Обида

От судьбы никому не уйти. И никто не знает, когда она тебя настигнет Э.М. Ремарк Последние несколько недель июля я был похож на собаку, которая преданно встречала своего хозяина. Вот только, ждал я, отнюдь, не хозяина, а обычного почтальона с ответом из Туна. Тогда, прочитав все-все письма от Томаса, я не мог влиться в нормальную жизнь, пока не взял лист и не написал огромное письмо свёкру. Бумага терпеливо впитывала в себя описание всей моей жизни за последние годы. Писалось мне, как никогда, легко. Без лишних красок и пафоса, излагая мысли и рассуждения, я пытался, как можно ярче, рассказать про себя и, как можно мягче, узнать о жизни Алекса. А еще я рассказал о необычной встрече с Дитрихом. В первых числах августа пришел ответ из замка. Буквы, хоть и были ровными, но писались явно в спешке и в ужасном волнении. Омега взахлеб рассказывал о себе и прожитом времени, сообщил о том, что Алекс служит в Баварских войсках и что, скорее всего, его демобилизуют. Томас сетовал на то, что письма с фронта приходят редко, а сын его сильно изменился. Что он имел в виду, и как именно изменился герцог, - я так и не понял. Отдельный лист занимала благодарность от свекра и слова о том, как он приятно удивлен моему письму и моей встрече с Дитрихом. Умоляя нас поторопиться и, не раздумывая, приезжать в замок, он написал много теплых и добрых слов, на чем письмо заканчивалось. От ласковых слов, внутри себя я ощущал какое-то счастье и умиротворение. В этот же день, не теряя хорошего настроения, я все же помирился с братом, хоть до конца его не простил. Наверное, я был слабым человеком, но обида к нему не давала мне более беззаботно общаться с бетой, как раньше. На следующий день, прихватив письмо от Томаса, я помчался на работу, но кровать Дитриха оказалась пуста... В душе зародилось до боли неприятное чувство, а задорное настроение, как рукой сняло. В голову приходили разные мысли: от того, что Рейнхард сбежал из госпиталя, в поисках сына, до страшных мыслей о том, что Дитрих умер. Из коридора то и дело доносились громкие голоса нескольких мужчин, шум и какой-то гул, а, выглянув из палаты, я и вовсе потерял дар речи. Дитрих душил в объятиях высокого худого блондина, так похожего на пожилого мужчину. То, что это был Эрих, сомнений не было. Не отпуская друг друга и крепко обнимаясь, они перебивали друг друга, пытались что-то вымолвить и не разрыдаться. А неподалеку, возле, настежь открытого окна, держась за руки, на них смотрела странная пара. Огромный длинноволосый альфа в военной одежде, украшенной орденами и маленький хрупкий омега... - Эль! - громко вскрикнул Жан, срываясь с места и сбивая меня с ног. Мальчик плакал и жался ко мне, что-то бормоча, а я продолжал в шоке рассматривать малыша. Я не мог поверить в то, что передо мной мой маленький Жан. Крепко обнимая его, я внимательно всматривался в родное заплаканное лицо, не понимая, сон это или явь. Мальчик немного изменился и вытянулся, но оставался по-детски хрупок и нежен. Светлые волосы немного отрасли, а милое личико было немного осунувшимся. Жан был одет в темные хлопчатые брюки и светлую маечку с глубоким вырезом, которая ему явно была велика. На худой выпирающей ключице отчетливо виднелся след от укуса, а от омеги больше не пахло той невинностью. Он насквозь был пропитан запахом Оскара… - Фон Штраубе! - заревел я, пугая таких счастливых Эриха и Дитриха, и абсолютно спокойного Оскара. - Чертов извращенец! Он же ещё ребенок! Руки затряслись от злости, а в такие моменты я никак не ощущал себя милым и слабым омегой. Хотелось выцарапать этому ублюдку глаза и оторвать детородный орган. В голове не укладывалось, как он мог прикоснуться к такому маленькому и невинному Жану, как он посмел обесчестить ребенка, да ещё и наградив меткой. Какая у них разница в возрасте? 