Обида

Пути назад в любви нет. Никогда нельзя начать сначала: то, что происходит, остается в крови... Любовь, так же как и время, необратима. И ни жертвы, ни готовность ко всему, ни добрая воля — ничто не может помочь, таков мрачный и безжалостный закон любви Э.М. Ремарк Впервые за несколько дней не снилось ничего. Темнота. Пустота. Именно то, чего я ждал довольно-таки долго, чтобы просто спокойно погрузиться в мир сна и отдохнуть и телом, и душой. Утро не было столь неожиданным, и я вовсе не испугался, когда открыв глаза, обнаружил себя в объятиях молодого мужа. Напротив, я бы отдал все, лишь бы забыть то бесстыдство, что мы творили вчера. Ощущения сладости после совместных ласк делали мои действия менее решительным, а отношение к мальчишке мягче, но я не должен был забывать о том, что я стремился к жизни иной. Лежа на левом боку и рассматривая картины герцога, я понимал, что как бы я не уговаривал себя и не пытался переубедить – полюбить такого альфу, как он, я не смогу. Договариваться о чем-то с мальчишкой у меня не получалось, а прямых обидных слов он будто и вовсе не слышал. Всё, чего я хотел и желал всеми силами – прорвать эту глухую стену и достучаться до него. Видят небеса, я не хотел делать ему больно, но больно постоянно делали мне, так почему я не мог поступать с другими так же? Парень был поистине глуп, раз убеждал себя и окружающих в том, что «слюбится-стерпится», да и история Томаса и Дитриха не выходила у меня из головы. Что именно пытался мне сказать свекр, исповедуясь передо мной в тот вечер? В то, что я должен смириться с этим неравным браком та кже, как он смирился со своим? Но маленький герцог не Ян Фон Ливен! И старший в семье я, а не он. Алекс спал крепко, бережно и нежно обнимая меня со спины и мягко дыша куда-то в шею. Его тонкая бледная рука покоилась на мне, слегка обнимая за торс. Запах в комнате витал фантастический, и мне было известно, как никому, причину того, что сейчас горячо упиралось мне в ногу. Утренний стояк не обошел стороной ни меня, ни альфу, но я не хотел близости с ним. То, что творилось со мной вчера ночью, я мог оправдать лишь этой дурацкой течкой и ничем более, к тому же, я был обязан провести эту ночь именно в общей спальне, иначе, заметь меня кто-нибудь вчера в своей комнате, замок тут же наполнился бы слухами. Но я по-прежнему не мог поверить в то, что я замужем. Причем замужем за ребенком, которого совращал вчера! Или он совращал меня… Я бесповоротно запутался в этом. Но изменять себе я даже и не думал. Аккуратно выбравшись из теплой постели, я накинул на голое тело шелковый халат с золотыми оборками. Кожу тут же неприятно стянула засохшая сперма на торсе и слипшиеся волосы на лобке. От этого ощущения грязи на себе я чуть было не выругался вслух. Самочувствие мое наконец-то пришло в норму, и я уже не был похож на то озабоченное существо, коим являлся ранее. Мысли были чисты и трезвы. И первым делом, я отправился в ванну, дабы смыть всю похоть с себя в прямом смысле этого слова. Там я неожиданно встретил Жана, который, что-то мурлыкая себе под нос, приготавливал для меня ванну. И как только он мог угадывать мои желания и все прихоти? - Вы в порядке Гер Габриэль? – ласково улыбнулся мне блондин, сгребая различные банки с маслами и мылом, - Вчера… вы так кричали, что я подумал… - Жан, не будем об этом, - покрываясь красными пятнами от стыда, я постепенно опустился в горячую воду, которая приятно расслабляла и успокаивала меня. Мальчик не прекращал улыбаться, заботливо потирая мою спину мыльной мочалкой. Руки этого ребенка творили чудеса, и я бы отдал все, лишь бы он не становился взрослым и неотесанным омегой, который всю жизнь будет в рабстве своих инстинктов и похоти. В этот пасмурный сентябрьский день малыш был слишком довольный и, не отвлекаясь от своих обязанностей, забавно напевал какую-то песенку. - Чем ты так доволен, Жан? – всё же не удержался