Обида

Забыть... Какое слово! В нем и ужас, и утешение, и призрачность. Кто бы мог жить, не забывая? Но кто способен забыть все, о чем не хочется помнить? Шлак воспоминаний, разрывающий сердце. Свободен лишь тот, кто утратил все, ради чего стоит жить. Э.М. Ремарк Вопреки всем прогнозам врачей, Раф родил вначале ноября двойню - альфу и бету. Малышей тут же окрестили в огромной городской церкви, нарекая Стефаном и Люкой. Ребята были спокойными и неболезненными малышами, чего нельзя было сказать о их папе, который, будто обезумевший, постоянно прислушивался к их дыханию во время сна, постоянно задавая вопрос о том, живы ли они. Макс лишь раздраженно закатывал глаза кверху и, целуя мужа в висок, уводил на свежий воздух. А я, пока мнительный брат отвлекался хоть на немного от домашних дел, утопал в заботах с детьми. Уже с первых дней малыши начали проявлять свой темперамент, который у двойняшек был абсолютно разным. Стеф был по-альфьи спокойный и тянулся больше к Максу, Люка - в меру капризный и более ласковый. В вопрос о воспитании детей постоянно вмешивалась Гертруда, но после одного непродолжительного разговора со мной, в котором я от души высказал всё, о чем думал по поводу всего семейства Гильфердингов, девушка со своими медвежьими услугами отстала. Со времени моего отъезда из Туна, произошло столько событий, что, казалось, будто вся моя жизнь в замке была не со мной вовсе. Тетка в последнем сообщении написала, что собирается в Америку вместе с Гером Нойманном. Именно. Она сошлась с тем строгим бетой, который учил нас с Рафом в детстве. С Томасом я связи не поддерживал. Алексу же не решался писать сам. Лишь изредка с замиранием сердца я ждал письмо от свёкра о том, что маленький Жан всё-таки нашелся. Но письмо не приходило. Я запрещал себе думать о плохом. И пообещал сам себе не воображать о том, что было неизвестно. Так пролетел холодный и туманный год, и на город обрушивался 1917. Каждый день я старался прожить насыщенно и достойно, запоминая улыбки близких и мелкие радости жизни, но как только я оставался с собой наедине… на меня просто обрушивались воспоминания. Захлебываясь в эмоциях прожитых лет, я тонул в, уже расплывчатых, образах людей, которые раньше мне были близки. Я пил сонную траву и беспомощно ворочался на кровати, пока ядовитая совесть ковыряла грязным пальцем в загноившейся душе. Все мои мысли были об Алексе. И дело даже не в том, что мой уход из замка был по-английски, дело было в том, что я осознал всё… Нет. Я никогда не жалел о том, что ушел от мужа, ведь я был честен перед ним. Но мое поведение… оставляло желать лучшего. Я был жесток с ним, и я это понимал, но сделать уже ничего не мог, оттого и терзал себя. А тем временем на границе с Германской империей стало особо не спокойно. Соседняя страна бросала последние силы, надрывно доказывая всем, что победа за ними, хотя поражение было очевидным для всех. Мобилизованные солдаты перебрасывались со спокойных границ на непосредственное поле боя западного и восточного фронта, отчего становилось страшно за собственное будущие и будущие молодых альф. Десятки тысяч альф гибли, подобно пушечному мясу, остальные же – просто от голода. Мурашки бежали по коже, когда наши газеты описывали, насколько суровая была зима в Германской Империи, и насколько худ был урожай осенью, вследствие чего обычным, измученным войной соседям, не хватало еды. Зиму прошлого года так и назвали – брюквенная зима. Ведь вместо хлеба ели отруби, которые ранее отдавали на корм скоту, а вместо прочих овощей – брюкву. Сводки в прессе пестрили огромными черными заголовками, с немыслимыми рассказами, как жители соседней, некогда развитой страны, убивали друг друга из-за куска тухлой лошади. Восемьдесят тысяч ни в чем неповинных людей – именно столько по подсчетам умерло от голода. Не в силах более сидеть спокойно в большом богатом доме и со стороны наблюдать за страданиями людей, я отправился в городской госпиталь, где всегда была