11 лет? Немыслимо! Жан вздрогнул и отшатнулся назад, внимательнее всматриваясь в мое лицо. Хотелось вновь притянуть этого ласкового ребенка, которого я так желал оберегать от всех бед и взрослого мира. - О, нет, всё не так... - тепло улыбнувшись, попытался успокоить меня Эрих. Голос у парня был низким, несмотря на то, что блондин был бетой, а в карие глазах, таких же, как у отца, плескалось непонимание. - Да, закройтесь вы все! - рявкнул Оскар, жестом подзывая Жана. Мальчик льнул к нему, купаясь в грубых больших объятиях и пряном запахе любовника. Внезапно мне вспомнилась первая встреча с Фон Штраубе. Тогда он был альфой, с которым я случайно столкнулся в холодном и незнакомом замке. Всё в нем будоражило меня: огромный рост, военная выправка, запах, от которого кругом шла голова. Он представлялся мне каким-то загадочным темным рыцарем, и я даже на мгновение почувствовал, что влюбляюсь в этого мужчину, но в этот же вечер все мои фантазии испарились, как снег в апреле. Я так ждал Жана. Всегда его ждал, несмотря ни на что. Ждал так, словно, чувствовал, что он жив, не веря в самое худшее. Но отчего-то эта неожиданная и такая желанная встреча не выглядела уж такой радостной. - Эль, пожалуйста, не злись, - тонкий голос мальчика вырывал всех из оцепенения. Он с мольбой смотрел на меня и на непонимающего Дитриха. - Оскар...Я...Мы... - Я его истинная пара, и это не подлежит обсуждению, - закончил за него огромный брюнет, и уже не так воинственно сверлил меня тяжелым серым взглядом. Я не собирался менять гнев на милость, но и выяснять отношения в стенах госпиталя я тоже был не намерен. Отдав письмо Дитриху от Томаса, я предложил всем выйти на улицу и уже там продолжить беседу. - Почему, ты мне не писал писем? - всё ещё шипя и спускаясь по узкой лестнице, которая вела к выходу, я покосился на Оскара. - Я знал, что ты уехал из Туна, а куда именно, понятия не имел, - равнодушно отмахнулся альфа, не отпуская худенькой руки Жана. Мужчина, хоть и отвечал честно, но я не верил в то, что Оскар не мог отыскать мой адрес. Он просто не хотел. Было необычно наблюдать за столь страной парой, и от мысли, что этот ребенок теперь вовсе не ребенок и привязан не только ко мне - хотелось всех покусать. - А где же Марта? - внезапно опомнился я, словно, мы забыли где-то эту всегда шумную девочку, на что Оскар лишь еле слышно вымолвил: - Марта погибла. Из насыщенного разговора, который длился около часа, я узнал лишь одну сотую того, что произошло с Жаном. Срываясь на очень быструю речь, Жан бегло описывал то, как их поезд был захвачен каким-то партизанским отрядом, которые ни слова не говорили по-немецки, как они убили Марту у него на глазах, как мальчику помог сбежать Эрих и как он встретил Оскара, который всё это время заботился и защищал его. Интимные подробности о первой течке и лишении своей девственности омежка упустил, чему я был несказанно рад. В свою же очередь, я, почти что, торжественно заявил о том, что Томас будет счастлив видеть нас своими гостями в замке, а особенно Дитриха. От этих слов мужчина немного покраснел и смущенно махнул рукой, вызывая лишь смех. За последние годы это было самое лучшее лето в моей жизни... То, что я испытывал к Отто, я не мог выразить словами. Безусловно, это была любовь, но не такая, от которой сердце билось быстрее, а душа хотела петь. Эта любовь была ласковой, спокойной и очень-очень теплой. Аккуратно прижимая его маленькое мягкое тельце к себе, я часто утыкался носом в шелковистые русые волосы, которые сладко пахли детством. А мальчик, как котёнок, цеплялся крохотными пальчиками за мою шею и одежду, не желая разрывать нашу связь и наши объятия. И хотя, ребенку уже было четыре года, мать он свою не забывал, а потому, звал меня по имени. Я не требовал большего, более