я. - Сегодня уезжает Фрау Элиза, - честно ответил омежка, что-то втирая в мою распаренную кожу. Я прекрасно знал, что в нашем доме не любили его. Местные беты обижали, а иногда и били Жана, вопреки тому, что я постоянно заступался за него. Ненавидела его и наша тётка. Она будто чувствовала в нем омежью сущность, которую не переносила всем нутром, а потому часто без причины обижала малыша. Жан был внебрачным ребенком одной из служанок в нашем доме, но женщина отказалась от него. Сначала его втайне от всех воспитывала наша кухарка, но скрывать младенца, пусть даже в огромном доме, – задача не из легких. Элиза с трудом решилась оставить ребенка у себя в имении, полагаясь на клятвы кухарки, что мальчик – бета и никаких проблем с ним не будет. Но я был омегой, и поэтому сразу учуял в ребенке себе подобного. И вот, Жан почти вырос, и скоро с ним должно случится не особо приятное событие. Но он будет со мной, и я буду заботиться о нем также, как и он преданно прислуживал мне все свои 13 лет. - …и Гер Рафаэль вместе со своим мужем тоже уезжают, - тут же добавил мальчуган, поливая мое тело. Эти двое, к слову, тоже не особо жаловали Жана, особенно Максим, который и вовсе, видимо, чуя в нем омегу, позволял себе отвешивать пошлые шутки в адрес ребенка, который жутко смущался и убегал тут же, сломя голову, сбивая с ног всех на своем пути. Лишь я один видел в этих невинных серых глазах не столько смущения, сколько дикого страха. А потому, не удивительно, что омега радовался отъезду этих людей. - Фон Штраубе тоже катится к чертям вместе со своей мелкой выскочкой, - напомнил я Жану, и мальчик погрустнел. Мне трудно было предположить, что такой нелюдимый и взрослый альфа с тяжелым взглядом, как Оскар, мог нравиться маленькому подростку. Но однажды я наблюдал их вместе, когда Жан держал в щуплых ладошках недавно родившихся котят, а Оскар наливал им в миску молока. Зрелище было… по-идиотски забавное: огромный, вечно угрюмый альфа в окружении омежки и котят. И что он хотел показать этим? Но, лежа в ванне, до краев наполненной ароматной пеной, в моей голове вертелись совершенно другие мысли. Сейчас я, как никогда, нуждался в ценном совете по поводу того, как мне быть дальше, и как заставить Александра пожалеть о своей щенячьей преданности. Но у кого я мог его спросить? У Жана, который и понятия не имел о вещах, которые сейчас полностью поглотили меня? Или у Макса, который просто пожирал меня взглядом? Конечно, я бы мог обратиться к Томасу или Оскару. Но свёкр, как ни желал, все равно бы оставался на стороне родного сына, а с Фон Штраубе мы подружиться не смогли. Оставался лишь последний вариант – Рафаэль… Мы не особо часто в последнее время разговаривали с братом по душам, особенно после его замужества. Он настолько полностью утонул в своей любви к этому золотоволосому красавчику, что, просто-напросто, забыл о собственном брате. В раннем детстве мы часто делились друг с другом тайнами, вместе играли и вместе шкодили, а потом неожиданно выросли и отдалились. Все чаще я замечал на себе завистливый взгляд беты и колкие слова, которые подстегивали меня ответить ему также. Мы ссорились тихо и культурно, никто не повышал голоса, но наши обоюдные оскорбления еще долго звенели в ушах, откладываясь тяжелым грузом на душе. Забавно, но до драк у нас никогда не доходило. По большей части, наши прежние душевные разговоры складывались из того, что душу изливал я, а брат делал вид, что слушает, хотя на самом деле, витал где-то в облаках, а, может быть, вел себя так назло. В этот раз ситуация ничем не отличалась. Подробно и с душой, выворачивая себя перед Рафом, я рассказывал всё, что так волновало меня. Это была моя исповедь... Все мои чувства и мысли, которые разъедали меня изнутри в последнее время, я преподносил родному человеку. Присев в мягкое кресло посреди большой и светлой комнаты брата и его альфы, я говорил, и