Обида

Раскаяние — самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми... Е.М. Ремарк Когда я покидал стол с напрочь испорченным настроением, я заметил, что Алекс был пьян. Немного расстегнув черную сорочку, он увлеченно спорил с Оскаром, который тоже не на шутку разошелся и на все упреки Жана по-доброму отмахивался рукой. Их лица немного тронул хмельной румянец в то время, как я просто полыхал от ярости. Как он посмел высмеять меня при всех, да еще в такой манере?! Я никогда не отрицал того, что уехал от него, но обвинять меня в чем-то, тонко намекая на неверность, было низко и подло с его стороны. Каким же нужно было быть слепым глупцом, чтобы сейчас не замечать того, что я раскаиваюсь и желаю начать всё сначала? Со злостью сверля взглядом собственного мужа, я не верил, что люди могут так меняться. Он стыдился своих прежних чувств и считал виноватым меня во всех его неудачах. Но, позвольте, я ничего и никогда не обещал этому мальчишке, и уж тем более я не соблазнял его. Тогда он от чистого сердца твердил, что любит меня и клялся в верности. Алекс широко размахивал руками и пытался что-то доказать Оскару, которой на все доводы друга отрицательно качал головой. Тогда я краем уха услышал, что речь шла не о политике и не о войне. - Да пойми же ты, - не унимался герцог, - В одном из своих докладов он писал, что в ранах присутствовало большое количества видов неизвестных микробов. И в этих же самых ранах преобладали стрептококки. Оказалось, что многие из раневых инфекций были вызваны микробами, присутствующими на фрагментах одежды и грязи, которые попадали глубоко в ткани со снарядом. - И что с того? – хмурил свои густые брови Оскар, осушая очередной бокал с красной жидкостью. - А то, что нынешние антисептики в течение нескольких часов после ранения не полностью уничтожают бактериальные инфекции, хотя многие хирурги так считают. А я не считаю! – Фон Ливен состроил мучительную гримасу, пятерней зарываясь в черные пряди, - Должно быть какое-то универсальное средство, борющееся с этой дрянью… Столько инвалидов было на этой войне. Я лично отрезал ноги и руки, будто передо мной лежал не человек, а шматок мяса… Не имея никакого желания погружаться в мир, в котором я прожил последние два с половиной года, я не стал дослушивать их разговор и поспешил удалиться из-за стола, пожелав всем спокойной ночи. Томас взял на себя ответственность укладывать малышей спать, пока те мучили и тискали бедного Тиля. Всё было вроде по-домашнему и непринужденно, но зайдя в свою такую родную комнату, я упал на кровать, уткнувшись в подушку, и громко разрыдался… * * * Как люди просят прощение? И что они для этого делают? И ребенок бы уже догадался, что одними словами тут не обойтись. Алекс хотел от меня что-то, но что именно? С детства я ненавидел таких людей и никогда не шел с ними на контакт, а тут… Господь подарил мне твердолобого мужа… С тяжестью открыв опухшие глаза, я взглянул на настенные часы. Была почти полночь. В комнате горел тусклый свет, но даже он больно бил в лицо, отчего голова трещала как орех. Я ненавидел плакать еще с детства, так как не только выглядел ужасно, но и зарабатывал мигрень на несколько дней. Жажда мучила меня, а разум подсказывал, что если я и должен как-то действовать, то мне нужен дельный совет. Но кроме Томаса мне никто его не даст. Хрустальный графин оказался пуст. С тихим стоном, полным чрезмерного отчаяния, я натянул поверх спальной одежды легкий халат и вышел в темный длинный холл. Портреты смотрели на меня по-особенному: угрожающе и недружелюбно. Стыдно было признаться самому себе, что в свои-то годы я темноты… нет, не боялся. Но чувствовал себя довольно неуютно. Остановившись напротив изображения молодой пары с ребенком, я осознал, что нынешний Алекс был точной копией Яна – своего отца. Собственные шаги были слишком громкими и царапающими блестящий темный паркет из дерева. Почти сворачивая к лестнице в северном крыле, я услышал голос Алекса из дальней гостевой спальни. Заставляя себя злиться на этого человека и не обращать никакого внимания на приятный баритон, я приказал себе идти дальше, но тело подумало иначе, и через мгновение, я, как самый последний сплетник, стоял возле приоткрытой двери, немного прислонившись ухом. Любопытство дразнило и щекотало своим маленьким острым кончиком моё самолюбие, вовлекая в когтистые лапы неприятностей. Желтая полоска от света в комнате лизнула дубовый пол и тоже замерла, словно прислушиваясь к голосам со мной за компанию. «Вдруг герцог говорит