того, я не хотел, чтобы он забывал Гертруду. Я просто хотел быть ему опорой и защитой. Этой ночью, перед отъездом в Тун, укладывая его в маленькую кроватку, я пытался не огорчать малыша тем, что сам не знал, насколько долго затянется моя поездка. Но Отто капризничал, отказывался спать и хныкал, то утыкаясь в подушку, то поворачиваясь своей мордашкой ко мне. Носик-пуговка был нежно-розовый, а голубые глазки блестели влажно. Я знал, что еще немного, и ребенок расплачется, поэтому, увидев первые признаки предстоящей истерики, принялся его щекотать и целовать нежную кожу. - Я не хочу оставаться с дядей Рафом, - горько вздохнул мальчик, прижимая к себе большого белого зайца, которого раньше у него никогда не было. Действительно, я сам не особо желал оставлять Отто на брата, но бета был так искренен и настойчив, пытаясь хоть как-то загладить свою вину передо мной. – Люка все время плачет, а Стеф дерется… - Знаю, маленький, - успокаивал я его, укрывая одеяльцем плотнее, - Но я вернусь очень-очень быстро, привезу тебе всяких подарков. Ты даже не заметишь. - Замечу, - упрямо буркнул Отто, как самый настоящий альфа, и повернулся ко мне спиной. Завтра предстояла тяжелая дорога, поэтому, поцеловав малыша, я тоже отправился спать. * * * Тун встретил нас ярким палящим солнцем, а Томас выглядел так, будто не спал всю ночь. Я хотел было выразить то, как я скучал за этим мягким и добродушным омегой и даже приготовил речь, пока мы ехали большой компанией в поезде. Но слова стали излишни, когда Томас, внимательно осмотрев нас, со всех ног бросился в объятия Дитриха. И некогда бойкий альфа, который с мужеством терпел раны и мнимую потерю сына, неожиданно всхлипнул… Многое изменилось с тех пор, как я покинул замок, и только лишь крепость стояла, как ни в чем не бывало. Каждый угол, каждая комната здесь напоминала мне об Алексе. И я больше не чувствовал к нему той ненависти или обиды. Я… так хотел его увидеть… С дороги, засыпая свёкра расспросами о его сыне, я, как губка, жадно впитывал всю информацию из уст омеги. А он, в свою очередь, лукаво щурился, подмечая, что моя взаимность к Фон Ливену появилась немного с опозданием. - Я всё вижу, - тихо улыбнулся Томас, поглаживая меня по плечу, - Поэтому, знай, как бы нынешний Алекс на тебя ни злился, он, да и я – мы все будем счастливы, если ты вернешься сюда. И твоему малышу мы будем тоже рады. Кто-то мог посчитать это низким и сказать, что я пытаюсь выжить. Возможно, именно так и выглядело со стороны, но теперь, спустя столько времени, я, как никогда, хотел вернуться в прежний дом и в прежнюю семью. И дело было даже не в том, что мне уже не было места в доме брата. Дело было в том, что здесь я чувствовал себя нужным и любимым всеми и всегда. Убегая отсюда, я думал о гнусных и порочных вещах, но, хлебнув реальной свободы, осознал, что не хочу отдавать свое сердце кому-то, что желаю посвятить свою жизнь Отто. А еще… еще я до безумия хотел своих детей… И если не Алекс, то кто еще мне мог дать благородное семя, дабы я понес? Каждому выделили по комнате. Дитриху – на втором этаже рядом с комнатой Томаса, Эриху – на том же этаже, неподалеку от большой гостиной, Жана и Оскара, несмотря на мои протесты, поселили вместе этажом выше, а я занял комнату Алекса. Было странным, но мебель, картины и даже расположение вещей в ней остались прежними. Родной и такой приятный запах альфы чувствовался едва, но даже этого хватало, чтобы, зайдя сюда, я мог прикрыть глаза и долго стоять неподвижно, жадно вдыхая аромат юноши. А юношей ли он был сейчас? Мысли об изменившемся, двадцатилетнем Алексе не давали мне покоя. Открыв шкаф альфы, я заметил, что все же многих его личных веще не было, и комната хоть и на чуть-чуть, но была пуста. Тиль стал еще больше и красивее, но меня совсем не узнал. В попытках