Обида

Быть может, только потому вновь и вновь возникают войны, что один никогда не может до конца почувствовать, как страдает другой. Э.М. Ремарк И дом неожиданно наполнился шумом и разговорами, возвращая улыбку на лица Томаса и Алекса. Я же посчитал визит незваных гостей за удачу. Фон Ливены отвлекались, утопая в заботах, а вскоре, и вовсе перестали меня замечать. Юный альфа проводил все свое свободное время с Фон Штраубе. Они много гуляли и дискутировали на военные и медицинские темы. Марта же хвостом ходила за моим свекром, рассказывая о предстоящей поездке куда-то за границу к дальним родственникам, подальше от войны и прочих проблем. А я, не теряя времени, принялся обучать Жана всему, что знал сам. Вначале мы освоили азбуку, правописание и чтение по слогам, а после занялись арифметикой и прочими естественными науками. С головой погружаясь в эти занятия, я практически не думал ни о чем. Голова была пустой, и лишь изредка я размышлял, как вскоре поеду к брату и полностью окунусь в суматоху с беременным Рафом и будущим малышом. А Жан, к слову, оказался на редкость сообразительным ребенком. Все реже я сталкивался с мужем, а когда случайно приходилось быть в его обществе, то мурашки шли по коже от того, как пристально он сверлил меня своими голубыми глазами. И в эти секунды тяжесть его взгляда ничуть не уступала угрюмому выражению лица Оскара. Зима в этом году затянулась надолго, а теплее стало лишь в конце марта. Прекрасная альпийская природа, поражающая своим уютом и сочной зеленью, окончательно проснулась лишь ко второму месяцу зимы. Количество альф, мобилизованных на границы с соседними воюющими странами, заметно увеличилось, и это было заметно в каждом доме. Жан был огорчен тем, что вскоре я планировал переезд к брату. Его пугало тесное соседство с Максимом, и мальчик в последние дни был хмурым и рассеянным. Я понимал, что глупо идти на поводу у прислуги, но когда Жан попросил сопроводить Фрау Марту, я дал согласие, и все остались довольными. Оскар не особо был рад такой идее, но и отпускать младшую сестру в полном одиночестве мужчине не хотелось. А на следующий день после отъезда Марты в дальнее путешествие, а Оскара на фронт - к нам в дом пожаловал странный бета. Маркус Дель Боско – был самым лучшим художником в округе. Этот шумный итальянец, с забавным акцентом, постоянно шутил и поднимал нам настроение, несмотря на гнетущую обстановку в замке. Как оказалось позже, Томас пригласил его для написания семейного портрета. Мне было не понять подобной прихоти свекра, и было неловко перед людьми. Пока одни проливали кровь за нас, умирая от голода и холода, мы, сытые и счастливые, позировали перед портретистом. - Это традиция не должна быть нарушена. Пройдет время – закончится война, а потомки должны знать и чтить своих предков, - спокойно отвечал мне Томас, указывая на многочисленные полотна, развешанные в главном холле. И за эту беспечность хотелось и вовсе поснимать картины и спрятать куда-нибудь в чулан. Каждый день с 10 утра и до самого обеда мне приходилось пересекаться с Алексом, позируя перед Маркусом. Брюнет даже глаз не поднимал на меня, показывая всем свое безразличие. К слову, и взгляд его был какой-то пустой и уже не такой жизнерадостный, как раньше. Было не по себе от мысли, что виновником всему был я, и только я. Маркус был на редкость бестактным и разговорчивым художником, но дело свое знал отменно. Изо дня в день, вырисовывая по аккуратным линиям и тонким штрихам, на полотне, уже спустя неделю его упорных работ, стали проявляться контуры фигуры Алекса, меня, красного кресла и мирно сидящего на моих руках Тиля. Мужчина постоянно отвешивал комплименты в мой адрес, поправляя свои черные волосы, убранные в высокий хвост и потирая тонкие усики, словно, каждый раз убеждаясь, на месте ли они. Алексу