Обида

Самое правильное при расставании — уйти Э.М. Ремарк Безусловно, оглядываясь назад, я понимал, что мне не нужно было делать многих вещей, которые я совершал в этом доме. Но, получив такую желанную свободу, я, напрочь, позабыл обо всем. В моей голове уже крутились яркие и немыслимые события из будущей жизни, в которой у меня будет альфа моей мечты и счастливая семья. Пакуя вещи и прочие безделушки, которыми я обзавелся за последние несколько месяцев, я вспоминал маленького Жана, который всё никак не возвращался. И от этих мыслей становилось не по себе. Но, времени ждать малыша у меня не было, поэтому, как только пожитки были собраны, я отдал распоряжение о том, что утром следующего дня отправляюсь в путь. На следующий день перед самым отъездом в Санкт-Галлен, я безуспешно искал Томаса. Требовалось сообщить ему о своем решении. Прощаться с Алексом я не решился. Обогнув верхние этажи замка и столовый зал, я понял, что омега может быть у сына, но вновь показываться на глаза мужу я не желал. Пересиливая себя и мысленно убеждая в том, что мне необходимо попросить кое о чем свекра, я незаметно остановился возле приоткрытой двери герцога. Было тихо. И даже весенняя капель звучала еле слышно и приглушенно. Заглянув в помещение, я понял, что юноша, почувствовав себя лучше, покинул свое мнимое заточение. Свежим запахом альфы были пропитаны стены и мебель. На столе был легкий беспорядок, а кровать была не застелена. Угол белоснежного накрахмаленного одеяла кокетливо призывал меня. И я сел. Не знаю, что двигало мною тогда, но я едва сдерживался, дабы не уткнуться в еще теплую измятую подушку парня и не начать судорожно вдыхать его запах. По телу прошелся заряд, а внизу живота сладко потянуло. Подскакивая на ноги, как ужаленный, я пытался восстановить собственное дыхание, и отогнать, непонятно откуда взявшееся наваждения. Я не должен был идти на поводу у инстинктов, поэтому, быстро сориентировавшись, прошел к массивному столу в поисках бумаги и чернилицы. Нужно было оставить записку Томасу с просьбой сообщить мне, если на днях вернется Жан. Со скрипом открыв ящик стола, я запутался в своих мыслях, несколько раз споткнулся и просто забыл, что искал…. В самом дальнем углу импровизированной кладовой лежал небольшой, но плотный лист бумаги, на котором черным карандашом был нарисован мой портрет. Себя я узнал сразу, и сходство были на лицо. Изображая меня на бумаге, младший Фон Ливен, немного приукрашивал, делая из меня само совершенство. Отложив лист в сторону, рядом я обнаружил собственную заколку в виде стрекозы… Тяжело вздохнув, я взял украшение и покрутил в руке. На свету прозрачное цветное брюшко насекомого переливалось всеми оттенками зеленого: от темно-изумрудного до светлой сочной зелени. Внезапно вспомнился тот день, когда Алекс, еще веселый и не знающий мук любви, украл мой первый поцелуй и эту самую заколку. Казалось, это было так давно, что я вдруг почувствовал себя невероятно старым и истощенным изнутри. Если бы только мы встретились с этим мальчиком при других обстоятельствах… Ощущая неприятный осадок на душе, я уже, было, приготовился к самобичеванию, но мой внутренний монолог прервали шаги за дверью. Я как нашкодивший ребенок, испугался так, что не знал куда спрятаться и бежать. Резко застыв на месте и с грохотом задвигая ящик стола, я с облегчением вздохнул, увидев в дверях Томаса. Омега был подавлен и расстроен настолько, что даже не пытался тепло улыбаться, как делал это обычно. Тяжелая болезнь сына и недавние события вымотали его. Устало посмотрев, он скользнул взглядом по моему телу, теплому дорожному сюртуку, а после заглянул прямо в глаза. И этот его взгляд, полный мольбы и отчаяния пытался мне прокричать о многом. Но я… не смог вынести этого и минуты, срываясь куда-то с места. - Я все знаю, Габриэль, - он встал так, что преграждал выход из комнаты, но вряд ли бы ему хватило смелости запереть меня. – Прошу тебя, не уезжай. - Томас, вы не можете меня понять. Если не сейчас, то потом я уж точно не смогу… - Габриэль, я умоляю тебя, останься. Александр… он не