говорил, и говорил. Рассказывал все, как есть, до хрипоты в горле и испарины на лбу, в то время, как брат крутился напротив огромного зеркала и рассматривал себя, кладя маленькие пальчики на тело. - Как думаешь, Эль, трудно ли будет рожать в конце весны? - задумчиво пропел бета, не прекращая таращиться в своё отражение и поглаживать себя по плоскому животу. - Раф! - практически гавкнул я, тут же теряя контроль над собой, - Я к тебе за советом пришел! Целый час перебираю тонну своего грязного белья, а ты щупаешь свой, чертов, тощий живот, размышляя о том, что ты уже понес от этого павлина?! Даже течный омега не забеременел бы так быстро! - Завидуешь? - тут же парировал он, ухмыляясь, - Мне жаль тебя, Эль. Выйти замуж за слабого альфу, который не сделает тебе малыша, и даже метку ставить тебе не хочет - это так ужасно... Но что ты хочешь от меня? Либо Раф был абсолютным дураком, либо просто издевался надо мной. Опять на его лице было это злорадство, словно, он упивался моей болью, без конца напоминая о том, как он счастлив в браке. Совета, Раф! Совета! - взрываясь от этой его глупой улыбки, я чуть не повалил кресло и начал ходить из угла в угол, подобно зверю в клетке, - К кому я могу обратиться, как не к тебе, брат? Выкинь ты эту глупую зависть из души и помоги мне! Задыхаясь, в отчаянии я готов был унижаться перед человеком, в ком текла такая родная кровь. Но блондин ничего не отвечал мне, продолжая все также улыбаться и со злобой щурить свои глаза. Но, все же, оторвавшись от своего занятия, он плотнее запахнул тёплый халат и присел в кресло напротив. - Ты всегда приходил ко мне вот такой вот, лишь в худшие моменты своей жизни, а как тебе было хорошо - для тебя не существовало никого. Но речь сейчас не об этом, сядь, - он кивнул мне на прежнее место, и мне пришлось взять себя в руки и, скрипя зубами от злости и обиды, последовать его совету. - Ты просишь дать тебе совет, как можно заставить юного герцога разлюбить тебя, но я не знаю, чем тебе помочь... разве что, попробовать вести себя отвратительно. - Отвратительно? – моя темная тонкая бровь сама поползла вверх от удивления. Я был глуп, рассчитывая на дельные советы этого болвана. - Именно, - бета тяжело вздохнул и, расправляя складки на халате, закинул стройную ногу на ногу, - Чего бы ты не простил другому, Эль? Чтобы заставило тебя отвыкнуть и возненавидеть человека? Вопрос не поставил меня в тупик, ибо я знал ответ заранее. - Грубость, - выпалил я на одном дыхании. Действительно, это то, что я на дух не переносил. Если бы альфа обращался со мной грубо, я бы возненавидел его пуще прежнего, но Алекс, как назло, вел себя вежливо и ласково, угождая и не делая ничего такого, за что бы можно было его послать куда-подальше или потребовать развод. - Возможно, - согласился Рафаэль, кивая светлой головой, - Но ты уже, кажется, грубил своему малышу, и результата от этого не было никакого... - Раф, не тяни кота за хвост! - не выдержал я, резко поднимаясь с кресла и почти нависая над братом, которому было не понять моих переживаний, из-за которых просто хотелось удавиться. - Игнорируй его, и он сам отстанет от тебя. Нет ничего хуже холода в адрес теплоты. Это было самой большой глупостью, но Рафаэля я послушался и результат увидел уже к концу дня. Как ни странно, но для меня оказалось огромной проблемой избегать Алекса в этом огромном новом доме. Мальчишка искал со мной встреч и обеспокоенно рассматривал меня так, будто видит впервые. Но я молчал или делал вид, что вообще его не замечаю, а если он спрашивал меня о чём-то, то я пытался отвечать холодно и односложно. Брюнет мучился. Это было заметно всем. У него напрочь пропал аппетит и настроение. Ходя по замку мрачнее тучи, он предпочитал общество книг из своей библиотеки и своего черного кота Тиля, который всегда гордо и презрительно поглядывал на меня, отчего хотелось его хорошенько пнуть. Мне не