нужна помощь добровольцев. На курсах волонтеров, которые преподавал взрослый альфа – главный врач госпиталя – Алоиз Дикман, очень внимательно относившийся ко мне, рассказывали основы медицины. Доктор настолько бережно вел себя по отношению ко мне, что порой я боялся его общества. Альфа был крупным и высоким, с благородными чертами лица, отчего напоминал мне Фон Штраубе. Запах его был резким, но приятным, а квадратная тяжелая челюсть придавала ему мужественности. Я ощущал всей кожей, что импонировал этому тридцатилетнему мужчине. Его не смущало ни мое дерганое поведение, ни метка на тонкой шее. Но отчего-то, ответить взаимностью я Алоизу не мог. Курсы длились несколько недель, после чего, оставив детей Рафа и маленького Отто на второй план, я полностью погрузился в мир, связанный с военной медициной. Жадно рассматривая щуплых альф в белых халатах, я представлял, что это Алекс, но вновь вспоминать то, от чего отчаянно я бежал, мне не хотелось. Серые больничные палаты встретили меня не таким романтизмом, о которых рассказывали книги. Здесь не было улыбчивых сестер милосердия и благодарных больных. Госпиталь смердил болью и смертью… Насквозь пропитанные запахом крови, спирта и нечеловеческими криками больных, палаты были переполнены раненными, изуродованными бойцами и трупами, которые поступали сюда не только с границ, но и из ближней Германии. Столько ран, повязок и оторванных конечностей - я не видел никогда. Порой не хватало лекарств, анестезии и бинтов, и Гер Дикман ампутировал и проводил операции «на живую». Первое время работы волонтером, картинки с, искаженными от боли, лицами солдат, не покидали меня даже ночью. Но это было к лучшему, ведь в будничной суете и работе, я больше не думал об Алексе. Когда-то давно, покидая семью Фон Ливен, я грезил беззаботным будущим, а сердце пело в ожидании новой любви. Но обретя свободу в Санкт-Галлене, несмотря на достойные предложения многих альф и самого Алоиза, мне не хотелось ничего… Холодным мартовским днем, Максима Фон Ливена призвали на фронт. Блондин попал в швейцарские сухопутные войска пехотной бригады, и в первых числах, простившись с семьей, отбыл на фронт. В последние дни он был особенно угрюм, и я догадывался, что причиной его плохого настроение и постоянного молчания, еще тогда было ожидание этой повестки. Сказать, что это было трагедией для Рафа - ничего не сказать. Он рыдал сутками напролет и цеплялся за мужа перед самым его отъездом, будто видел его в последний раз. И в эти минуты я был благодарен Максиму, который с невозмутимым лицом, присущим всем из рода Фон Ливен, успокаивал бету, собирая свои вещи. Дом неожиданно опустел без своего хозяина, и даже топот и смех маленьких детишек не могли успокоить безутешно горюющего Рафа, ждущего два раза в месяц письма от мужа, в которых он кратко описывал свою военную жизнь. Когда малыши немного подросли, брат, дабы отвлечься от плохих мыслей и нахлынувшей депрессии, с головой ушел в воспитание собственных чад. Я же остался ненужным, продолжая свою волонтерскую деятельность. Бета медленно, но уверенно превращался из жизнерадостного юноши в подобие сварливого старика. Его раздражало мое присутствие, участие в воспитании его детей и постоянные трения между мной и Гертрудой, которая, к слову, вновь была на сносях и с блаженной улыбкой на лице заявляла, что, несмотря на запрет врачей воспроизводить потомство, будущего ребенка она вопреки всему родит крепким и здоровым. Мне не было места ни в одном доме, в котором бы я жил. Даже собственный брат ко мне теперь относился как к какой-то содержанке, но я не был сердит на него. Сил на какие-то эмоции и скандалы не осталось, а потому, все свое свободное время я проводил у постели больных. Тот прохладный июньский день был излишне насыщенный событиям, причем печальными. На третий день после моего 23-летия, которое я не праздновал, во время родов, умерла Гертруда, вместе с неродившимся младенцем… Беспечность этой девушки