнуло едва заметное презрение.  Образ Жао напоминал театральную маску — утончённую, тщательно выстроенную. Фарфоровая кожа, подчеркнутая яркими розовыми тенями, чёткие чёрные стрелки, придающие глазам хищный блеск, и алые губы — всё это усиливало сходство с гейшей или роковой императрицей, придавая ей вид грациозного, но смертоносного существа. Платье впечатляло не меньше макияжа: открытые плечи и декольте, глубокие вырезы по бокам, бесстыдно обнажающие худые стройные ноги, обутые в туфли на высоких шпильках. Красота как угроза. Украшенная опасность. «Разукрашенная шлюха!» Джезабель почувствовала, как её собственное эстетическое чутьё — строгое, выверенное, воспитанное на достоинстве и умеренности — содрогается от этого вопиющего нарциссизма. Ни стиль, ни сдержанность, ни благородство здесь не имели значения. Всё в облике Жао кричало: смотри на меня, желай меня, бойся меня. — Приветствую, Князь ЛаКруа, — произнесла Квей-Джин с изящным поклоном. Голос её был мягким, как шелк, но в глазах плясали тени — хитрость, древность, и что-то ещё… что-то слишком старое, чтобы назвать это просто мудростью. — Добрый вечер, — ответил ЛаКруа с неизменной хладнокровностью, слегка кивая в ответ. Его тон был вежлив — но не более. Ни тепла, ни приветливости. Джезабель, сидевшая перед его столом, изобразила учтивую улыбку, но её голос звучал отчуждённо, почти безразлично:  — Добрый вечер. Минг Жао повернула голову, внимательно взглянув на неё, как на диковинный предмет в музее: достойный беглого интереса, но не уважения. — Видимо, это и есть Джезабель, — произнесла она, слегка приподняв бровь и улыбнувшись с тонкой тенью насмешки. — Да, это она, — подтвердил ЛаКруа. Его губы чуть дрогнули в подобии улыбки, сухой и контролируемой. — Прошу, Минг Жао, присаживайся. Восточная гостья скользнула к ещё одному стулу напротив Князя и с непринуждённой грацией опустилась. Она продолжала смотреть на Джезабель — как кошка, изучающая мышь не из голода, а из любопытства. Или из привычки охотиться даже тогда, когда сыт. Джезабель осталась на месте, ровно напротив ЛаКруа. Она пыталась сохранять внешнюю непринуждённость, но близость азиатки вызывала в ней странное беспокойство — не физическое, а почти тактильное, как влага на коже. Она скрестила ноги, а пальцы принялись стучать по подлокотнику — пока не осознала, что выдала себя, и остановилась. ЛаКруа, конечно же, заметил. Его голова чуть склонилась набок, и в уголке рта появилась едва заметная усмешка. — Так… чем могу быть полезна? — спросила Джезабель, решив перейти к делу, чтобы избежать лишнего напряжения. — Я бы не отказалась от чашки чая, — неожиданно проговорила Минг Жао с улыбкой, в которой было больше высокомерия, чем вежливости. — Не знала, что вампиры могут испытывать страсть к чаю, — холодно бросила Джезабель, чувствуя, как её неприязнь к этой «гейше» нарастает с каждым словом. — Мы отличаемся от вашего вида, — Квей-Джин произнесла это мягко, но в её голосе звенел вызов. — Мы можем наслаждаться тем, что для вас, Сородичей, давно утратило смысл. Простые радости смертных — нам всё ещё доступны. В отличие от вас. ЛаКруа, наблюдая за их словесной дуэлью, наконец вмешался. Его голос был ровным, но в нём прозвучала сталь. — Джезабель, принеси нашей гостье чай, — его взгляд пронзил её, чёткий, строгий, как приказ на поле битвы. — Но… — начала она, недоумённо смотря на Князя. — Принеси чай, — повторил он, тоном, не допускающим возражений. Сжав зубы и сдержав гнев, девушка поднялась и вышла из кабинета, оставив ЛаКруа и Минг Жао наедине. Она знала, что её Князь хочет подчеркнуть своё превосходство перед гостьей, показать, что место Сенешаля — лишь рядом с ним, но не наравне. Она также понимала, что её недовольство — это часть его игры, которую он предпочитает разыгрывать в присутствии своих врагов и союзников. Не за чем азиатке знать, насколько он может быть снисходителен к Джезабель, ведь открыто выражать свою благосклонность — значит показать свое слабое место, а это ему было ни к чему.  