Обида

Кто хочет удержать — тот теряет. Кто готов с улыбкой отпустить — того стараются удержать Э.М. Ремарк Дня два, а, может быть, и три, я не выходил из комнаты вообще. Еду мне приносили прямо в спальню, а сад, который вот-вот грозился зацвести, меня не привлекал. Пару раз ко мне стучался Томас. Его голос был встревожен, как никогда. Он просил, чтобы я простил Алекса и поговорил с ним, вероятно, полагая, что его сын сделал со мной нечто страшное. Но, услышав сквозь закрытую дверь мой ответ, о том, что я теперь меченный и не более, омега свои визиты прекратил. Первые часы метка неестественно жгла кожу. Раздирая ногтями ее сильнее, я не мог поверить в то, что теперь все мои шансы на счастливую жизнь исчезли, как последний весенний снег. Мало того, что я мучился от нежеланного брака, так теперь еще и огромный фиолетовый укус красовался на мне, лишая последних надежд. Алекс был не просто эгоистом, он стал для меня врагом номер один. Если раньше я заставлял себя не разговаривать с ним, то сейчас я каждой клеточкой своего тела желал этому мальчишке пережить все то, что пережил я. Чувствуя себя разбито и подавленно, я готов был впасть в депрессию и утонуть в собственных переживаниях, но неожиданно открылось второе дыхание, и я, перевернув комнату вверх дном, принялся собирать вещи. Решив для себя, что я больше не могу находиться в этом доме среди этих людей, дожидаясь Жана, я планировал ехать в Санкт-Галлен в конце недели. Вечером того же дня я пересилил себя и спустился к ужину. Было странным наблюдать родные лица, которые, увидев меня, ничуть не удивились, будто давно привыкнув к моим истерикам. Томас тепло улыбнулся, а его сын и вовсе не посмотрел на меня. Я сильно ошибался, предполагая увидеть альфу с взглядом, полным раскаяния и мольбы, но юноша не посчитал нужным оторваться от еды. Младший Фон Ливен был как собака на сене. Понимая свое положение и то, что я никогда не полюблю его, он пометил меня, дабы мучения его были не в одиночестве. И после этого он утверждал, что не ребенок? Проклятье! Но больше удивило даже не это, а то, что гиперактивный Маркус продолжал находиться в нашем доме. - О! Габриэль! Как вы? Как ваше здоровье? Мы уже, было, стали нервничать, пока вы "болели", - и бета улыбнулся так гадко и неестественно, что захотелось выколоть его черные похотливые глаза вилкой, ведь, говоря о "болезни", он имел в виду течку. - Я не был болен, а вот то, что вы до сих пор пользуетесь нашим гостеприимством - немного смущает меня. - Габриэль! - тут же одернул меня Томас, отложивший в сторону столовые приборы и с укором посматривая на меня. - Гер Дель Боско ждал вашего выздоровления, чтобы съездить на озеро. Единственный, кого не трогала беседа - был Алекс, безразлично пережевавший сочную отбивную и заедая всё это свежим хлебом. Он не смотрел никуда, кроме своей тарелки, и складывалось ощущение, будто юноша находился в другом месте. Слова свекра немного отрезвили меня, освежая память. Ведь я, в самом деле, обещал этому итальянцу… - Прошу простить, - с трудом выдавил я из себя. - Завтра я смогу показать вам всю красоту Туна. - О! Габриэль! – бета раскинул руки, широко улыбаясь, а его постоянное обращение ко мне «о, Габриэль» сидело где-то в печенках. – Вы сделали мне подарок. Для меня будет счастьем писать картину, наслаждаясь вашим обществом, - Маркус заерзал на месте, предвкушая что-то особенное. Не хотелось даже представлять, о чем сейчас думал этот иностранец. Мало того, что меня не особо привлекали беты средних лет, так еще его поведение заставляло меня сто раз подумать, прежде чем нужно было давать ответ. Дель Боско снова воскликнул, напевая какие-то комплимент в адрес ужина и дома в целом, но его бесцеремонно прервал альфа, резко выходя из