обо мне», - мелькнула мысль в голове, но, мысленно отвесив себе пощечину, я замер и немного вытянул шею. - Нам нужно отсюда уехать… - вздохнул Алекс, почти что, упрашивая невидимого собеседника, - Здесь не будет будущего для нас. В стране, которая разбрасывает людей, как мясо в пасть войны, - альфа был почти что трезв, но всё равно говорил вяло и утомленно. Мысли формулировал он четко, но слова его были совсем иными. За столом Фон Ливен отзывался о войне величественно, прославляя народ и силу духа воюющих. А здесь в пустой нежилой комнате с кем-то изливал душу, рассказывая всё, как было на самом деле. И я не понимал, к чему было юлить и лицемерить. – Уходя на фронт, я знал, что страны, вступившие в войну похожи на дворовых пацанов, которые меряются своим достоинством друг перед другом, - продолжил он под скрип старого кресла, - Но когда я реально столкнулся со всем, я понял – мне не место не то, что на поле боля. Мне не место в этой стране. - Ты убивал людей. На войне – это нормально, - наконец, тихо откликнулся второй собеседник, которым был Томас. Это был разговор по душам между отцом и сыном. И неожиданно мне стало стыдно, что я нагло подслушивал, но оторваться я уже не мог. - Одно дело убивать врагов. Когда человек с криком и безумными глазами несется на тебя, как бы ты не любил мир, и каким бы ты гуманистом не был, инстинкт самосохранения дает сигнал, и ты готов к бою. Но когда ты видишь, как собственные солдаты убивают стариков и детей, грабят дома, берут то, что им не принадлежит, насилуют юных омежек… Я не понимаю этого, па… - Народ неуправляем, - снова скрипнуло кресло, и послышались размеренные шаги по комнате. – Не все видят то, что видишь ты, Алекс. Ян бы гордился тобой и радовался твоему возвращению. - Он бы тоже подумал, что я сбежал? – голос альфы дрогнул. Мои слова за столом наждаком счесали невидимую пленку его тщеславия, застревая в сердце. И вот, перед собственным отцом, Фон Ливен вновь был тем самым маленьким мальчиком. – Я не мог больше видеть этого… Пап, ты знал, что военные врачи ставили опыты на пленных? Мои однокурсники и товарищи! На живую резали людей, калеча их, а потом каждую реакцию записывали в журналы наблюдения. Они раскидывали по полям конфеты и прочие продукты. Умирающие от голода солдаты и дети собирали это, с жадностью съедали и тут же валились замертво, дергаясь в конвульсиях. Их рвало зеленой пеной, и они погибали, скрюченные от боли и закатив глаза, потому что эти «гостинцы» были отравлены. Городами и поселениями в наши военные госпиталя свозили хилых полуживых пленных. Это были обычные омеги, из которых большая часть была подростками и пожилыми людьми. Их топили, как котят, вырезали им половые органы, спаривали с собаками и вводили под кожу инъекции, дабы снова пронаблюдать реакцию организма, и записать всё в эти чертовы журналы! А потом такие папки сотнями отправлялись в глав.штаб в столицу… - Поэтому ты не согласился быть полевым врачом, - с горьким сожалением подытожил Томас. Омеге было тяжело выслушивать такие ужасающие подробности сына. Но кто, как не он мог излечить искалеченную душу такого молодого брюнета. - Оскар тоже предпочел иное! – перебил Алекс и заметался по комнате, как раненный зверь, шипя - Мне противно жить здесь… среди этих уродов, которых сейчас восхваляют, как героев. Я не могу больше любить эти горы, реки, земли. Не могу дышать этим воздухом, потому что рядом этим же воздухом дышат они. Я сам себе противен, потому что я был частью этого безумия… Война – такое магическое слово, и, прибыв на фронт, я готов был повстречать тысячи отважных мальчишек. Но их оказалось ничтожно мало по сравнению с миллионами безумных маньяков… - звон металла о пол чуть не заставил меня вскрикнуть от испуга. Даже за закрытой дверью я понял, что Алекс сорвал с себя все медали, втаптывая их. – И грамм этой железки не стоит и десятков унесенных жизней, за которые дают эти побрякушки. Томас молчал. Наверное, даже плакал, но я не мог этого видеть. Самому было больно настолько, что все мои глупые переживания, относительно собственной судьбы и личной жизни разом отошли на второй план. Алекс страдал, и эти мучения ощущались физически. Чувство тяжелого раскаяния, смешанного с горькими воспоминаниями, делали воздух невыносимо тяжелым, а запах альфы усилился во сто крат, да так, что глаза резало. Хотя… быть может, я просто был впечатлителен. - Нельзя сбежать от воспоминаний, сын… - шорох одежды заполнил тишину, будто Томас крепко обнимал брюнета, усмиряя, - Время всех