поймать черного кота, я подбежал к светлому окну, но гордое животное, зашипев на меня, отвернулось и выскочило в приоткрытую дверь. Ближе к обеду началась неимоверная жара, а уже к вечеру небо затянулось тяжелыми свинцовыми тучами, но мне было не до погоды, не до этого мира в целом. Поймав в холле Томаса, я попросил его показать все письма Алекса, присланные с фронта. По многу раз перечитывая эти короткие и сдержанные послания на серой измятой бумаге, я понимал, почему Томас говорил о сыне, как о человеке, который изменился. Слог альфы на листе был каким-то иным: серым, безжизненным и скучным, будто кто-то, а может быть и он сам заставлял себя писать отцу, дабы тот не переживал за него. Первые известия с фронта были полны эмоциями и описаниями мест, где воевал юноша, чуть позже Фон Ливен написал, что некоторые письма просматриваются и подвержены цензуре. Солдатом запрещалось описывать военный быт и действия связанные с войной, поэтому весточки с поля боя становились все короче, где Алекс писал о том, что все хорошо и интересовался жизнью и здоровьем отца. Про меня на протяжение двух лет герцог не спрашивал вовсе, словно, запрещал себе думать о первой и такой болезненной любви… А когда Томас в самом последнем письме написал, что я дал о себе знать, альфа ответил коротким посланием: «Когда в тумане гаснет луч зари Не медли, нет! Спеши идти всё дале. Недвижно бледны образы печали - Не содрогнись и с ними говори… Отец, это моё последнее письмо с фронта… Меня демобилизуют в связи с ранением. Жди возвращения своего сына в первых числах третьего месяца лета. Твой Александр Фон Ливен» Я не понимал, что означал этот стих, и был ли он адресован мне. Мучая бедного Томаса, я без конца переспрашивал какие-то мало важные факты и события перед отправкой юноши на фронт. Но омега неохотно рассказывал о нахлынувшей депрессии на сына и о том, как он молил его не уходить на войну. И чувство вины угнетало меня все сильнее. То, что Алекс, пусть и раненный, но все же живой вскоре вернется домой, радовало меня. И в последние дни я ходил сам не свой. Жан подмечал это и пытался подшутить надо мной, за что удостаивался убийственного взгляда от своего альфы. К слову, Оскар с Жаном стал куда более живым. Я зря горячился тогда… Они и, правда, отлично ладили друг с другом и просто сияли от счастья. Фон Штраубе все же доминировал над омежкой, изредка ругая его или поучая чему-то. Хотя, украдкой я замечал, как нежно они обнимаются в саду и как страстно его целует Жан. Стараясь более не тревожить ужасные воспоминания подростка, выпытывая у него детали истории его исчезновения, я решил отстать от них. Что же касается Дитриха и Томаса, то и у них все было сладко и гладко. Они не были стариками, да даже если бы и были, то этому светлому чувству под названием любовь, ничего бы не помешало. Трогательно взявшись за руки и спокойно прогуливаясь рядом с замком, они как бы говорили всему миру, что если судьба захочет свести людей, то она это сделает вопреки всему, даже назло злодейке-времени. Эрих представлял собой живого и неусидчивого ребенка, хоть и было ему около 20 лет. Всеми повадками и поведением он напоминал альфу. Даже запах его был мужской и приятный. Все замечали, как он тонко и мастерски, а порой, не всегда по-доброму, мог пошутить над некогда нелюдимым Оскаром, за что тут же награждался хорошим подзатыльником то от Фон Штраубе, то от собственного отца. Но в последние дни кареглазый блондин был задумчив и спокоен, а спустя какое-то время сообщил, что более не может оставаться в замке и намерен отбыть в Берлин. На наше всеобщее удивление, граничащее с возмущением, Эрих лукаво улыбнулся и сказал, что, глядя на друга и отца, больше не может обходиться без женского внимания. В таком родном Берлине его ждала милая Катрин, которую