подобное поведение итальянца не нравилось. Даже не видя его лица, я спиной ощущал то, как он напрягался всем своим телом и излучал угрозу. В такие моменты аромат юного герцога был настолько заметен, что художник не стыдился подметить и это. Каждый день, который проходил по особому расписанию, в связи с написанием портрета, я замечал, как росло недовольство Алекса. Ему было отвратительно то ли общество беты, который работал на совесть, то ли мое. Томас буквально заставлял сына позировать, перебивая его доводы о том, что у него есть занятия и поважнее этого. То, что юноша не слушал отца и все реже находился рядом со мной, делали меня немного счастливее. Я наслаждался собственной победой, к которой шел долгих и мучительных 8 месяцев. Но до конца безразличен к альфе я не был. Однажды, проронив фразу о том, что в начале апреля я уезжаю в гости к брату, я заметил, как вздрогнул младший Фон Ливен и поджал свои бледные губы. На эту фразу он так ничего и не ответил, просто вернулся в исходное положение и с облегчением посмотрел на художника, который пообещал дописать полотно к этому времени. За последние несколько недель до отъезда меня охватило беспокойство. И дело было даже не в том, что с Алексом мои встречи сошли на «нет», и я даже стал забывать нежный голос молодого мужа, а в том, что Жан уже должен был вернуться, но его не было. Не сказать, что я особо нуждался в помощи ребенка. Течки, которые были у меня каждые несколько месяцев, протекали спокойно и не так болезненно, как в первый раз, а потому я был сам в состоянии ухаживать за собой. Обычно, просто закрывшись в комнате на несколько дней, я не впускал никого, кроме омежки, да и тот мне был нужен лишь для того, чтобы принести еды и воды. Скорее, Жана мне не хватало в духовном плане, ведь я так привык, что рядом всегда находился послушный и ласковый малыш, который всегда поможет мне действием, а не пустым словом. Спросить у Алекса о том, как я мог бы связаться с Жаном, и где он сейчас может находиться, я не решался, а, потому, ходил невеселый и рассеянный. Перед глазами то и дело стояло обеспокоенное, по-омежьи милое лицо мальчика с россыпью золотых, едва заметных веснушек, его вечно растрепанные, но такие мягкие светлые волосы и добрые наивные серые глазки. Ребенок боялся войны, взрослых альф, темноты и злых чудищ, которыми так часто пугали его местные беты-подростки в имении Фабиан. А я взял и с легкостью отпустил его вместе с этой треклятой девчонкой в большой и такой опасный мир. По идее, мы условились, что Жан проводит Марту лишь до Шаффхаузена, что граничит с Германской Империей, а дальше, передав Марту дальним родственникам Фон Штраубе, малыш в течение нескольких дней должен был прибыть домой и только тогда, вместе с ним я планировал отправляться к брату. Но шли дни, а Жан не возвращался… - Гер Габриэль сегодня такой грустный, - протяжно пропел Маркус, смакуя каждое слово и нанося очередной штрих. Портрет был почти написан, оставалось лишь несколько деталей, поэтому позировал я без мужа, который был рад освободиться от столь утомительного и нудного занятия. С лица беты не сходила улыбка, отчего в уголках его темных небольших глаз виднелся узор из легких морщинок. - Вам показалось, Гер Маркус, - нагло соврал я, не желая отвечать на вопросы назойливого итальянца. В принципе, мое состояние его не касалось, к тому же, меня бесил его странный голодный взгляд и эти масляные глаза, будто спелые оливки, которыми он пожирал меня. Но я же списывал это на его рабочий интерес. – Какие художники вам нравятся? – решил я перевести тему разговора, избавляя нас от неловкого молчания. - О, Гер Габриэль увлекается живописью? Я видел мольберт в вашем саду! - Это не мой мольберт. И всё же? - Я с ума схожу от картин в духе экспрессионизма! – воскликнул мужчина, не отвлекаясь