Но всё это вызывало в ней только более глубокую неприязнь к Минг Жао. Как только дверь закрылась, ЛаКруа вернулся к разговору, и его голос снова стал ледяным и надменным. — Перейдём к делу, — произнёс он, не отрывая взгляда от своей гостьи. — Ты можешь помочь мне с Граутом? Минг Жао медленно наклонилась ближе к ЛаКруа, её улыбка стала чуть более плотоядной, почти интимной. — Возможно. Но ты же понимаешь, Себастьян, — произнесла она тихо, как будто между ними не было ни мебели, ни протокола, — услуги такого рода стоят… дорого. Готов ли ты заплатить за устранение одного из своих? ЛаКруа чуть прищурился. Его лицо оставалось непроницаемым. — Цена для меня не проблема. Но я хочу больше, чем его смерть. Я хочу знать, что он узнал. И что его голоса могли ему нашептать… о саркофаге. Минг Жао задумчиво посмотрела на ЛаКруа, словно взвешивая его слова, прежде чем мягко кивнуть. — Тогда тебе придётся довериться мне, — её голос был почти шепотом, но в нём звенела опасность. — Ты не узнаешь, какие тени окружают твоего Примогена, если не позволишь мне пройти сквозь них. На этот раз ЛаКруа едва заметно нахмурился — и всё же кивнул. Соглашение, скреплённое не словами, а взвешенной тишиной. Минг Жао ответила лёгкой, загадочной улыбкой. Она подалась вперёд, словно теряя границы, облокотившись на край стола ЛаКруа так, что её тонкие пальцы почти коснулись его рук. Движение было одновременно уверенным и вызывающим — она вторгалась в его пространство, словно по праву, будто между ними никогда не существовало границ власти и дистанции. Её волосы слегка скользнули вперёд, а в воздухе повис тонкий аромат благовоний и пряностей — тёплый, экзотический, властный, как и она сама. — Знаешь, ЛаКруа, — прошептала она с лукавой полуулыбкой, — мне нравятся мужчины, которые умеют устранять проблемы… В этот момент дверь кабинета вновь отворилась. Джезабель вернулась с подносом, на котором стоял изящный фарфоровый сервиз, тщательно подобранный для случая. Она поставила поднос перед Минг Жао, небрежно, но точно, не сводя с неё взгляда. Высокомерный прищур, холодная надменность — всё это присутствовало в её молчаливом жесте. Она села обратно, скрестив ноги, медленно, с контролем — словно давая понять, что вернулась в партию, в которую её пытались не пустить. И хотя ни одно слово не сорвалось с её губ, глаза Джезабель говорили куда больше: я вижу тебя насквозь, и презираю каждую грань этой твоей игры. Минг Жао отстранилась от стола, возвращаясь в кресло с грацией хищника, который отступает не из страха, а ради драматического эффекта. Она обвела Джезабель взглядом и, улыбнувшись с мягким вызовом, взяла чашку. — Спасибо, — сказала она, поднося чашку к губам и делая крошечный глоток. Казалось, азиатка пьёт не чай, а собственную победу. ЛаКруа повернулся к Джезабель. Его голос прозвучал отстранённо, почти официально: — Минг Жао займётся нашим общим «другом». Джезабель слегка напряглась, уловив в его словах беспристрастность, с которой он говорил о судьбе Граута. Её мысли запутались, как нитки в клубке. Как бы ни был безумен Примоген Малкавиан, он всё-таки был частью Камарильи, старым союзником. Но если ЛаКруа так легко решился на его уничтожение, кто может гарантировать, что в следующий раз он не поступит так и с ней? Все годы преданности казались такими хрупкими, когда он так спокойно решал чью-то судьбу. Тем временем Минг Жао продолжала неспешно пить чай, время от времени бросая на ЛаКруа и