Обида

Человек всегда становится пленником своей собственной мечты, а не чужой. Э.М.Ремарк Мне нравился наш город, уютно расположившийся в трех десятках километров к югу от Берна. Всегда поражала эта красота озера и реки Ааре и величественность гор и замков, которая контрастировала с уютными мостиками и узкими улочками. Мы быстро привыкли с братом к этому месту, когда тетка перевезла нас из Брига, и даже, несмотря на то, что Тун все же оставался большой «деревней», можно было увидеть конные повозки, тесно соседствующие с недавним изобретением человечества – автомобилями. Но такую непозволительную роскошь мало кто мог себе позволить, да и дороги были не подготовлены к такому чуду прогресса, вот и получалось, что железные кони были в проигрыше в отличие от коней живых. Повозку сильно затрясло, когда неугомонный Рафаэль, что-то квякнул от испуга и чуть не врезался в меня, но тут же вернувшись в исходное положение, поправил на себе темно-бордовый костюм и сел напротив, ухмыляясь и кивая в сторону Элизы, которая, несмотря на тряску и шум на улице, спала, как слон, изредка всхрапывая. - Знаешь, почему тётушка Элиза никогда не выходила замуж? – хитро замурлыкал Раф, посматривая то на меня, то на Жана – мальчика лет 13, чья семья много лет прислуживала нашему роду, - Говорят, она так храпит, что ни один мужчина не смог бы с ней жить. Жан хихикнул, прикрыв щуплой ладошкой рот и переглянулся с постепенно краснеющим от смеха братом, который закатил глаза кверху и широко открыл рот, показывая как спит тетка. - Перестань, - тут же одернул я его. Не было настроения, да и шутить по поводу женщины, которая пусть и нехотя, но всё-таки заботилась о нас, было как-то не красиво. Всё же, Раф до сих пор оставался ребенком, у которого не было проблем, забот и страхов и которого ждало светлое будущее, - Кто сказал тебе эту глупость? - Гер Нойманн. Жалко, что он сейчас в Цюрихе и не сможет вернуться к нашей церемонии, - вздохнув, добавил брат. Гер Нойманн был нашим гувернантом и воспитывал нас, как своих сыновей, хотя скорее всего, он был просто учителем, давая нам незаменимые уроки как в жизни, так и в прочих науках. Сам он был улыбчивым бетой плотного телосложения, простым в общении, но очень требовательным к людям. Рафа он недолюбливал за его неусидчивость и эмоциональность, так не присущую бетам, а меня – за характер и непослушание. Впрочем, брат всегда лез к нему с объятиями, даже когда учитель грозился ему отбить длинной и тяжелой линейкой все пальцы. - Нойманн сам безбрачный сварливый осел, который храпит похлеще меня, - неожиданно проскрипела Элиза, все еще не открывая глаз, но вид у нее был, словно она сейчас задушит нас собственными руками. Задорное настроение мигом испарилось. Я и не заметил, как мы юрко объехали озеро, промелькнули мимо городского госпиталя и выехали за город навстречу трем скалистым великанам. Мёнх, Юнгфрау и Эйгер завораживали и пугали одновременно, а брат все не прекращал предполагать, что вид из замка семьи Фон Ливен будет просто потрясающим. Добрались мы в назначенное место быстро и без приключений, и пока все с открытым ртом рассматривали средневековое строение и сады вокруг него, я не мог унять волнение и страх перед тем, что меня ожидало. Мне были не в радость эти огромные земли и потрясающая альпийская природа вокруг. И меня совсем не прельщало, что через несколько дней я стану постоянным жителем этих мест. Где-то на подсознательном уровне я понимал, что эта свадьба - единственное мое спасение от разорившийся семьи и строгой тетки, но я не мог спокойно принять тот факт, что мой будущий муж – шестнадцатилетний ребенок. «А вдруг он так красив и высок, что я пожалею о своих мыслях», - не прекращал шептать собственный голос в моей голове, - «Что, если альфа в 16 лет, вполне будет похож на мужчину и пахнуть также?» Я успокаивал себя как мог, и этот самообман расстраивал меня еще сильнее… Родовое гнездо семьи Фон Ливен встретило нас мрачными готическими пиками и вытянутыми башнями в суровом норманнском стиле. И тут же мне вспомнились страшные сказки ребят из крестьянских семей о призраке белой женщины, которая бродит чуть ли не в каждом замке и убивает их жителей. Но опасаться подобного не стоило, ведь эта крепость считалась одной из самых больших и крепких в округе, и наш бургомистр призывал к тому, чтобы в случае какой-либо опасности все жители Туна непременно следовали к ней. В последнее время в Европе отчетливо чувствовалось беспокойство, и все люди, словно сидели на пороховой бочке, готовые сорваться с места и бежать подальше от опасностей. Пока разгружали повозку и переносили сундуки с нашими вещами в огромный дом, на пороге нас уже встречали. В каждом маленьком и некрасивом ребенке я видел своего жениха и облегченно вздыхал лишь тогда, когда мне сообщали, что герцог Александр Фон Ливен и его кузен Максим вернутся домой вечером к ужину. Герцог радушно поприветствовал нас и нашу тетку, наградив тремя поцелуями в щеку. Я был не особым приверженцем подобных традиций, но и отказываться от принятого приветствия не стал. Моей бледной мягкой щеки коснулись теплые губы свёкра и я тут же ощутил сладкий, приятный запах, который был