хотелось, чтобы младший Фон Ливен думал, что причина моего мороза то, что было между нами той ночью, но и мило беседовать с ним, подробно объясняя ему, что это лишь моя игра, я не желал. Не сказать, что мне давалось такое поведение легко. Я нисколько не получал удовольствие от того, что изводил юного альфу, но результат, который я предвкушал в будущем, должен был оправдать моё поведение. В свою комнату я перебрался тем же днем, как только принялся вынашивать план отчуждения. Алекс пытался заговорить и просил остаться, но слушать его, и тем более отвечать, я не стал. После обеда на третий день моего замужества замок покинула большая часть гостей. Тетка, сдержанно попрощавшись, поцеловала нас с братом и попросила переписываться с ней изредка, хотя, я думаю, что сказано это было ради приличия. Оскар с сестрой тоже отчалили, прихватив с собой пару родственников во главе с тем самым агрессивным седым дяденькой, который любил выпить и покричать про войну и Великую Германскую Империю. А к вечеру, с шумом и пафосом, уехали в Санкт-Галлен Раф и Максим, и дом вновь превратился в огромное пустое и холодное изваяние. И потянулись длинные, холодные осенние дни в одиночестве… Было неприятно признаваться себе, что без многочисленных родственничков и брата, было до безобразия скучно. Монотонные дни я, в основном, проводил в укромном месте в саду. Нежась в едва теплых лучах осеннего солнца, я брал с собой книгу и пытался насытиться последним теплом перед морозными днями. Частенько компанию мне составлял Жан. Кутаясь в уже теплый полушубок, мальчик зябко вздрагивал от ледяного ветра и засыпал прямо у меня на плече, когда мое созерцание уже почти голых деревьев и кустов затягивалось на долгое время. Было гадко на душе от того, что я толком ни с кем не разговаривал в этом доме. Меня до дрожи в руках выводило вечно доброе и иногда обеспокоенное выражения лица Томаса. Он, как голодный кот, заглядывал в глаза то сыну, то мне, в попытках выяснить, что между нами творится. Но никто из нас не давал ему ответа, потому между нами ничего и не было. Абсолютно. Поначалу Алекс забавно нервничал и бесился, как щенок, у которого забрали кость. Он таскался за мной следом и поджидал в разных местах замка, чтобы поговорить. Изъяснялся мальчишка тихо и даже жалостливо, умоляя меня, объяснить причину своего внезапного холода без причины. Он, захлебываясь чувствами, извинялся за первую совместную ночь, просил вернуться в спальню и рьяно твердил о своей любви ко мне, но я лишь отмахивался и просил его замолчать. Но юный герцог не отступал и как-то даже подговорил Жана упросить меня поговорить с ним нормально. Но я быстро понял этот заговор, ибо Жан, несмотря на свой юный возраст, не лез с ненужными расспросами ко мне, пытаясь свести с альфой. За обеденным столом все тоже молчали, молча пережевывая пищу. Изредка тишину нарушал Томас, который слишком официально интересовался нашим здоровьем или настроением, и ответы его сына были такими же сухими и односложными, как и мои. Я ощущал, как Алекс сам стал постепенно отдаляться от меня, и это давало мне новые силы и мысли, как же действовать, чтобы некогда милый и ласковый мальчишка послал меня куда-подальше и дал развод, ведь я был немеченым омегой, а потому еще имел шанс на счастливый брак. В самом начале декабря на свое 17-летие, Алекс вместо подарка выпросил у меня лишь десять минут. Но разговор, который сплошь состоял из его извинений и клятв в вечной любви, затянулся на долгий час и закончился негромким, но всё же скандалом. Праздник был испорчен. А альфа, сделав для себя кое-какие выводы, окончательно прекратил мне надоедать. В предпраздничные рождественские дни, я все чаще брал белобрысого омежку с собой и отправлялся в город, где витала особая радостная атмосфера, несмотря на войну, которая охватывала весь мир. Пресса в те дни пестрила заголовками о фронте и о призывах идти на защиту своей