сыграла с ней и со всей ее огромной семьей злую шутку. Событие настолько потрясло всех нас, что, поначалу, Раф воспринял известие, как плохую шутку. А когда горькие слезы были излиты, а рыдания прекратились, всем пришлось посмотреть в глаза жестокой реальности. Гильфердинги были бедны, как любая многодетная семья с низким уровнем дохода, и чтобы похоронить свою жену не в общей могиле и не в тряпках, Густаву пришлось продать дом. Он настолько был убит горем, что, не справившись с собой, запил. Вся эта история до жути напоминала собственную семью, которой я стыдился и по сей день. Уговорив Густава написать письмо хоть каким-нибудь родственникам, мы с братом были озабочены будущим маленьких альф. Старших: Вольфа, Адольфа и Рудольфа удалось благополучно устроить в военный пансионат для мальчиков – альф. Средних: Эмиля и Георга забрала их бабка – родная мать Густава, с которой семья, после женитьбы сына на безродной еврейке, связь не поддерживала. А маленький Отто, по воле судьбы, вновь остался никому ненужным. Мальчики плакали и, кажется, до конца не понимали, что теперь лишились женщины, которая их не только родила, но и должна была ввести во взрослый мир. Бабка же – пожилая и властная Ангела, напротив, приговаривала, что не бывает худа без добра, как бы, намекая всем, что внезапная смерть их матери – повод для нее воспитать хороших и порядочных людей. А на мой вопрос о том, что же делать с самым младшим ребенком, женщина ответила и вовсе, что не намерена брать в свою семью найденышей. Мало кто знал, но дело было в том, что Отто не был родным сыном ни Густава, ни Гертруды. Ангела рассказала, что мальчика в младенчестве нашел ее сын в каких-то отбросах за городом. Но малютка так хотел жить, что ничто не могло ему помешать. Вопреки тем извергам, которые пытались избавиться от ребенка, Отто стал, пусть и немного хилым, но вполне ласковым и красивым малышом. История женщины настолько тронула меня, что есть и даже спать спокойно - я не мог. И, проведя всю ночь в размышлении и, тщательно все взвесив, я принял решение взять Отто под свою опеку. - Зачем вам нужен лишний рот? Отдайте его в местный сиротский приют. Говорят, там сейчас хорошо ухаживают за детьми, – размышляла пожилая женщина, расправляя на себе строгий летний костюм и подписывая необходимые бумаги в адрес отказа малыша. Во время войны сотни тысяч детей оставались сиротами, кто-то умирал сразу, кого-то отдавали на попечение государства, а кого-то передавали просто в хорошие руки. И я, как никогда, хотел стать этими хорошими руками. Наученный горьким опытом еще в детстве, я всем сердцем желал дать малышу то, чего не получал сам. Совершая ошибки в прошлом, я, как обезумевший, пытался, хоть как-то их искупить… Родную бабку детей я осуждать не имел права. Никто не знал, да и не узнает, через что пришлось пройти этой женщине, и как тяжело ей придется тянуть в дальнейшем родных внуков и пристрастившегося к спиртному сына. - Я сам займусь воспитанием ребенка, - четко отвечал я, благодарно кивая ей и крепко держа на руках малыша, который сонно тер маленькими кулачками свои голубые глазки и стыдливо прятал пухлую мордашку в изгибе моей шеи. В эти мгновения я чувствовал себя самым счастливым человеком во Вселенной. Рафаэль не был рад пополнению. Скажем так, он даже пытался поставить кое-какие условия. Но я не потрудился напомнить ему, что Отто – часть такой любимой ему семьи Гильфердинг, из-за которой у нас было столько трений и ссор, и брат успокоился, но не прекратил посматривать на четырехлетнего мальчика, как на какой-то отброс, считая его не ровней своим детям. А мы и не пытались быть ровней. Спокойно жили с ребенком в отдельной части дома, выпросив у Рафа лишь одну пожилую женщину из прислуги, которая бы помогала мне с ним во время моих отлучек на работу в госпиталь. Лето в Санкт-Галлене было пасмурнее, туманнее и намного прохладнее, чем в Туне. Такая погода была из-за Боденского озера, которое располагалось вблизи