от работы, но умудряясь жестикулировать и строить странные гримасы, - Люблю Эмиля Нольде и Оскара Кокошка. - Вы поклонник местных авторов? – подметив кивок художника, который вроде бы закончил работу, я позволил себе поменять позу и немного размять плечи, которые затекли за время, проведенное в одной и той же позе. - О, Габриэль, - уже более фамильярно обратился неугомонный Дель Боско, разворачивая портрет ко мне и подходя всё ближе. – Швейцария – это маленький рай. Здесь прекрасно всё: и омеги, - он как кот, прошел куда-то вглубь комнаты, - И природа… Обещайте мне, что на днях, мы съездим на Тунское озеро. Я бы хотел написать еще одну картину. - Обещаю, - только и мог вымолвить я, когда увидел труд мужчины, изображенный на холсте. Наши лица были настолько реалистичными, что было до жути необычно. Маркус подметил всё: и неповторимый цвет глаз Алекса, и его небольшую горбинку прямого носа и даже то, как он слегка поджимал губы, когда нервничал или был серьезным. Отдельного внимания заслуживала и та часть полотна, на которой был изображен я. Дух захватило, когда я понял, что смотрю на себя, словно в зеркало: пальцы такие же тонкие и бледные, а зеленые глаза пронзительно будут ласкать каждого, кто будет лицезреть эту красоту. - Великолепно, Гер Маркус, - я не мог подобрать нужного слова, чтобы описать то, что чувствовал, вновь и вновь подмечая все новые детали, которые были схожи с нами. Даже кот был таким реальным, что казалось, еще немного, и он спрыгнет с картины и побежит куда-нибудь прочь. - Вы тоже хорошо постарались… - шепнул итальянец, и я ощутил теплое дыхание у самого уха. Орда мурашек пронеслась по коже, а состояние зачарованности моментально испарилось, когда я понял, что Маркус сейчас неприлично близко и буквально дышит мне в ухо, касаясь кончиком своего длинного носа моих волос. Но я ничего не ощущал кроме неприязни и странного оцепенения. - Габриэль! – так низко и громко Алекс никогда не звал меня прежде. Его голос напугал нас обоих, отчего итальянец отпрыгнул от меня, как ошпаренный, натянуто улыбаясь юному герцогу. Не знаю почему, но я дико испугался парня. Фон Ливен не был рассержен, он был взбешен, но всеми силами пытался этого не показывать. Глаза лихорадочно горели, а запах альфы усилился во много раз, когда он убийственно посмотрел на художника, который заискивал перед ним, указывая в сторону готовой работы. Но Алекс даже и не думал восхищаться чудесным полотном, он просто со всей силой дернул меня за руку, уводя в сторону. - Что здесь происходит?! Я искал тебя везде, - я физически ощущал ту животную агрессию, которая исходила от этого некогда милого и робкого мальчишки. Он тащил меня по лестницам и коридорам, не разжимая стальной хватки, будто отнимая свою добычу у другого хищника, отчего всё это приводило меня в ужас, граничащий с глубоким шоком. Откуда столько силы и злости? И что он подумал, увидев меня почти в объятиях итальянца? Самое отвратительное это то, что меня беспокоили эти вопросы, хотя волновать, по идее, не должны были. Алекс успокоился и отпустил меня лишь тогда, когда мы зашли в комнату, которая служила библиотекой и кабинетом, судя по всему, принадлежащему еще Яну. - Да что на тебя нашло? – быстро приходя в себя и наступая на юношу, я принялся отчитывать его. Мне было не столько неприятно такое поведение, сколько то, что парень сейчас был больше похож на ребенка, чьей игрушкой собирался поиграть другой соседский мальчишка. - Что на меня нашло?! Габи, я ищу тебя весь божий день, чтобы сообщить новость, но ты то прячешься от меня и воротишь нос, будто я чем-то болен, то часами пропадаешь в обществе этого… извращенца. - Не веди себя, как ребенок! – скандал принимал большие размеры, а судя по тому, насколько был юноша взбешен, обычной ссорой это закончиться не должно. Но