коматозного состояния: - Никакое общество вам, дорогой Маркус, не светит. А на озеро мы отправимся всей семьей. И даже дышать стало чуточку легче, несмотря на то, что заступался за меня не менее ненавистный мне Алекс. Он вообще пугал меня своей апатией и странным поведением, будто за те дни, пока я сидел в заточении, этот человек успел постареть, при этом оставаясь юношей... Сейчас он, как никогда, был похож на вечно унылого Фон Штраубе, показывая всем видом, как он оскорблен. Вот только чем именно - мне было не понять! Кто и должен был обижаться и вести себя так – так это я, и только я. Выходя из обеденного зала, я заметил, что наш портрет на стену так и не повесили. Может, было и к лучшему: не хотелось, чтобы кто-нибудь через несколько сотен лет знал, что я вышел замуж не за альфу, а за щуплого тщедушного ребенка, который, к тому же, умудрился меня пометить. - Алекс сказал, что портрет написан безобразно и запретил вешать это, дабы не позориться перед предками, - покачав головой, пояснил Томас, увидев, как я внимательно пытался найти новый холст. И я не знал радоваться мне этому событию или нет. Утром следующего дня было настолько тепло, что о зимней, плотной верхней одежде можно было забыть. Даже в легком весеннем плаще было жарко и неуютно, и я постоянно то расстегивал, то застегивал его, чтобы не простудиться, ведь скоро мне предстояла не ближняя дорога. Томас тоже был облачён в лёгкий серый плащ и без конца интересовался у сына, не замерз ли он в своем двубортном черном френче, ибо апрельская теплая погода не нравилась омеге. За эту неделю все, что так долго дремало под холодными зимними снегами, очнулось. Снег лежал лишь на альпийских верхушках. Горожане, как муравьи, повыползали из своих домов и суетились всюду. Деревья еще не цвели, но набухшие почки говорили о скорых нежных цветах и сочной листве. Парк, что находился возле Тунского озера, был переполнен людьми, как никогда. Молодых пар в округе было все меньше, и это с горечью напоминало о том, что мы живем во время Великой Войны. Тревоги вокруг не ощущалось, несмотря на то, что совсем рядом происходили ужасные вещи. Наша страна была, словно, на другой планете, которая жила своей собственной жизнью, отчаянно закрывая глаза на разруху и беды своих соседей. Спустившись вниз, ближе к водной чистой глади, где умиротворенно плавали утки, мы расположились прямо напротив озера. Неподалеку прогуливалась пожилая пара вместе с английским догом, чуть поодаль, рядом с большой ивой, ветви которой тонули в воде, резвилась шумная компания местных ребятишек, которые, заприметив Алекса и Томаса, хором поприветствовали их, поклонившись. Маркус воскликнул в своей обычной манере, жадно рассматривая потрясающую природу, скользя своими черными глазами то по голубой глади, то по милым мостикам, тянущимся от одного берега к другому. - Che bellezza, questo splendido!!!* - не мог угомониться художник, переходя на итальянский, быстро раскидывая мольберт и доставая краски. Невысокий и забавный бета с тонким черным хвостом выглядел счастливо и немного растерянно, и мне, как никогда, было приятно наблюдать радость, пусть и не свою. Томас присел на скамью, подставляя худое лицо первым теплым лучам солнца. На нем тоже играло какое-то спокойствие со сладкими нотками наслаждения. Алекс же, как назло, ушел в тень, еще не распустившегося, дуба и наблюдал за нами с таким выражением лица, будто его вывели на дневной моцион из заточения. Юношу не радовало ни солнце, ни теплая погода. В своей скорбной темной одежде и с не менее мрачным выражением лица, он был похож на огромную черную кляксу в этом парке, дышащим жизнью и красотой. Когда наши взгляды пересеклись, я случайно коснулся метки, которая отдавала противной тянущей болью. Укус