рассудит и успокоит. Потерпи. Теперь ты дома и должен думать о семье. Габриэль он… Я специально постучал в дверь, прерывая их. Меньше всего мне хотелось в очередной раз выслушивать, какая я мразь и иуда. Теперь, услышав всю исповедь мужа, тяжелый камень с моего бедного сердца, если не упал, то хотя бы сдвинулся. В том, что милый и робкий Алекс стал таким, я не был виноват полностью. - Томас, я вас искал, - тихо приоткрыв дверь, я заглянул в нежилую комнату. К моему удивлению, сын с отцом не обнимались. Напротив, разойдясь по разным углам спальни, они смотрели сквозь меня, постепенно, но с трудом выплывая из собственных раздумий. На полу, блестя и переливаясь, одиноко лежали военные награды. Первым пришел себя Алекс, гордо выпрямляя спину и, его взгляд тут же потускнел. Брови нахмурились, а бледные губы поджались так, как он это обычно делал. Сильные руки скрестились на широкой груди, а указательный палец нервно тарабанил, почти касаясь локтя. Весь его вид говорил о неприязни ко мне, и это делало меня обреченным. Томас, горько улыбнувшись нам, посоветовал сыну идти лечь спать, но тот лишь отмахнулся рукой и широкими шагами удалился, оставив нас с омегой наедине. - Я всё слышал, - не стал скрывать я. Рой противоречивых мыслей копошились в моей голове, но высказать их все я не решался. - Кажется, Александра зацепили твои слова о побеге с фронта, - свекр уткнулся лицом в изящные ладони и устало потер глаза. - Думаете, меня не зацепили его ужимки в адрес крепкой семьи и любящего мужа, - рука сама легла на острое плечо мужчины, отчего он вздрогнул, подняв на меня темные глаза, - Томас, теперь я вас понимаю, как никогда. Сотвори бы что-то не совсем правильное Отто и Вик, я бы всеми частями тела был на их стороне, но я вас прошу, помогите мне… - Что от меня зависит, Габриэль? – буквально взмолился он. – Я сам едва ли узнаю в этом мужчине собственного сына с изуродованной психикой. Будь проклята эта война… - Просто скажите, как мне снова стать для него всем? - … Томас не хотел этого. Не хотел, чтобы я снова становился всем для его сына. Ведь тогда бы потеря этого «всего» равнялась новому потрясению альфы. Картины рассказа свекра о том, как мучился герцог после моего ухода, были еще свежи в памяти. «Он искал смерти», - так однажды обмолвился старший Фон Ливен, говоря о незапланированном уходе мальчика на фронт. И теперь, когда все успокоилось, и жизнь альфы вернулось в прежнее русло, единственным раздражением его израненной и неуклюже склеенной души был именно я. - Он сказал, что найдет священника, который сможет нас развести. А я не хочу этого! Я…люблю Алекса! – не мог угомониться я. - Тогда, рассказывая свою маленькую историю из прошлого про Дитриха, я пытался донести до тебя простую истину, а ты так и не понял, - мужчина вздохнул и подошел к окну, устремленному в синее ночное небо. - Алекс весь в Яна. А Ян, когда обижался на меня, мог неделями не разговаривать, - омега с грустью улыбнулся и провел рукой по длинным темным прядям волос, будто что-то вспоминая. – Будь рядом, а лучше – подари ему сына… Пффф… Подарить сына. Будто это было так легко. И что значит «подарить»?! Ребенок что, цветы? Швейцарский шоколад? Дорогие часы? Чтобы появились хотя бы мысли о беременности, нужно, для начала, переспать с собственным альфой. Боже… абсурднее ситуации и быть не могло. Пока мой брат, который, к слову, младше меня на 4 года, уже воспитывал двухгодовалых близняшек, я неприкаянно скитался по собственному дому в надежде, что мой муж даст свое волшебное семя… Не бред ли? Вся моя жизнь бред, начиная с самого рождения и тем, что родной отец проиграл меня в карты и, заканчивая тем, что собственный муж не желает видеть меня рядом с собой. Так ли просто быть рядом с тем, кто тебя на дух не переносит? Хуже всего в этой абсурдной жизни для меня было навязываться людям. А теперь, по совету свекра, я должен был ковриком стелиться перед этим упрямцем… Алекс сидел на стуле, спиной к двери и положив голову на подоконник. В комнате стоял полумрак, но яркая луна освещала спальню посветлее любого фонарного столба. Огромное окно было настежь открыто, и теплый, свежий, почти осенний ветерок задорно игрался с легкой шторой. Ветки огромного дуба размеренно покачивались от дуновения и приятно шуршали, издавая неповторимую музыку природы. Издали казалось, что альфа просто заснул в неудобной позе, но дыхание альфы участилось, как только ветер донес мой запах. - Не будь я тем, кем я являюсь, я с радостью оторвал бы твои стройные ножки