он любил всем сердцем. Проводив Эриха, все вновь влились в обычную жизнь. Дитрих принял предложение Томаса пока пожить в замке. И это «пока» временем не обуславливалось, а потому можно было смело предполагать, что уж теперь эта парочка будет вместе и навсегда. Фон Штраубе ждал возвращения друга с фронта и без конца мурлыкал Жану на ухо, что по достижению омеги 16 лет, они с Жаном обязательно обвенчаются. Альфа постоянно говорил о том, как хорошо им будет вместе в большом имении в Мюнхене и то, что их с нетерпением ждут родители Оскара. А Жан смущался, как самый настоящий ребенок, стыдясь своей убогой жизни и неимением родителей вовсе. Все же мои мысли были о маленьком Отто и о скором возвращении ранее такого нелюбимого мужа. Отчего-то казалось, что теперь уж, всё у нас наладится, а Алекс будет чрезмерно счастлив, узнав о том, что я вернулся к нему. Раним августовским утром прибыло срочное письмо от Рафаэля. Руки дрожали от волнения, ведь я так боялся прочесть что-то плохое. Но открыв послание, я тут же вздохнул спокойно, увидев лишь первые неровные буквы, видимо, в спешке, написанные братом: «Максим вернулся! Отто все время плачет и спрашивает о тебе, прошу, поторопись. Твой брат Рафаэль Фон Ливен» Времени на раздумье не было, и, выбирая между Алексом и Отто, я, конечно же, выбрал ребенка. Безусловно, мне хотелось одним из первых встретить собственного мужа с фронта, но перед глазами то и дело стояло заплаканное любимое личико моего малыша. Объяснив всем свою ситуацию и попрощавшись ненадолго, я отправился вновь в Санкт-Галлен. * * * К сожалению, а, может быть, и к счастью, на вокзале по прибытии в город меня никто не встречал. Багажа с собой у меня практически не было, лишь дорожная сумка, но и та была забита подарками для Отто, Стефа и Люки, да гостинцами Рафу и Максу. Неожиданно Санкт-Галлен встретил меня ясным днем, но довольно-таки прохладным ветром, который пронизывал насквозь. За время моего отъезда он ничуть не изменился, и мне было немного не по себе признавать то, что я привык к нему и даже немного скучал по этим необычным улицами и красавцам – возвышенностям. Спокойно доехав до имения, откуда уже доносился смех Рафа и громкая музыка нашего рояля, который все это время пылился в углу гостиного зала и был предметом исследования любопытных детей. Я достал из кармана брюк те самые карманные часы. Был ранний вечер. Чувствуя, как метка начинала гореть, а тело непонятно дрожать, я пытался успокоиться, списывая все на дальнюю дорогу и эмоции. Я безгранично был счастлив, что Максим вернулся живым, а Раф наконец-то станет прежним улыбчивым парнем. У меня было много новостей, о которых бы с удовольствием послушал и мой брат, и его муж. А тем временем, по мере приближения к главному входу в особняк, шум и гам становился невыносимо громким, отчего я даже начал морщиться. С дороги ужасно хотелось тишины и покоя, но сегодня был не мой день, а значит, я должен был разделить всеобщее веселье. Глубоко вздохнув, я резко открыл дверь, погружаясь в шум толпы и непрекращающуюся мелодию, кажется, Штрауса. Кто-то мастерски играл на рояле, мучая старинный инструмент. Дом был переполнен знакомыми и незнакомыми людьми, которые отмечали возвращения Макса. В общей суматохе пополнение в виде меня никто не заметил. Особняк наполняли различные запахи еды, парфюма и альф, от аромата которых было не по себе… Столы в гостином зале ломились от еды, и складывалось ощущение, словно кто-то праздновал пышную свадьбу. Несколько человек, заприметив меня, радостно воскликнули, здороваясь и пытаясь усадить меня за стол. Но я, вежливо отказавшись, направился на поиски Отто и брата. Нашел я их быстро. Дети звонко смеялись, гоняя по соседней комнате мяч, Стеф что-то выкрикивал и тряс золотистой макушкой, Люка пытался его