города. Этим хмурым июльским утром я спешил на работу. Каждый раз, думая о будущем, я все размытее видел альф и развлечения, которыми грезил еще несколько лет назад. Сейчас же моя жизнь крутилась вокруг работы, больных солдат и маленького Отто. - Слышал, ты ребенка под опеку взял? – пробасил Алоиз, шустро заполняя неразборчивым почерком какие-то желтые бумаги. Альфа был, как никогда, обеспокоен этим. - Так получилось. Я не мог бросить малыша, - наспех надевая белый халат, мне не особо хотелось рассматривать доктора и, тем более, вступать с ним в разговор. Последние несколько дней я отсутствовал в госпитале из-за, вновь начавшейся, течки, и мужчина чувствовал это по запаху, плотоядно рассматривая меня, странно вдыхая и без конца хмуря свои густые черные брови. Даже среди персонала шутили, что между нами что-то есть, и что в воздухе витала атмосфера предстоящей свадьбы. Но между нами ничего не было, и быть не могло. Алоиз был хорошим мужчиной, но полюбить его я себе не разрешал. Почему? Да я просто боялся этого странного чувства. Уж слишком глубоко отпечатались в моей памяти самые первые отношения. - Надеюсь, ты понимаешь, Габ, что наличие маленького ребенка будет препятствовать тебе удачно выйти замуж, - рокот мужчины был прямо над ухом. Встав с места и, с особой грацией, обогнув письменный стол, он приблизился вплотную, смело распуская руки. Запах альфы, с примесью его одеколона, забил легкие, от чего я даже поморщился, пытаясь отодвинуться дальше. Резких движений нельзя было делать, ведь потерять работу в этом месте я не желал. А тем временем, Дикман давил и морально, и физически. Задевая меня тем, что в свои годы такой красивый омега, как я, одинок. Он ставил моего Отто, как какое-то препятствия, и от подобных слов я едва сдерживался, чтобы не врезать этому мужлану по его самодовольной широкой морде. - Позвольте вам напомнить, Гер Дикман, я не разведен, и еще одного мужа мое сердце не вынесет, - ответил я, как можно деликатнее, убирая его огромные ручища со своего такого щуплого тела. За последний год я здорово похудел, а от холенного капризного омеги ничего не осталось. Я открыто, но в тоже время культурно каждый раз отшивал мужчину, отчего альфа бесился с каждым разом все сильнее. Мысленно я просто мечтал, чтобы подобное домогательство прекратилось. Я желал Алоизу добра, а потому, чем скорее бы его перевели куда-нибудь подальше, тем счастливее бы мне жилось. Громко и надменно хмыкнув, Дикман унял внезапно нахлынувшее на него возбуждение и попросил заняться одним больным… Это был статный пожилой альфа пятидесяти лет. Кое-где в волосах уже виднелась проседь, а возраст нисколько не сказался на сильном и мышечном теле. Мужчина был без сознания довольно давно. С перебинтованным лицом и рукой он не был похож на солдата или какого-нибудь генерала, знавшего вкус войны. За неимением никаких данных о нем, в медицинской карте значился лишь его порядковый номер, рота, батальон, войска и история перенесенных операций. Из руки было извлечены частицы разорвавшегося снаряда, а правый глаз был сильно поврежден, это, не считая многочисленных ушибов, и сотрясения мозга. Беспокойно ворочаясь полдня, пока действовало лекарство, мужчина тяжело стонал и звал какого-то Эриха. Работая в этом госпитале, я видел многое, но почему-то именно к этому больному проникся особой любовью. Делая ему различные примочки и отпаивая бульоном в те моменты, когда раненный был на грани сознания и сна, я просил Всевышние Силы о его скорейшем выздоровлении. И молитвы мои были услышаны. На третий день альфе стало лучше. А на четвертый - он и вовсе пришел в себя. За время моих выходных, проводя дни вместе с Отто, я думал о том мужчине. А придя вновь на работу, был поражен тем, как количество недовольных коллег этим солдатом возросло. - Мало того, что ранен и несамостоятелен, так еще и нас обижает, - сетовала девушка в одежде монахини. Но ее слова, кроме улыбки на моем лице, ничего не вызвали. - Если