Джезабель многозначительные взгляды. Казалось, ей нравилась эта игра, где она могла видеть напряжение, которое её присутствие вносило в их отношения. — Знаешь, Себастьян, — произнесла Минг Жао, поставив чашку обратно на блюдце, — работа с Джезабель может быть… полезной для нас обоих. Она — молодая, амбициозная, и, как я вижу, не лишена здравого смысла. — Минг Жао улыбнулась Джезабель, в глазах промелькнуло нечто почти тёплое — но с тем лукавым блеском, каким улыбаются перед укусом. — Возможно, ей стоит больше узнать о нашей культуре. О наших методах. Кажется, у нас есть точки пересечения. Джезабель почувствовала себя так, будто её втягивают в опасную игру. Вежливая улыбка Минг Жао была похожа на шелковый платок, скрывающий кинжал. Ей не хотелось открываться, но отказать прямолинейно — значило дать слабину перед ЛаКруа. Она бросила короткий взгляд на Князя, надеясь уловить его реакцию, но его лицо оставалось непроницаемым. — Я ценю вашу любезность, Минг Жао, — ответила Джезабель, тщательно подбирая слова. — Но мои методы всегда были… более традиционными. Думаю, именно это и ценит в моей работе мистер ЛаКруа. Минг Жао едва заметно прищурилась. Улыбка не исчезла, но стала чуть тоньше — как лезвие бритвы. — Традиционные методы… — повторила она, склонив голову чуть набок, словно изучая ракурс. — Они замечательны, конечно. Но Лос-Анджелес — город перемен. И те, кто остаются привязаны к старым методам, порой упускают возможности. — Она отвела взгляд от Джезабель и перевела его на ЛаКруа, как бы ставя под сомнение не только её, но и его выбор. Князь выдержал паузу, а затем заговорил — спокойно, властно, с безупречной нейтральностью, в которой слышалось предупреждение: — Мы все здесь, Минг Жао, прекрасно понимаем, что в городе действительно многое меняется. Именно поэтому я рад, что вы нашли время на этот визит. Мы должны быть уверены, что наши интересы… совпадают. Хотя наши методы могут различаться, цель у нас одна. Квей-Джин на мгновение отвела взгляд, а затем, облизнув губы, кивнула с одобрением. — Себастьян, ты всегда был мудрым стратегом. Я уверена, что в этом вопросе мы поймём друг друга. — Она сделала паузу, глядя прямо на него. — Но не стоит забывать, что союз — это, в первую очередь, взаимное доверие. И чем больше ты позволишь мне и моей организации войти в дела Лос-Анджелеса, тем крепче будут наши связи.  Она чуть склонила голову, её голос стал мягче: — Возможно, нам стоит обсудить дальнейшие шаги… наедине? У Джезабель внутри всё сжалось. Вспышка гнева, укол ревности — всё спрятано под маской холодной сдержанности. Минг Жао явно стремилась завладеть вниманием Князя, и делала это открыто. Почти вызывающе.  ЛаКруа, бросив на Джезабель мимолётный взгляд, уловил её напряжение. Но ответ его прозвучал бесстрастно, почти равнодушно: — Она останется. — Его тон не допускал возражений. — Наши обсуждения касаются и моего Сенешаля. Минг Жао слегка приподняла брови. В её взгляде мелькнуло лёгкое удивление, но оно тут же утонуло в привычной надменной улыбке. — Как пожелаешь, — произнесла она, вновь переводя взгляд на Джезабель. — В таком случае, может быть, твоя… верная помощница захочет внести свои предложения? Возможно, она видит новые пути для… сотрудничества? Девушка почувствовала, как в ней закипает раздражение. Минг Жао играла на грани, провоцируя её открыто и почти элегантно. Но сейчас было не время терять лицо. Она знала: ЛаКруа ждал выдержки, хладнокровия. И власти, выраженной не гневом, а умением удержать себя в руках. — Осторожность — важное качество, — начала она ровным, отточенным голосом. В её интонации чувствовались твёрдость и контроль. — Но, как я вижу, в нынешних условиях одних лишь осторожных шагов недостаточно. Наш город — не просто хрупкая структура, это сложная сеть связей, интересов и лояльностей, которые нужно не просто беречь, но и укреплять.  