уже пожелтел, превращаясь из огромного фиолетового синяка в некое подобие шрама. Алекс противно и самодовольно хмыкнул, рассматривая меня и вызывая шквал эмоций. Но я не стал ничего отвечать. Просто повернулся к нему спиной и принялся созерцать всю ту красоту, которая окружала меня. Многие люди не ценили этого или просто не могли понять, как им повезло жить именно в этом, столь спокойном и красивом месте, а мне же просто доставляло удовольствие чувствовать кожей теплое дуновение апрельского ветра, вдыхать свежесть, исходящую от чистого озера, разглядывать, как солнце задорно играется с блестящей гладью. Отгоняя подальше все мысли о своей унылой жизни, я полной грудью вдыхал чистый, но еще прохладный воздух, от которого немного кружилась голова. Я запретил себе думать о плохом, хотя бы на день. Внимательно наблюдая за Маркусом, который уже делал первые яркие мазки на холсте, макая длинную кисть то в небольшую лохань с водой, то в яркую краску, выдавленную из тюбика, я представлял, насколько красив Санкт-Галлен, и каким забавным будет выглядеть беременный Рафаэль. Хотя срок у брата был совсем маленький, я воображал его располневшим шариком, передвигающимся по огромному дому, как утка. Тихо всхлипнув от смеха, я закрыл ладонью рот, не прекращая воображать себе недовольного всем брюхатого бету и его златоволосого мужа, который, наверняка, уже имел в любовниках молодого и стройного омежку. А тем временем на холсте уже отчетливо виднелось и голубое озеро, и упитанные утки, и часть ясного весеннего неба, как вдруг… детский крик оглушил всех нас… Ребенок кричал так громко, что закладывало уши, а источник шума, казалось, был повсюду. Все напряглись и засуетились так, будто услышали военную сирену, но никто не мог понять, в чем же дело, пока кто-то из ребят, что резвились неподалеку, не крикнули: - Там! В воде! Этого было достаточно для того, чтобы в доли секунды все обратили внимание на мальчика, кричащего изо всех сил и беспомощно барахтающегося в холодной воде озера. Оцепенение сковало многих. Было противно ощущать себя одним из зевак, что стояли просто с открытым ртом и широкими глазами, не решаясь сдвинуться с места и помочь тонущему малышу. Кто-то из мужчин, кто ранее мирно прогуливались неподалеку, бросились к озеру и уже по пути скидывал одежду, готовясь к решительным действиям, но Алекс опередил всех… Подобно ветру, он сорвался с места, крича мальчику, чтобы тот барахтался изо всех сил и попытался ухватиться за ветку плакучей ивы, с которой он так неудачно свалился в воду. Срывая с себя френч и жилет, герцог остался лишь в одной черной рубашке и, не раздумывая, прыгнул в воду. Фонтан из разноцветных брызг взмыл в воздух, а на воде появились сильные волны и густая пена, в то время, как Фон Ливен стремительно двинулся к утопающему. Люди ахали и крутились рядом, наблюдая за столь необычной сценой. Томас подбежал к самому берегу и что-то начал кричать сыну, Маркус нервно запричитал, суетясь между нами. Шум был со всех сторон, отдаваясь неприятной тяжестью в голове. Дышать стало трудно, будто сейчас в ледяной воде находился не мальчик, а я. Страх сковал мое тело, да так, что и мыслить было трудно, не то, что двигаться. Я боялся… боялся, что Алекс не успеет. Боялся, что мальчик утонет раньше, чем его доставят на берег. Боялся, что мой юный муж сам не сможет доплыть… и от последней мысли метка начинала гореть, а кровь стыла в жилах. И мысли о свободе уже не казались мне столь сладкими и желанными. Я ненавидел свой брак, но такой смерти герцогу не желал никогда. - Бен! – истошно звал мальчишку Алекс, подплывая все ближе к, уже слабо трепыхающемуся, подростку. Черные волосы альфы облепили его мокрое и излишне бледное лицо. – Держись, Бен! Еще немного, малыш! Мальчик