перекричать и неловко обхватывал круглую надувную игрушку, Отто же спокойно сидел на стульчике с карандашом в руке. Но, увидев меня, громко вскрикнул и, сорвавшись с места, бросился в объятия. Малышу не нужны были никакие подарки, он просто ждал меня… Раф с Максом зашли в комнату почти неслышно и тут же поприветствовали меня: брат, как обычно, с криками и слезами, словно я уезжал в Тун не на две недели, а на десять лет; Максим хитро улыбался как прежде, показывая всем нам свою радость. Альфа ничуть не изменился, разве что стал выглядеть старше и подтянутее, что очень шло ему. А музыка все не прекращалась… Усаживая меня за праздничный стол, Раф суетился, чтобы дети были под присмотром прислуги, а я сыт и доволен. Кто-то из гостей был уже изрядно пьян, кто-то с веселой улыбкой на лице танцевал, и всё это было так волшебно и мило, что хотелось поддаться этому странному и такому легкому настроению. Люди радовались, потому что многих этим августом демобилизовали, возвращая кормильцев, отцов, сыновей и братьев обратно в их дома. Народу просто не хотелось думать о том, что Великая Война еще не закончилась. Наливая себе в бокал красного вина, я неожиданно почувствовал знакомый запах… Свежий, приятный и до боли любимый. Сейчас этот аромат был намного ярче и сочнее, отчего сердце начинало биться чаще. Но я гнал глупые мысли в сторону. То о чем я подумал – было невозможным. Вливаясь в общую компанию, я обратил внимание на пианиста. Мужчина в военном кителе и в брюках-голифе сидел ко мне, развернувшись широкой спиной. То, что это был альфа говорил его высоченный рост и мощное тело. Прямые черные волосы были небрежно уложены, отчего некоторые пряди ласково касались шеи… Всё было, будто во сне. Во сне, в котором я видел своего идеального альфу. - Ну, что ты смотришь, Габ? – как-то интимно шепнул мне брат на ухо. – Давай, подойди уже к нему. Я не понимал слов беты и то, как он буквально выпихнул меня из-за стола и рьяно подталкивая в спину, вел к альфе. Мужчина, тем временем, почувствовав моё приближение, закончил играть под общие разочарованные вздохи и просто положил длинные аккуратные пальцы на белоснежные клавиши… Сомнения отпадали одна за другой, узнавая в этом огромном альфе некогда робкого и хрупкого юношу… Разум отказывался представлять сильным и большим того, кого я знал еще мальчишкой… Брюнет спокойно встал с места и медленно развернулся ко мне, впиваясь бездонно голубыми глазами в мое расстерянное лицо. Запах альфы тут же заполнил собой всё, впитываясь в меня и вызывая табуны мурашек по коже. Скользя взглядом снизу вверх, поднимая голову и разглядывая его литые мышцы, спрятанные под военной одеждой, высокий рост, широкие плечи и точенное лицо, которое уже не было столь миловидным, как ранее, я не верил до последнего, что сейчас передо мной мой Алекс! Алекс, над которым я издевался из-за его подростковой фигуры. Алекс, на которого я был так обижен. Алекс, который отвечал мне на все истерики тихой улыбкой и ласковым взглядом. Алекс, которого я ненавидел ранее и желал всем сердцем сейчас… Это был он без сомнения! Но он и в самом деле был не тем. С ростом почти как Оскар и со странной ухмылкой, альфа тоже внимательно рассматривал меня. - Алекс… - запнулся я, не владея собой. Я боялся, что сейчас мужчина назовет себя другим именем, что не захочет говорить со мной, что я… проснусь, в конце концов. Взгляд Фон Ливена больше не был добрым и ласковым. На меня смотрело невозмутимое лицо, а вместо глаз были голубые льдинки… И я до дрожи испугался того, что этот мужчина не может быть тем мальчиком, что всё это бред… Мой собственный бред… Я почти был готов сорваться с места и убежать куда-нибудь подальше. Но в итоге, после недолгого молчания, я услышал такое желанное, низкое но очень холодное: - Здравствуй, Габриэль.