и маленькие ушки, чтобы ты больше никогда не подслушивал, - прошелестел он в унисон листьям. Фон Ливен не казался злым или рассерженным. Он был разбитым… - Как мило с твоей стороны, - против воли губы сами растянулись в улыбку. Было глупо смеяться над столь идиотской и грубой шуткой, но я был счастлив хотя бы потому, что альфа разговаривал со мной. И делал это без неприязни. - Дааа… я тот еще милашка. Особенно когда… - брюнет замолчал, но головы оторвать не смог, будто она была свинцовой. Подойдя к нему вплотную, я захотел его обнять. Стиснуть до боли эти широкие необъятные плечи, уткнуться носом в теплую шею, вдохнуть как можно глубже такой приятный аромат тела и нашептать ему на ухо какую-нибудь детскую колыбельную, которую я, к сожалению, не знал. Но я продолжал стоять истуканом, прокручивая в мыслях тысячу и один способ приласкать родного человека в подобной ситуации. И альфа, словно почуяв мои мысли, тихо повернулся и уткнулся всё еще разгоряченным лицом в мой живот. Тело пробила дрожь. И как ни странно, но подобные ощущения были несравнимы с животным вожделением. Напротив, это было самое, что ни на есть человеческое тепло. Многими действиями за альфу выполнял алкоголь в крови. Но мысль о том, что я ему всё-таки небезразличен – согревала не только сердце, но и торс… - Куда ты хочешь уехать, Алекс? - Куда-нибудь далеко. В Южную Америку, например, - глухо пробубнил он, часто вдыхая запах через халат. Большие ладони поглаживали мою поясницу, немного сжимая. Не вставая со стула и не меняя положения, ласкаясь, Фон Ливен показывал свою беззащитность и беззащитность многих альф перед жизнью, с которой их столкнуло время. - Война скоро закончится. Всё обязательно будет хорошо, - нашептывал я, перебирая мягкие волосы брюнета. Странно, но на вид они всегда казались жесткими и непослушными, а на ощупь… совсем иначе. Противоречивые и красивые, словно как их хозяин. Почему я раньше не касался их? Почему стал разглядывать его после всего, что случилось? Почему понял многое слишком поздно?! - Прошлой зимой я повстречал провидца… он был слеп и ужасно стар, но говорил истинные вещи. Старик сказал, что эта война – всего лишь разминка перед настоящим бедствием. Что лет через двадцать Европа захлебнется в собственной крови и задохнется от трупного запаха… - Алекс, не говори ерунды, - я уже приготовился к пламенной и взрослой речи альфы, а он начал нести такую чушь. Усмехнувшись, я не верил собственным ушам, но разжимать объятия не спешил, - Какой-то безумный старик наплел тебе о странных вещах, и ты тут же решил бросить всё и… перебраться на другой континент, - меня так и подмывало сказать слово «бежать», но вновь произнести его вслух я не решился. - Он не был безумным! – длинные пальцы от негодования стиснули мою задницу, отчего я охнул и подался вперед, а альфа лишь растерянно замер, видимо, не ожидая подобной реакции от самого себя. – Он говорил много правильных вещей. И даже нашу встречу с тобой предвидел, - я едва сдерживался от громкого смеха. – Послушай, Габ, через двадцать лет нам будет под сорок. Стало быть, наши дети попадут в эпицентр этого кошмара, - он как ребенок поднял голову и испуганно заглянул мне в глаза. - Дети? – левая бровь сама поползла вверх от удивления и ехидства, которое уже через край било во мне. – Меньше суток назад ты твердил, что требуешь развода. Альфа забавно фыркнул, смутился и отвел взгляд. Я пожалел о неосторожной шутке, потому как Алекс поспешил отстраниться и пробубнить: - Я о Вике и Отто речь вел, - неумело оправдываясь и странно смущаясь, он заключил меня в объятия. И только я хотел тихо про себя поблагодарить Бога за эту щедрую ласку, как неожиданно Алекс просто выпихнул меня из спальни, хлопнув дверью перед носом. Несколько секунд бездумно моргая, я пытался свыкнуться с мыслью, что меня нагло выставили из общей спальни, но альфа слишком громко вздохнул и поспешил извиниться. - Прости, Габ, - шепнул он через дверь, а глухой скрип оповестил о том, что мужчина прислонился к дереву спиной. – И за то, что ляпнул лишнее за столом, тоже извини… - И ты меня прости… - не ожидая для себя, тут же отозвался я. Голос был не мой, а горло неприятно саднило. Неужели всем было так нелегко просить прощение у любимых? – Ты не убегал. Ты возвращался ко мне… Голова в эту ночь была как никогда легкой от мыслей и тяжких дум. А я, добравшись до постели, неожиданно понял, что прощение подобно ласковому весеннему солнцу, которое в секунду растапливает холодную и разрушающую обиду в наших душах.