показывает характер, значит, точно идет на поправку. Гер Ди Рейнхард оказался человеком с тяжелым характером, но отменными манерами, который к себе подпускал лишь меня. Он не охотно рассказывал о своей жизни, но, если начинал повествовать, то остановить его было невозможно. Он не просил от меня чего-то особенного, а, зачастую, просто удобно устраивался на узкой кровати, прикрывал свои карие глаза и заставлял слушать меня и всех раненных солдат в палате. И тогда я понимал, что мужчине очень больно… Так, из его рассказа я узнал, что Гер Ди человеком был из знатной семьи и всю жизнь прожившим в столице Германской Империи. И всё бы было хорошо, если бы не Война… Альфа рассказал, что тот, кого он так отчаянно звал в бреду, был его взрослый сын - Эрих. - Мы поссорились тогда сильно… - с хрипотцой в голосе объяснял мужчина, - Я всегда был вспыльчив, а Эрих пошел в меня. Единственная, кто мог нас помирить, была моя жена Кристина. Но, увы, мать Эриха сгорела при пожаре, когда мой сын был еще подростком. Мы с ним так и не смогли поговорить нормально. Он покинул дом, а после я узнал, что он ушел на фронт, - от слов лицо мужчины искажалось болью и непередаваемыми чувствами. Но он нуждался в хорошем и понимающем слушателе, которым являлся я. – Я искал его везде, вступая добровольцем в войска, а когда почти нашел, мне неожиданно прислали письмо о том, что мой сын мертв… Мой сын, Габриэль, ты понимаешь! Мой ребенок, которому я пел колыбельные и с которым строил песчаные замки – погиб… Какая-то проклятая война забрала у меня всё. Но я не верил в его смерть. Чувствовал, что он жив. Так и случилось, - альфа снова поморщился, поправляя свою повязку на лице, но, не прекращая рассказа. – А потом случилось чудо – Эрих прислал письмо из Баварского полка, он писал, что всё это - ошибка, что он жив и что обязательно найдет меня, но… Но это чертовое ранение! Мужчина недоумевал и психовал, как ребенок, от несправедливости, которая преследовала его по жизни. В тот вечер я пообещал ему помочь найти Эриха. Серые летние будни тянулись вязко, как та теплая каша, которую мы давали в госпитале. Раненных не уменьшалось, а Рейнхард уже поднимался с постели и бодро прогуливался по светлым коридорам, словно, не обращая внимания на то, что был практически слеп на правый глаз. - Это всё пустяки, - отмахивался альфа, запуская большую ладонь в непослушные седые волосы и взлохмачивая их, - Одним глазом больше, одним глазом меньше… Его оптимизм и хорошее настроение заряжало других тяжело раненных солдат и давало им надежду на светлое будущее. Наконец, распрощавшись со всеми делами и уложив Отто спать, я решил отправить запросы по поводу сына Рейнхарда. Мужчина хоть и подбадривал соседей, показывая всем силу своего духа, но я все равно видел грусть, мелькающую в его больших карих глазах. С трудом раздобыв адреса военных частей и кратко сформулировав просьбу, я безуспешно искал конверты в собственной комнате. Но, найдя лишь один, немного приуныл. Быстро макнув ручку в чернилицу, я остановился, замерев и не касаясь бумаги… Ди Рейнхард… Ди Рейнхард… Его имя странным звуком отдавалось в моей памяти. Ди – то есть Дитрих… Чернилица полетела с грохотом на пол, забрызгивая деревянный паркет и часть мягкого ковра. Но все эти мелочи сейчас не имели никакого смысла, ведь Дитрих Рейнхард – был героем той истории, которую мне когда-то рассказал в своих откровениях Томас. Ну, конечно же! Как я мог не вспомнить его имя сразу! Ведь именно Дитрих был первой любовью Томаса. И в том, что я выхаживал именно этого альфу, сомнений не было. Я задыхался от радости и переполнявших меня эмоций. Никогда не веря в подобные совпадения, сейчас я ощущал себя героем какого-то второсортного романа, но моей радости не было конца. Представляя, как обрадуется Томас, узнав об этом, я уже планировал написать письмо и ему. Сей новостью хотелось непременно с кем-нибудь поделиться, и я, не раздумывая ни минуты, помчался в комнату брата. Но