отчизны. И многие альфы, поддавшись подобному рвению, оставляли свои семьи, дела и дома и отправлялись за подвигами, хотя вскоре становились пушечным мясом… Газеты передавали сводки событий с поля боя, в которых оговаривались недавние события в близи Фолклендских островов. Английская эскадра, без единой потери в бою, потопила все немецкие корабли. На восточном фронте тоже без конца наносили ответные контрудары Немецкой Империи. Английские, бельгийские и все те же ненавистные всем французские войска, которые, к слову, прорвали оборону немцев в Шампани, начали общее наступление по всем границам с целью прорыва германских позиций. А немцы так были раздосадованы, что в самый канун рождества осуществили налет авиации на Лондон, с грохотом стирая столицу туманного Альбиона... И не обращая никакого внимания на неудачи собственных солдат, канцлер Германской Империи Бетман-Гольвега призывал всех не отчаиваться, бороться за свою свободу и национализм, в частности. - Гер Габриэль, - испуганно смотрел на меня Жан, когда я зачитывал ему вслух новости из «Тагес Анцайгер»*, - Мы тоже будем воевать? Мальчик был излишне обеспокоен этим и постоянно вглядывался в незнакомые знаки и символы, напечатанные на темных больших листах, ведь читать Жан не умел. - Нет, не беспокойся, - крепко взяв за руку, успокаивал я его, убеждая и себя. – Мы – соседи Германской Империи. Никто на нас не нападет. Не бойся. Но омежка не верил и жался ко мне сильнее, рассматривая прохожих, будто в каждом видел врага с оружием за спиной. В красиво убранных к Рождеству магазинах, мы купили с ним много сладостей: разного швейцарского шоколада и вкусные меренги*, также прихватили по обычному сувениру каждому из семейства Фон Ливен и большую книгу с грамотой. - Буду учить тебя читать и писать, - пояснил я широко улыбающемуся парнишке. В те праздничные будни немного радовали корявые письма брата из Санкт-Галлена. В них он писал, как всё замечательно, какой там большой дом с прислугой и как они любят друг друга с Максимом. И почему-то мне уже не было так больно и обидно, как раньше. Зависть более не жгла мне сердце и глаза, и я от души радовался за этого чудика. А следующее письмо Рафаэля в конце марта и вовсе заставило меня смеяться. Бета жаловался на слишком холодную весну и вечно меняющееся настроение, писал, что его пугают сводки новостей в прессе, в которых излишне писали про войну. Раф боялся, что из-за упразднения всех титулов, Максима мобилизуют на фронт в его родную Германию. Он смеялся и шутил, что я теперь могу не особо переживать, ибо замужем не за герцогом, а за обычным гражданином. Брат много рассказывал о забавных соседях. Молодоя пара со странной фамилией Гильфердинг поражала бету своим беспокойством и шумом, а также количеством родившихся детишек. Раф вообще много писал про детей, а в самом конце оговорился, что, наконец, беремен и ждет меня в гости через месяц на свое 17-летие. И эта весть была одной из самых приятных за последние полгода. С Алексом наши отношения не сдвинулись ни на миллиметр. Мы по-прежнему не разговаривали друг с другом, а юноша и вовсе все чаще стал покидать замок, бывая в разъездах, осматривая свои земли или просто находясь в гостях у своих университетских друзей. И я вздыхал спокойно, ощущая себя абсолютно свободным пусть и на некоторое время. Томас не требовал, а лишь изредка просил меня быть чуть мягче к уже очерствевшему ко мне мужу, но я пропускал все мимо ушей, не желая вникать в суть проблемы. Младший Фон Ливен за то время, что я был с ним, немного подрос и стал чуточку шире в плечах. Но это было так незаметно, что я не обратил бы на это никакого внимания, если бы об этом не затрещала Марта, которая неожиданно пожаловала к нам в дом вместе с Оскаром, который был облачен в военную форму. Тагес Анцайгер* - популярная швейцарская газета. Меренги* - национальные сладости из взбитых белков, аналог безе