Джезабель перевела взгляд с Минг Жао на ЛаКруа — уверенно, без вызова, но с весом. — Если мы будем двигаться только по краю, опасаясь каждого шага, мы рискуем потерять контроль, уступив его тем, кто не боится действовать решительно. На лице Сенешаля не дрогнул ни один мускул. Она говорила как дипломат, но думала как стратег. — Я уверена, что альянс Камарильи и Квей-Джин — это больше, чем просто соглашение о ненападении. Это союз тех, кто обладает мудростью и силой. Союз, способный не только удержать порядок, но и установить новые правила, создать новую структуру власти, которая будет непоколебима. Мы можем создать такую сеть взаимных интересов и выгод, которая не оставит места для хаоса и анархии. Но для этого потребуется больше, чем осторожность. Потребуется стратегическое видение и готовность к смелым шагам. Она выдержала паузу, позволяя словам осесть. Затем слегка наклонила голову к Минг Жао — ровно настолько, чтобы проявить вежливость, не уступая позиции. — В конечном счёте, наше с вами сотрудничество может стать не только гарантом стабильности, но и примером силы, которую невозможно поколебать. Я уверена, что работая вместе, мы сможем не просто сохранить статус-кво, но и создать будущее, в котором никто не осмелится нас оспорить. Её слова звучали так, словно она уже видела этот образ будущего — мир, в котором Камарилья и Квей-Джин делят власть в Лос-Анджелесе, выстраивая свою собственную империю в мире ночи. Джезабель была уверена, что это оставит след и на ЛаКруа, и на Минг Жао. Восточная гостья сдержанно кивнула, и в её глазах мелькнуло уважение, которое она редко показывала. В её улыбке на мгновение проявилось что-то искреннее, почти тёплое, хотя это тепло было опасным, как огонь. — Ты удивила меня, Джезабель, — произнесла она. — Мне нравится, как ты мыслишь. Стратегия и дальновидность — редкие качества в этом городе. Я буду рада объединить усилия. И посмотреть, как далеко мы сможем зайти. ЛаКруа, наблюдавший за их обменом, едва заметно улыбнулся. В его взгляде мелькнуло удовлетворение. Его Сенешаль не просто выстояла — она возвысилась и укрепила его позицию. Это была не банальная дипломатия — это было подтверждением его власти и умения подбирать союзников, которые могли справиться даже с такими, как Минг Жао. И хотя ни одно из присутствующих лиц не выдало истинных эмоций, под масками учтивых улыбок скрывалось что-то жёсткое и холодное. Лёгкие кивки и вежливые улыбки создавали иллюзию согласия, но она была лишь тонким слоем лака на треснувшей поверхности.

***

  Голливудские Холмы, особняк Алистера Граута   Алистер Граут стоял в своём кабинете, неподвижно вглядываясь в темноту перед собой, когда вдруг услышал голос: — Алистер… По телу пробежала дрожь. Он резко обернулся, но никого не увидел. Бесконечные часы, проведенные в работе, размыли границы реальности, и он уже не знал, где заканчиваются его мысли и начинаются голоса. Галлюцинация? Призрак? Или просто усталость?  Он медленно потер переносицу, пытаясь прогнать наваждение. — Алистер… Голос снова прозвучал. Мягкий, мелодичный… до боли знакомый.  Книга выскользнула из его рук и с глухим стуком упала на пол. И тут она появилась — в дверном проеме, окруженная мерцанием свечей, словно фигура из его самых глубоких и болезненных воспоминаний. Вся такая же, как прежде — его драгоценная жена, его Розали. Глаза, переполненные печалью, улыбка, которую он когда-то знал до малейшей морщинки на губах.  