присущ всем омегам. Так сложилось, что Элиза воспитывала нас в строгости и смирении, а потому, отказавшись от пансионатов для омег, обучение наше было домашним, да и вокруг находились лишь беты и омеги. Так, что о том, как пахнут альфы я помнил лишь по отрывкам далекого детства и приукрашенным рассказам из книг и уст прислуги. - Не переживай, мой мальчик, - почти по-отцовски обнимал меня хозяин дома Томас, - Алекс просто себе места не находил в последнее время и так же волновался как и ты. Всё будет хорошо. Я лишь подавленно кивал, убирая длинные темные пряди, которые то и дело пытались застелить мое раздосадованное лицо. Мой губы сами того не желая поджались, а на глазах практически наворачивались слезы обиды. Украдкой рассматривая Томаса, я пытался представить каким же может быть его сын. Старший Фон Ливен был миловидным омегой с высокими скулами, аккуратным носом и просто огромным ростом, на фоне которого его худоба казалось болезненной. Морщины, которые закрадывались в уголках его темных глаз, делали брюнета трогательнее, а тонкие и длинные пальцы и вовсе говорили о том, что этот мужчина был просто создан для профессии своей жизни. Томас и его покойный муж были потомственными ювелирами, которые создавали неповторимую красоту, украшая швейцарские часы - гордость нашей местности. Грозовые тучи все плотнее затягивали вечернее небо, и когда мы ступили на порог крепости, неожиданно началась гроза. Всё в замке было мне чужим и неуютным: пустые коридоры, дорогая мебель, антикварные вазы и фамильные портреты, которыми был увешан главный холл. Внимательно рассматривая пары, которых не было в живых уже несколько лет, а то и столетий, я заметил характерную черту у альф – аристократичные черты лица, темный добрый взгляд и нос с небольшой горбинкой, что придавало скучным лицам мужчин какой-то чертовщинки. - Вот ваши комнаты, а здесь разместится Фрау Элиза и Жан, - голос Томаса раздался глухим эхом по всему холлу. Омега все также улыбался, показывая нам с братом двери, которые вели в наши комнаты, - Отдохните с дороги, а вечером я пришлю вам прислугу, и мы соберемся вместе на званый ужин. Это его «вместе» прозвучало так приторно, что я чуть не распрощался с плотным обедом. Я не хотел этих «вместе». Не хотел ничего общего с тем, кого я уже ненавидел до встречи. - О! Гер Томас, это же вы?! – радостно воскликнул Рафаэль, уставившись в один из портретов, на котором была изображена молодая семья. На полотне по центру в роскошном кресле с позолоченными спинкой и подлокотником сидел молодой Томас с маленьким мальчиком лет пяти. Позади них – высокий статный брюнет в строгом черном костюме. Несмотря на мрачность этой картины, вокруг этой пары просто витала нежность и забота. Это заключалось и в теплом взгляде двух супругов, и в том, как бережно, но в то же время уверенно, лежала большая рука альфы на плече у Томаса. Я бы тоже хотел такую семью. Целую и настоящую. С альфой, который бы мог меня защитить, а не которого нужно будет защищать мне. - Ян был хорошим мужем, который подарил мне замечательного малыша, - с болью тяжело вздохнул мужчина, лаская взглядом свой фамильный портрет. Я не стал спрашивать, что именно случилось с этим замечательным герцогом, который даже после смерти вселял в меня страх, но одно я знал точно – Томас был счастлив с ним. Омега покинул нас, оставив ключи от комнат и назначив время ужина. Эхо его шагов еще долго рикошетом отражалось от холодных стен замка, и я невольно поежился. - Может быть, мне сбежать? – зачем-то спросил я у Рафаэля, но брат посмотрел на меня как на клоуна. – Я чувствую, что мы не уживемся с этим мальчишкой. У нас разные семьи: они немцы, а мы – французы. Они богаты, а у нас даже нет приданного. Я сегодня же расскажу этому Алексу, что я неполноценный! Он сам разорвет нашу помолвку. Мне страшно и плохо, а все только и делают, что не замечают и трещат, что меня ждет счастье… - Успокойся, Эль, - тут же перебил меня брат. Улыбка моментально сошла с его губ, и он смотрел на меня, как-то осуждающе. Еще бы! Ведь он желал этой свадьбы, а я нет. – Этот брак – спасение для тебя. Спасение для нас. Если ты убежишь, то что изменится?? Вернешься к тетке? Да она даже нашего далматинца отравила, потому что тот громко лаял, где гарантия, что она не выдаст тебя замуж за какого-нибудь пожилого извращенца или того хуже – в бордель. - Нет, Раф! Я убегу и от нее. Поеду куда-нибудь за границу, посмотрю мир, я же такой красивый и образованный. Я не хочу гнить в этом холодном склепе и вытирать сопли маленькому герцогу! Почему никто меня не понимает?! Почему ты веселый, как назло, и все время меня переубеждаешь?! Рафаэль, будь ты на моем месте, я бы попытался понять и посочувствовать тебе! Брата слишком уколола моя истерика. Настолько сильно, что он, сузив свои голубые глаза, как-то презрительно окатил меня взглядом с ног до головы. Он прекрасно понимал, что его внешность и рядом не стояла с моей, а этот брак был просто местью за все то время, которое он завидовал мне. - Я не обязан скорбеть вместе с тобой, Габи. И я не обижен на судьбу. А ты просто завидуешь мне. Желаю тебе смириться с этим. Я счастлив, понял? И ты не помешаешь мне.