оно и к лучшему. - Да оставь ты уже при себе свои обиды по поводу моего возраста! Речь не обо мне, Габи. Жан и Марта пропали… возможно попали в плен, или еще хуже… От мысли о том, что с маленьким Жаном случилась беда, захотелось зареветь во весь голос, но я подавил внутреннюю истерику, выплескивая весь негатив на Фон Ливена. - Почему ты не предупредил меня сразу?! – вздрогнув всем телом, я развернулся к нему спиной, подойдя к огромному окну, что выходило на южную часть сада, и всматриваясь куда-то вдаль. Голова была чугунной, но я отчаянно гнал плохие мысли прочь. - Что я, по-твоему, пытался сделать?! – не остывал мальчишка, рыча и шлепая аккуратной ладонью по старому дубовому столу, - Оскар сам в отчаяние и пытается их найти, но все тщетно. Я пытался донести это до тебя, как только получил письмо, но, видимо, тебе не до этого, и общество какого-то макаронника намного важнее остального! - Ты бы мог просто позвать меня, - развернувшись, зашипел я ему в лицо, которое, несмотря на гнев, оставалось невозмутимым, - Но ты повел себя, как невоспитанное существо, разыгрывая сцены ревности на глазах у того, кто оказывал услугу твоей семье, рисуя эти дурацкие портреты! - А ты бы хотел, чтобы я прошел мимо, когда этот проходимец лапал моего мужа? – Алекс был в бешенстве от моих слов в адрес не только его, но и всей его семьи. Тело альфы напряглось, словно как у Тиля, готовящегося прыгнуть, а грудь бешено вздымалась. - О, Боги, Ал! – взвыл я так, что сам не узнал своего голоса и, слегка подняв глаза, посмотрел на мальчишку, мысленно отметив про себя, что он вырос и теперь был даже выше меня, - Я не могу не твердить о том, что ты ребенок, потому что каждое твое действие, каждое сказанное тобой слово не является взрослым! Ты вспомнил о том, что я твой муж – только тогда, когда увидел, как Маркус трогает меня?!! Да ты хуже... – но договорить я так и не смог. Запах в комнате стал невероятно густым и тяжелым. Каждая пылинка в этом неуютном кабинете сейчас была наэлектризована. Зрачки альфы сузились так, что превратились в узкие щелки, и на секунду мне показалось, что брюнет собирается отвесить мне хорошей пощечины, но произошло нечто пострашнее… - Ты и так МОЙ! Громкий рык парня. Рывок. И острые зубы прокусывают мою тонкую бледную шею. Проходит несколько долгих и мучительных секунд, прежде чем я понял, что произошло. Растерянность и злость душили меня, не позволяя что-либо сказать или даже вырваться в то время, как Алекс, тяжело дыша и не отпуская, принялся вылизывать мою шею от алых соленых капелек, целуя только что поставленную метку. - Нет… - руки отказывались слушаться, а тело стало деревянным, но даже в таком непонятном состоянии я смог оттолкнуть Фон Ливена от себя, да с такой силой, что он чуть не завалился на широкий стол, - Что ты наделал?! – моему горю не было предела, и я расплакался, как в детстве. Слезы сами брызнули из глаз, а тело начала бить крупная дрожь. Это было так на меня не похоже, но я не мог остановиться, не прекращая выкрикивать проклятия в адрес ненавистного Алекса под его тихие извинения. Было трудно смириться с мыслью, что его инстинкты, да и всю ситуацию в целом, спровоцировал лишь я, но эта чертова метка… Её было ничем не скрыть и никак не убрать. Она исчезала лишь тогда, когда умирал супруг, а потому, все мои мечты о счастливом браке рушились на глазах. Конечно, многие альфы вступали в связь с омегами, не обращая никакого внимания на какой-то укус на шее возлюбленного, но обвенчать их не бралась ни одна из церквей. Зажимая свежую рану и, сломя голову, убегая подальше от человека, которого я был готов разорвать собственными руками, я не знал, что будет дальше, но в одном я был абсолютно уверен. Даже после того, как он пометил меня насильно, я не полюблю этого избалованного мальчишку. Никогда.