сможет без тебя. Ты ему нужен сейчас как никто другой, - омега не хотел отступать, но и не давил, отчего было еще хуже. Закричать или кинуть в него грубым словом для меня было низостью. Но все же, как ни крути, он думал только о благополучии собственного сына. Подходя к мужчине вплотную, я еще раз взглянул в его темные глаза, в которых читалась неприкрытая паника, но я уже принял решение. Я ведь так долго шел к этому… - Я понимаю вас, - мой голос дрогнул, - Вы всеми силами будете бороться за счастье вашего сына, но я не смогу жить так дальше. Кто подумает обо мне, если не я сам?! Это я вас прошу… не держите на меня зла. Я сам не хотел всего этого, но Ал… Алекс сам отпускает меня. Так, правда, будет лучше. Вот, - дрожа всем телом, я сунул руку в карман и, нащупав небольшую бумажку, протянул Томасу, - Это адрес в Санкт-Галлене. Пожалуйста, дайте мне знать, когда вернется Жан. Мужчине нечего было ответить, он лишь поспешил спрятать листок с моим корявым почерком и посмотреть мне вслед. - Не прощайся с ним, Габи. Он всё еще думает, что ты останешься… Конец фразы свёкра я уже не расслышал, так как со всех ног мчался по лестнице вниз, где меня уже ждала машина и все мои вещи. Останавливаясь на полпути в почти цветущем дворе перед самой дверью автомобиля, что-то заставило меня обернуться, дабы мысленно попрощаться с замком. На втором этаже из окна обеденного зала, взглядом, полным грусти, меня провожал Алекс… Приложив худую ладонь к стеклу, он, то ли хотел мне помахать, то ли просто пытался рассмотреть и запомнить мой силуэт напоследок. Но я лишил его даже этого, быстро нырнув в машину. Командуя шоферу, я закрыл руками лицо, беззвучно заходясь в истерике. * * * Санкт-Галлен находился в 240 км от Туна, а путь, который окончательно вымотал меня, лежал через большие города, такие как Берн, Цюрих и Винтертур. Всю дорогу я закрывал глаза и отчаянно пытался уснуть, но вместо сна передо мной то и дело возникал образ Алекса, смотрящего на меня из большого окна… Рафаэль ничуть не изменился. Казалось, его не меняла ни беременность, ни новый дом, ни даже то, что находясь на железнодорожном вокзале среди людей, он продолжал кричать от радости и виснуть на мне. Я был тоже безгранично рад приезду сюда, но выразить это так, как делал он, я просто не мог. Встречала меня молодая семья с почестями, будто особо важного гостя. Максим немного похудел и отрезал свою золотистую шевелюру, отчего, стал казаться мужественнее и еще привлекательнее, Раф же, наоборот, поправился, но это нисколько не портило вечно радостного бету. Срок у брата был ничтожно мал, а, потому, сквозь весеннее пальто животик его не проглядывался. Пока мы ехали в имение Максима, Раф без умолку рассказывал, как им тут хорошо живется, постоянно что-то переспрашивал у мужа, который в это время искоса поглядывал на меня. Не знаю, что между ними происходило за все это время, но нынешний молчаливый Макс без прежнего лоска, нравился мне гораздо больше. Они представляли собой счастливую семью, в которой альфа пытался показать всем свою важность и главенство, но на самом деле руководил всем парадом – омега, который жадно следил за лукавым взглядом мужа и тот же начинал злиться, ревнуя ко всем подряд. Брат больше не видел во мне той угрозы, которая мерещилась ему, когда мы только-только вступали в брак, и я был счастлив этому. Максим же, не особо был счастлив видеть меня, то ли боясь сорваться и переключиться с мужа на его брата, то ли просто не особо жалуя таких гостей как я. Для себя же, главной целью я обозначил помощь бете при родах и воспитание будущего ребенка. Конечно, подобная роль няньки в семье счастливого родственника не радовала меня, но я не был разведен, да и с мужем я жить не собирался. Оставался лишь последний вариант – жить в этой семье и хоть как-то постараться устроить свою жизнь. Санкт-Галлен был прекрасным городом – сердцем восточной Швейцарии. Я ошибался, полагая, что Тун несравнимо красив, ведь Санкт-Галлен ничуть не уступал своему дальнему соседу. Расположившись в долине реки Штайнах, впадающей в Боденское