уже не так громко кричал, чаще кашляя и всхлипывая от паники, а народу тем временем становилось еще больше. Кто-то судачил о том, что вода в озере ледяная, кто-то предположил и вовсе, что им не спастись. От последних слов стало не по себе на столько, что я, подбежав к Томасу, беззвучно затрясся всем телом в панике, которую можно было ощутить в воздухе, который пропитался запахом альфы. Хотелось тоже кричать или хотя бы плакать, но я забывал дышать, не говоря уже о чем-то ином. Томас внимательно следил за сыном, цепляясь за свою грудь и что-то неразборчиво шепча себе под нос. Лишь спустя мгновение я разобрал слова молитвы. И, закрыв глаза, я тоже попытался вспомнить священные слова, но ничего не выходило… А тем временем, голоса стали все громче, зеваки засуетились сильнее, и на берег, кашляя и рвано вдыхая, слабо плетясь, вышел альфа с ребенком. - Помо… помо-ги-те, Гер…. – не мог успокоиться мальчик, без конца выплевывая воду, вздрагивая и хватаясь за все подряд. Лицо ребенка было перекошено от ужаса и зареванно так, что была не ясна причина такого неестественного румянца. Алекс же сам тяжело дышал. Вода ручьем стекала по худощавому телу, а с одежды рекой лилась на зеленую траву. Альфа был взволнован, в его голубых глазах отчетливо читался страх, но он держался из последних сил, не поддаваясь всеобщей панике. - Разойдитесь! – крикнул всем брюнет, дрожа от холода и люди послушно стали освобождать пространство, пока герцог что-то шептал ребенку, укладывая его на свое колено животом вниз. Щеки Алекса залил лиловый румянец, как после морозной прогулки, а губы посинели так, что он едва попадал зубом на зуб. Но он был так увлечен, что даже не позволил Томасу накинуть на себя теплую одежду, все также оставаясь в мокрых тряпках. Мальчик, не прекращая реветь, выплевывал много воды, которой успел нахлебаться за все это время, а издали уже были слышны крики женщины, которая со всех ног мчался к своему малышу. Вокруг послышались возгласы о том, как хорошо, что вокруг еще остались такие люди, как герцог, а мать мальчика, крепко обнимая сына, буквально валялась в ногах альфы, благодаря и рыдая, похлеще собственного ребенка. Не сказать, что день был бесповоротно испорчен, но трясло меня от пережитого и увиденного в течение всей дороги, вплоть до самого замка. Спустя день, замок покинул Маркус, а через два дня я должен был отправляться в Санкт-Галлен, но Алекс не приходил в сознание… Тем днем, по прибытии в дом, состояние юного герцога ухудшилось и он слег с жаром. Гер Шульман – лучший доктор в округе - тут же примчался к нам и, закрыв дверь комнаты, где лежал Алекс, просидел долгих сорок минут. Внимательно обследовав парня, напоив его каким-то настоем и приложив к его лбу компресс, Шульман сообщил нам, что герцог, вследствие длительного пребывания в воде и переохлаждения, болен пневмонией. Он назначил комплекс лечения, и пока объяснял встревоженному Томасу, когда и какие порошки необходимо давать парню, попросил меня лишний раз не беспокоить мужа. И я послушался. Те дни, что я искоса наблюдал за свекром, который был озабочен лишь сыном, я проводил наедине с собой. Особая тяжесть грузом падала на мое сердце. И дело было даже не в том, что инициатором злосчастной прогулки оказался я, напротив, не будь там Алекса, эта история могла закончиться, куда более трагично. Дело было в том, что я до жути боялся ухудшения здоровья альфы, ведь тогда я бы не смог сказать ему… сказать ему, что сожалею о многом. Во мне боролось два чувства. Гордость подавляла жалость, приказывая мне собирать вещи и бежать из дома, пока есть возможность. А жалость твердила о том, что непременно достучится до своей соседки «совести», и уж тогда не будет спасения никому. Вечером того же дня