Она шагнула вперед, и его сердце — давно мёртвое бессмертное сердце вампира — отозвалось мучительным трепетом. Розали двигалась к нему плавно, осторожно, как если бы сама боялась разрушить эту хрупкую иллюзию. Её лицо было тем самым лицом, которое Алистер когда-то знал так близко, что мог закрыть глаза и увидеть каждую черту, каждую линию, каждую тень на коже. Граут хотел протянуть руку, коснуться её, но боялся, что видение исчезнет.  Он знал, что она мертва, знал это всей своей тёмной, искалеченной душой. Но желание увидеть её снова, прижать к себе, было сильнее, чем сама реальность. «Она здесь… Ждёт тебя… Разве ты не скучал по ней?» — шептали голоса в его голове, затягивая его в безумие. Алистер зашёл слишком далеко в своей одержимости женой, слишком долго искал пути вернуть её, пройти сквозь смерть и снова обрести то, что было потеряно. Он знал, что её больше нет, но даже здравый смысл не мог сопротивляться голосам, что пленяли его сознание, нашёптывая образы и слова, которые он так давно хотел услышать. Розали приблизилась, и его пальцы задрожали, когда он протянул руку, чтобы коснуться её лица. Её кожа была холодной, бледной, словно фарфор, и в то же время живой, настоящей. Это было не просто видение — она стояла перед ним, словно вернувшаяся из загробного мира, из того места, куда он не мог последовать. «Прикоснись к ней… Она здесь для тебя…» — настаивали голоса, словно дразнили его, толкая на саморазрушение. Граут ощущал её рядом — её взгляд, её дыхание, словно она действительно вернулась. Старая боль, завуалированная тонкими слоями времени, вспыхнула с новой силой. Алистер шагнул ближе, чувствуя, как его ноги дрожат под тяжестью эмоций, с которыми он давно уже смирился. Слишком много времени прошло с тех пор, как он впервые потерял её, и с тех пор она преследовала его, как мрачный призрак, возвращаясь только в полузабытых мечтах и ненастоящих воспоминаниях. Она протянула к нему руку и, с прежней лаской, повела к постели — той самой, где когда-то рождались их короткие мгновения счастья. Он не мог отвести от неё взгляда. Иллюзия была совершенна. Это она… Это должна быть она.  Сколькими методами и часами исследований он искал путь назад, к тем минутам, к её голосу, к её прикосновению? И вот — она здесь. Живая. Тёплая. Настоящая.  Улыбка тронула её губы — такая, какой он её помнил. Пальцы Розали скользнули по его щеке, и он невольно закрыл глаза. На одно ослепительное мгновение безумие отступило, вытесненное счастьем. Он прижался к ней, зарываясь в её запах, в тепло её кожи, как в спасение. Но вместо запаха любимых духов в нос ударило зловоние — густое, отвратительное, разложившееся. Запах гнили, чего-то давно умершего, забытого, и вновь поднятого на поверхность. Алистер резко отшатнулся, распахнув глаза. Перед ним стояло нечто. Оно пыталось быть Розали, но было ужасной, омерзительной карикатурой. Его разум пытался бороться с реальностью, с чуждым существом, что смеялось над его утратой, над его болью. Лицо, ещё мгновение назад нежное, стало дрожать, расплываться, искажаться. Губы, алые и живые, пересохли и потрескались. Кожа потемнела, побелела, приобрела оттенок пепла. А в зелёных глазах появился злобный блеск. «Глупец… Ты думал, что это она?» Голоса вернулись — громче, резче. Они вонзались в его разум, как иглы, расползаясь эхом по закоулкам изломанной психики.  