озеро, населенный пункт просто дышал жизнью и энергией, несмотря на то, что совсем рядом через озеро находилась южная часть воинственной Германской Империи. Было странным подмечать то, что большинство зданий строились на дубовых сваях, а улицы были буквально усыпаны множеством лестниц, которые, огибая дома, тянулись к возвышенностям Ройзенберг и Фройденберг. Проехав мимо средневековой огромной монастырской церкви в стиле барокко и, обогнув историческую часть города, украшенную эркерами и резьбой по дереву, мы свернули на широкую центральную улицу, где располагалось здание, фантастического строения. - Это крытый бассейн, - тут же защебетал Рафаэль, заметив то, как я разглядывал здание, - Его недавно построил Франсуа Эннибик. Слышал о таком? Отрицательно покачав головой, я отметил про себя, что архитектор-то был француз и, тихо улыбнувшись про себя, принялся дальше рассматривать город. Погода здесь была холоднее, чем в Туне. Дул несильный, но морозный ветер, а кое-где даже лежал снег, хотя на календаре было начало апреля. При мысли о весеннем месяце, я ненароком вспомнил про скорое День Рождения Рафа. Подарок брату я уже купил – сапфировые серьги обязательно понравятся бете, любящему подобные штучки. Имение семьи Фон Ливен представляло собой огромный особняк, расположенный за чертой исторического города. Дом был нестарым, но величественным и излишне пустым, а Максим постоянно приговаривал, что скоро здесь буду слышен топот и смех малышей. И от его слов становилось тепло. Я был искренне счастлив, что хоть кто-то из нас обрел нормальную семью. В тот же вечер за праздничным ужином я познакомился с шумными соседями, о которых мне писал брат. Гильфердинги были обычной рабочей парой с кучей маленьких вечно плачущих детей. Отец семейства – невысокий темноволосый альфа Густав был немцем из среднего класса и работающим учителем в народной городской школе, преподавая точные науки. Его жена – Гертруда – неказистой и такой же маленькой еврейкой, всю жизнь прожившей в сиротском приюте. На вид они были неприметной парой, если не брать в расчет тот факт, что жили они в огромном доме по соседству. По рассказам альфы дом им остался по наследству от дальнего родственника, а плодовитость жены – дар Богов. Признаться честно, за дар я это никогда не считал, а подметив то, как безалаберно и неответственно девушка подходила к воспитанию своих малышей, я и вовсе пришел к мнению, что это кара Господня. В их семействе было шесть детей, причем все альфы. Вольф, Рудольф, Адольф, Эмиль, Георг и маленький, все время плачущий Отто – порой казалось, что мать сама забывала о количестве своих отпрысков и зачастую звала всех общим «эй, ребятня». Дети ее были теми еще сорванцами – баловные и дурно воспитанные, они не слушались Гертруду и Густава и, будто сговорившись, постоянно обижали младшего брата. Отто был голубоглазым ангелом с милыми пухлыми щечками и лохматыми белыми волосами. Он по-детски был нежен и плаксив, и часто играл сам с собой старыми поломанными игрушками, которые доставались ему от старших братьев. Трехлетний мальчик напоминал мне странную смесь Жана и Алекса, отчего я проникся к этому ребенку особой любовью. Я не питал большой симпатии к Гертруде, которая мало уделяла времени детям, ссылаясь на слабое здоровье и трудный характер детей. Она постоянно твердила, что любит всех одинаково, но почему-то особое внимание уделяла лишь старшим сыновьям. Густав же любил детей по-своему, но не умело. Посвящая все свое время работе, он считал, что жена его – пример всем женам, а дети его сущие ангелы. Поначалу общество этой странной семейки раздражало меня, о чем я постоянно твердил Рафаэлю. Но после того, как брат, повысив голос, заявил, что хозяин дома он и ему решать, с кем общаться, я свой гонор приубавил. Раф подметил мою метку на шее еще в первый день прибытия в Санкт-Галлен, но увидев мой угнетенный вид, ничего спрашивать не стал. К слову, я был благодарен и бете и Максу, что они не тревожили меня расспросами про Алекса и Жана. Меня ждала новая жизнь, в которой не было места горю и переживаниям…