приходила та женщина со своим горе-мальчишкой, который выглядел здоровым и веселым. Они искали встреч со своим спасителем и сильно огорчились, узнав о том, что герцог «немного приболел». Не хотелось расстраивать и без того испуганных людей, а потому, пришлось нагло врать, пряча уставшие глаза. Через день Томас сообщил, что Алекс пришел в себя, а еще спустя день мне разрешили навестить его. Руки тряслись так, будто я шел на какую-то важную встречу с незнакомцем, но вскоре я понял, что это было вовсе не волнение, а страх перед будущим. Ведь мне предстоял тяжелый разговор с мужем. На большой белой кровати, не открывая глаз, лежал болезненно бледный альфа. Дыхание его было тяжелым и хриплым, а черные длинные ресницы едва дрожали на точеном лице. Юноша был спокоен и красив, как никогда, и на секунду, я подумал о том, что люди, порой, сами виноваты в своих бедах. Будь Алекс не таким упрямым и настойчивым, он бы отказался от меня с самого начала, взял бы в мужья нежного и порядочного омегу, и все бы у них было хорошо. Но нет… Алекс предпочел меня, и что из этого вышло? - Зачем ты пришел? – с глухим свистом спросил парень, медленно открывая свои голубые глаза и давя в себе кашель. На нем была обычная белая хлопковая рубашка, которая сливалась с постелью и алебастровой кожей. От этого больного и холодного голоса захотелось спрятаться, но бежать было некуда. Подойдя к окну, я попытался встать так, чтобы не смотреть ему в глаза, но видеть лицо мужа, которое сейчас не выражало ничего, кроме безразличия. Не дождавшись ответа, с тихим хрипом втянув воздух в больные легкие, Фон Ливен зашелся в приступе кашля, прикрывая рот худой рукой и присаживаясь на подушку. Было видно, как тяжело ему давался каждый звук и каждое слово, но тяжелее всего было именно мне. Фраза о том, что мне нужно уехать к брату застряла где-то в пересохшем горле. - Что с Беном? – уже более мягче, но измученно спросил он. - С мальчиком все хорошо. Он приходил с матерью и просил встречи с тобой, но я попросил их зайти позже. Брюнет ничего не ответил, лишь убрал несколько черных прядей, которые закрывали его, медленно краснеющее лицо от жара. Повисла неловкое молчание, которое пришлось разбить вопросом. - Ал… - позвал я его именно так, как он не любил, но продолжал упорно называть меня «Габи», будто не слышав моего возмущения, - Ты… не раздумывая бросился спасать этого ребенка. Ты знал его? Я не мог спросить по-другому, хотя в голове крутилось лишь: «зачем ТЫ бросился спасать». Знаю, я размышлял как последний трус, но в подобные моменты, я бы предпочел побыть в роли зеваки… Фон Ливен медленно повернул голову и все же поймал мой растерянный взгляд, по привычке поджимая губы и как бы отвечая мне: «а кто, если не я», но альфа не был похож на героя, или просто я не хотел в это верить. - Отец Бена был обычным сапожником, который спас меня. Однажды в детстве я играл в саду и упал в старый глубокий колодец. Если бы не он… - герцог запнулся, громко кашляя вновь, с трудом вдыхая воздух, - Если бы не он, то я бы вряд ли выжил. Я просто отплатил добром за добро. Мир для меня переворачивался сотни раз подряд, в мгновение ока меняя представление о хилом и избалованном мальчишке, который, как оказалось, был не таким уж хилым и избалованным. Передо мной, в своей постели лежал юноша, который был героем, безвозмездно совершая то, на что бы другие не решились даже за большое вознаграждение. Но всё же, для меня он по-прежнему оставался милым, робким мальчиком, которого мне было жаль. Внезапно охватившее меня, не знакомое ранее чувство, заставило присесть на край кровати и обнять подростка, но неожиданно, прикрыв глаза, Алекс проговорил: - Не трогай меня… Это было куда хуже нежеланного укуса или даже хлесткой пощечины… Сердце