Он отпрянул, прижался к стене, как будто мог спастись от этого наваждения. Его охватила тяжесть, словно невидимая сила сдавливала грудь. Липкий леденящий ужас просочился в сознание, оставляя ощущение клаустрофобии, словно он оказался в ловушке, загнанный, беспомощный. Он чувствовал себя как крыса, затравленная и пойманная в капкан, жалкое существо, лишённое возможности вырваться. «Ты всегда был слабым… Легко обмануть… Ты так хотел её увидеть, что поверил бы в любой обман, в любой призрак…» И всё же — сквозь пелену ужаса в нём проснулся гнев. Горячий, яростный, живой. Кто-то осмелился войти в его храм, потревожить образ, хранившийся в его сердце, и исказить его. Это существо взяло её лик, её голос, её прикосновение — и осквернило ими его священную скорбь. Ненависть разлилась в Грауте, как кипящее вино, заполняя каждую клетку. Он чувствовал, как сжимает кулаки, как зубы скрежещут от ярости. Всё, что он хотел — уничтожить лже-Розали. Разорвать. Истоптать. Стереть из бытия этот мерзкий фантом, чтобы даже память о нём исчезла. — Ты выбрало неудачную маску, — выдавил он сквозь зубы. Его взгляд затуманился, а в глазах вспыхнула ярость. — Думаешь, я позволю тебе осквернять её образ? Существо, носившее личину Розали, стояло перед ним, склонив голову набок, будто пыталось рассмотреть его изнутри. Её черты продолжали искажаться, плыть, как отражение на поверхности чёрной воды. Зелёные глаза сверкали стеклянным блеском, как у змеи, затаившейся перед броском. Оно больше не пыталось играть роль его возлюбленной — её лицо стало маской презрения и издёвки. В каждом движении чувствовалась ледяная жестокость и безразличие — словно в ней не осталось ничего человеческого. Тонкие пальцы подделки коснулись его щеки, но теперь её прикосновение было острее стали. Граут ощутил, как под кожей что-то дрогнуло — будто когти впивались в его плоть, скользили под ней, искажая всё, к чему прикасались. «Мерзость… Смерть… Убей её…» — голоса в голове превратились в какофонию, в невыносимый хор, разрывающий сознание. Алистер резко отпрянул, с яростью отбросив её руку. Этот обман был кощунством, грязной карикатурой на ту, кого он любил. Ему хотелось растерзать это существо, вонзить когти в её горло, вытянуть из неё остатки жизни, чтобы даже память об этом глумлении исчезла. — Кто ты?! — его голос сорвался, хрипел от ярости. — Кто осмелился принять её облик?! Существо издало странный шелестящий смешок — скользкий, язвительный, от которого по позвоночнику Граута пробежал ледяной озноб. В момент, когда лицо лже-Розали начало деформироваться, он уже знал, что это не плод его безумного воображения и не один из тех беспокойных призраков, которые иногда приходили к нему по ночам.  Нет. Это было нечто реальное. И опасное. Она вытянула руку. Пальцы, украшенные массивными золотыми кольцами, удлинились, превращаясь в когти — тонкие, как лезвия, смертоносные, как намерение. Это была не иллюзия — это была маска, сползающая с чужого лица.  Теперь он видел её истинную природу. Незнакомые, зловещие черты. Узкие, чужие глаза, в которых не было ни души, ни сострадания. И улыбка — ровная, бесстрастная, как резьба по кости. Её кожа, бледная и гладкая, напоминала о древних китайских статуэтках, что пылились в подземных архивах Камарильи.  И он узнал её. Минг Жао. Одна из тех, кто прячется за вуалью культуры и дипломатии, но приносит с собой смерть. Граут вжался в стену, будто надеясь оттолкнуть от себя этот кошмар, пока его разум отчаянно пытался справиться с новой волной страха и ненависти. Он знал — её послали. Это существо пришло за ним не по собственной воле. Жао была оружием. А тот, кто направил её — был Князь. Себастьян ЛаКруа. Алистер давно подозревал, что ЛаКруа вёдёт двойную игру, но теперь убедился в этом окончательно. Голоса в голове Граута ожили, лихорадочно нашёптывая предупреждения, заглушая его собственные мысли: «Это она… Мерзость… Восточная кукла…» — Думаешь, сможешь сломать меня? — голос Примогена был чуть хриплым, но в нём звучала сила. — Я пережил куда более тёмных тварей, чем ты. Я жил среди теней, чьи имена ты боишься даже шептать. Улыбка расползлась по её лицу, коварная и самодовольная. Она смотрела на Граута с торжеством, смесью превосходства и неприкрытого презрения. Минг