комната оказалась пуста, хоть и приоткрыта. Пройдя к письменному столу, я заметил, что он был девственно чист. Раф редко что-то писал, а потому, все вещи хранил в ящике. Конечно, было некультурно и глупо рыться в чужих вещах. Но, переубедив себя в том, что Рафаэль не такой уж и чужой, я принялся искать пустые конверты, не прекращая улыбаться. Но улыбка, уже спустя секунду, сошла с моего лица, ведь ящик в столе до краев был заполненным не раскрытыми письмами… письмами, которые почти что каждый месяц присылал мне Томас… Замирая в немом шоке и напрочь забывая обо всем, я принялся быстро рвать конверты, доставая по небольшому посланию из каждого. Голова кружилась от волнения, и я просто завалился с горой бумаг на пол. Сперва, письма моего свекра были большими и насыщенными. Он описывал свою жизнь, быт замка и немного жизнь Алекса. Спрашивал о моем здоровье и рассказывал о местных жителях и делал вид, будто я уехал от них не на всегда, а на время. После, не дожидаясь моего ответа, письма от Томаса стали более сухими и сдержанными. Омега интересовался, не обидели мы его, и почему я так упорно молчу, также говорилось, что Жан так и не вернулся, и от этих слов из моих глаз брызнули слезы. Судорожно скользя взглядом по аккуратным и ровным строчкам, я узнавал, что Тиль стал еще толще и больше, а Бен – мальчик, которого спас юный герцог, превратился в крепкого подростка. Письмо, датированное восьмым июлем 1915 года, было очень коротким… «Александр ушел на фронт добровольцем. Его зачислили в сухопутные войска горно-пехотной бригады и отправили в район перевала Пассо Стельвио, что на границе с Италией… Там сейчас ужасные беспорядки. Прошу, помолись за здоровье моего сына…» Мой плач было уже не сдержать… Утопая в собственных терзаниях и осознании того, что все, что я делал – было не так, я не мог успокоиться. Тяжелые капли падали на бумагу, из-за чего ровные черные буквы расплывались, превращаясь в размытые пятна. Он ушел на войну. Не пожалев отца. Не пожалев себя. Зачем?! Чтобы забыться? Чтобы умереть? Чтобы доказать всем, что он не ребенок? Если это всё из-за меня, то я… Я не достоин таких жертв! - Глупый мальчишка… глупый… - не прекращая плакать, шептал я, прижимая к себе уже измятые листы и конверты. Было дурно как никогда, от одной мысли, что каких-то пара моих слов, написанных на бумажке мужу, и юноша бы не отправился на фронт… Но упиваться горем и бессилием не было смысла. Нужно было приходить в себя, брать в руки и найти человека, которого я любил и считал самым близким, и который утаивал от меня все послания Томаса. Мне даже не пришлось подниматься с пола. Рафаэль сам зашел в свою комнату, что-то бурча под нос. - Что ты здесь делаешь? – опешил он, вытирая влажные волосы махровым полотенцем и рассматривая меня на полу в горе измятых листов. То, что я ощущал сейчас к нему, нельзя было выразить словами, и если бы у меня были силы, то я бы ударил брата. - Это я должен спросить: что ты наделал?!! – выкрикнул я так, что сам испугался своего голоса. Злость кипела во мне, а ощущение того, что все эти два года меня обманывали, заставляло навсегда позабыть о кровном родстве с этим проклятым бетой. – За что ты так со мной, Раф?! Неужели, ты думал, что совершаешь хороший поступок?! Ответь… Брат лишь растерянно смотрел на беспорядок в комнате, не решаясь ко мне подходить и успокаивать. Он подбирал нужные слова. Но нужных слов не было, и не будет! - Я думал… ты пытался забыть всё это, как страшный сон. Я не хотел, чтобы ты возвращался к ним. Здесь, с детьми, ты был счастлив, Эль, я… - блондин запнулся, заискивая передо мной и пытаясь усмирить, но, заметив то, что его слова никак не действовали на меня, он начал сам наступать. - Я, правда, думал, что помогу тебе! Я же не читал их, Габи! За что ты так взъелся на меня? Ответа так и не последовало. Собрав всё, что я выкинул на пол, я побрел в свою комнату, и еще долго перечитывал то, о чем должен был узнать несколько лет назад.