пропустило несколько ударов, после чего забилось в два раза быстрее, а во рту я отчетливо ощутил вкус горечи, когда я вновь осмелился посмотреть на Алекса. И это была не обида, которая душила и заставляла меня ненавидеть всех вокруг. В глазах альфы читалось такое презрение ко мне, что хотелось выть от безысходности. Отшатнувшись назад, я встал на ноги, непонимающе рассматривая больного, который без единой эмоции смотрел на меня. Некогда милый мальчик, который с замиранием сердца всегда тянулся ко мне, в поисках новой порции ласки, сейчас был похож на кусок бесчувственной глыбы. С трудом переборов желание взяться за эти худые и острые плечи и хорошенько встряхнуть брюнета, я все пытался вымолвить хоть слово, но в итоге выходило лишь рваное дыхание, будто болен был и я тоже. - И не смотри на меня так, будто я при смерти. Это всего лишь пневмония, - продолжил Алекс, не сводя с меня взгляда. Было в нем что-то такое, из-за чего хотелось, несмотря ни на что, пойти против его приказа и всё же обнять. Но я не мог идти против своей гордости и прочих принципов, а потому, просто замер на месте, постепенно врастая в пол. - Ал, я всего лишь хотел… - Ты всего лишь хотел меня пожалеть. Пожалеть, как жалеют детей. А мне была нужна только твоя любовь, Габи, и больше ничего. Я всегда считал тебя умным и духовно богатым омегой, но все это было иллюзией, - парень запнулся, ссутулившись и покусывая бледную губу, словно каждое слово тяжело давалось ему не из-за болезни вовсе. – Ты смотрел на меня и в то же время был слеп. Подмечал только то, что было на мне внешне… - Нет! Ал, это не так! - Именно так. Тебе не было интересно, что я реально ощущаю. Какой цвет люблю, какие читаю книжки, и почему мне так нравиться рисовать Тиля… Тебе было наплевать… Правда не то, что резала мои глаза, она выедала их, заставляя задыхаться в собственном стыде. Да, я был таким. Да, я такой, но ведь я ничего не обещал ему! - Вспомни, что я тебе сказал перед свадьбой?! Я ведь говорил, что мы будем страдать оба! – это было глупо, но даже в подобной ситуации хотелось оправдаться. И я делал это неумело, постепенно отходя к двери, словно, выискивая удачный момент, чтобы сбежать отсюда. - Это уже неважно… Уже ничего не важно. Я бы хотел извиниться перед тобой из-за того, что без твоего согласия поставил тебе метку. Мне не нужно было так делать. - Я не злюсь, я только… - И ты можешь ехать к своему брату. Я отпускаю тебя. От последних слов, что-то зашумело в ушах, освобождая меня от лишних слов, которыми я и так излишне насорил в этой комнате перед молодым мужем. Я был растерян и одновременно осчастливлен тем, что альфа отпускал меня с миром и без скандала, но было в его словах что-то горькое и отчаянное, из-за чего хотелось разом поменять все планы. - Алекс, я могу остаться, если тебе нужна помощь, - я говорил очень быстро, все еще не решаясь подойти ближе. Такой щедрый подарок альфы сбивал меня с толку, и я нес явную чушь, ведь оставаться рядом я не желал. - Всё, что мне было нужно от тебя – твоя любовь, - он с мольбой посмотрел на меня, отворачиваясь в сторону, - И если то, что ты сейчас чувствуешь не жалость, то можешь остаться. Но если это не так – прошу, уходи… И я ушел. Нет, выбежал. Как трус. Как негодяй. Я бежал по длинным холодным коридорам, опьяненный своей ново-обретенной свободой, щедро приправленной кислотной мукой совести. Алекс, как никогда, одним словом описал то, что я испытывал к нему. И слово это было - "жалость"… Я был честен с ним. Я был честен с собой, поэтому, едва услышав хриплый голос герцога о том, что я могу идти – я ушел. Я добился. Я выиграл неравный бой, но отчего-то счастлив не был ни на йоту…. Che bellezza, questo splendido!!!* - от итал. Превосходно, какая красота!