Жао никогда не скрывала, что терпит западных вампиров лишь потому, что это соответствует её интересам. И теперь, когда ЛаКруа предоставил ей возможность устранить одного из своих оппонентов, она могла проявить себя во всей своей чудовищной красе. — Ты знаешь, зачем я здесь, — сказала она почти ласково, но голос звенел, как тонкий клинок. — Себастьян ЛаКруа высоко ценит твоё знание… Но твою жизнь — не очень. Граут вздрогнул, но тут же собрался. Он почувствовал, как его разум затуманивается под напором её гипнотического голоса. Минг Жао была чужаком в этом городе, но её влияние росло, и вампир знал, что её целью было уничтожить всё, что он когда-то построил. — Что тебе нужно, демон? — с трудом выдавил он, отводя взгляд от её обманчиво-прекрасного лица. — Ответы, — её тонкие губы дрогнули в новой усмешке. — И, если захочешь, облегчение от боли, которую я могу причинить. Себастьян ЛаКруа интересуется… твоими знаниями о саркофаге. При слове «саркофаг» Граут особенно напрягся. — Если ЛаКруа хотел узнать, что я знаю о саркофаге, он мог бы явиться сюда сам, — бросил он, из последних сил цепляясь за остатки достоинства. Минг Жао издала тихий, скользкий смех, от которого кровь стыла в жилах. Она плавно скользнула ближе, наклонилась к нему, и Граут ощутил на коже её дыхание — ледяное, как утренний туман над могилой. В её глазах мелькнула та жестокость, что обычно пряталась за вуалью утончённой вежливости. — Ты действительно веришь, что он придёт? — её голос напоминал шелест шёлка над лезвием. — Нет, Граут. Он послал меня, потому что ты для него — просто пыль. Разменная монета. ЛаКруа не хочет пачкать свои руки… об тебя. Её когтистая рука рванулась к его шее. Пальцы сжались, ногти вонзились в плоть. Боль была острой, пронизывающей — но он не отпрянул. Граут, привыкший к своему изолированному миру, к мистическим голосам и видениям, редко сталкивался с такой яркой и грубой агрессией. Её прикосновение, вопреки всему, казалось реальным, как и холод её голоса, напоминающий, что всё это не иллюзия. — Теперь ты один, Алистер, — продолжила Минг Жао, сдавливая горло сильнее. — И если ты хочешь облегчения, тебе придётся отдать мне все свои тайны. Всё… до последнего шёпота в твоём больном сознании. Даже под давлением её силы, даже осознавая собственную беспомощность, Граут поднял на неё взгляд. И в нём пылал вызов. — Мои тайны… — прошипел он сквозь стиснутые зубы, — не для таких, как ты. Взгляд Минг Жао вспыхнул демонической яростью. Её пальцы сжались сильнее, сдавливая его горло — как будто она хотела раздавить его гордость, а не плоть. Граут ощутил вспышку боли, разливающуюся в теле, но всё ещё держался. Он не дергался, не умолял. Только смотрел ей в глаза, выжигая изнутри остатками презрения. Её зрачки сузились. В их глубине сверкнул не только гнев, но нечто более древнее — безмолвная, въевшаяся в кости злоба. Старое пламя. Жажда уничтожать не из мести, а из самой сути. — Я надеялась, что ты так скажешь, — выдохнула она с мрачным удовлетворением. — Я заставлю тебя говорить. Словно теряя к нему интерес, она резко отшвырнула его в сторону. Граут, как тряпичная кукла, полетел через комнату и с глухим стуком ударился о каменные плиты. Мир поплыл перед глазами, он чувствовал, как сознание соскальзывает с реальности — не от боли, нет, — от её ментального давления. Сила чужой воли впивалась в его разум, как яд — бесцветный, безвкусный, но проникающий в самую глубину. Но он всё ещё боролся. Даже если эта ночь станет для него последней. Даже если плоть обернётся прахом, а разум расколется, как треснувшее зеркало — он не сдастся. Не даст ей доступа к тому, чем завладел и чей секрет хранил. Эти тёмные тайны не предназначались для таких тварей, как Минг Жао.