Обида

Жизнь не имела ввиду — сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее Э.М. Ремарк Но утро оказалось менее радостным, чем я предполагал. Собравшись большим семейством за завтраком, я обнаружил, что поведение Алекса ничуть не изменилось. Не то, чтобы он язвил и ухмылялся, как раньше, но и идти навстречу брюнет не думал. Встав пораньше в это солнечное утро, я тщательно выбирал самую красивую одежду, в которой спущусь в обеденный зал, укладывал длинные волосы и улыбался, как идиот, каждому, кого видел на своем пути. Вчерашний вечер сдвинул наши отношения с мертвой точки, и я уже думал, что каждый друг друга простил. Но не тут-то было. Фон Ливен спустился к завтраку немного сонный и расслабленный. Литые мышцы плотно обтягивала темно-синяя домашняя рубашка с коротким рукавом, отчего тело мужчины было еще желаннее. Небрежно убирая рукой надоедливые черные пряди с глаз и, поздоровавшись со всеми, альфа поцеловал детей, улыбнулся отцу и сел на свое место напротив меня. Всё вернулось на круги своя, и я вновь был пустым местом. Будто вчера не было никакого разговора, никаких мнимых ласк и никаких слов извинений. Стало до ужаса обидно. Все мечты рушились, а прекрасное утро превращалось в обычный день. Машинально набивая рот едой, я даже поперхнулся, но вовремя запил все молоком. Действия были механическими, поэтому весь свежий и чудесный завтрак показался мне безвкусным. Дитрих нарушил тишину первым, рассказывая о том, что на днях Эрих прислал огромное письмо, в котором рассказывал о своей жизни вместе с невестой и интересовался нашим здоровьем. Сидящие за столом разом оживились. Даже дети начали шуметь, следуя примеру взрослых. Отто лениво ковырялся в тарелке и хитро посматривал на Вика, который, как маленький рыжий бегемотик, уплетал уже вторую порцию каши. Я же, как только покинул стол, взял детей с собой и отправился в сад, где меня ждала любимая скамья и все такой же могущественный вековой дуб. Прикрыв глаза и слушая шум уже пожелтевших листьев, я вспоминал, как был упрямо настроен на то, что во что бы то ни стало, сойдусь с собственным мужем, даря крепкую семью детям. Но рассматривая ситуацию без розовых очков, я понимал, что, возможно, развод бы был кстати. Алекс ведь так любил меня, а я этого не ценил. Он так дорожил мной, что дал свободу, наверное, я тоже должен так поступить, но я… не могу это сделать. И дело вовсе не в страхе перед будущим и не в ревности, от которой, я, конечно, сойду с ума. Дело в том, что в последнее время я все чаще представлял нашего малыша… Он бы был сам лучшим и красивым. Не важно, кто бы родился: альфа, омега или бета. Я просто хотел быть родителем. Об этом твердил не только мой разум, но и организм. И совсем не хотелось представлять детей, скажем, Эммы от Алекса… Всё-таки я до сих пор оставался эгоистом и собственником. Увидев мое подавленное состояние, Вик долго и внимательно смотрел на меня своими недетскими серыми глазами, а после тихо подошел и протянул большой кленовый лист. Он был почти полностью желтый, лишь справа виднелась немного зелени. Отчего-то подумалось, что я похож на этот лист. Лето моей жизни проходило в непрерывном стрессе, я то пытался бежать от судьбы, то теперь вновь пытаюсь вернуть всё то, отчего отказался. Не успеешь оглянуться, как наступит осень… и я буду один, оторванный от дерева лететь, подхваченный холодным ветром… - Это мне? – улыбнулся я, постепенно возвращаясь из своих дум. Мальчик кивнул и улыбнулся. – Спасибо, малыш. Вик что-то прошелестел губами, но смысл слов я разобрать не смог. Взяв ребенка на руки и с любовью поцеловав его в прохладную мягкую щечку, я почувствовал, как тонны раскаленной неги разливались во мне, окутывая приятным одеялом. Дети – они будут смыслом моей жизни. Ради них я не буду увядать еще очень долго. На следующие выходные в уже первые дни осени, я предложил детям и Алексу сходить на прогулку в город. Так уж сложилось в этой семье, что всеми закупками продуктов занималась кухарка и прочая прислуга, лишая нас бездумно пошататься по ярмаркам, рынкам и прочим магазинам. Дитрих и Томас вообще, кажется, были невыездными, так как я не помню ни одного раза, когда бы эта сладкая парочка покидала пределы крепости, предпочитая шумным улицам города свой сад и стены замка. А меня эта ограниченность сковывала, вгоняя в уныние, да и дети в последние теплые деньки ходили грустными. Отто все время приставал к Дитриху, на что мужчина был только рад, а Вик не отлипал от Томаса, без конца протягивая к нему руки и шепча слово «папа». Алекс не сразу одобрил мое предложение, но увидев умоляющий взгляд мальчишек, всё же согласился. Это была, словно, обычная семейная прогулка. Не спеша, обходя уютные магазинчики с одеждой, и сладостями, мы прикупили пару вещей, игрушки и много шоколада. Дети были гиперактивными: бегали, сбивая прохожих с ног, и смеялись, гоняя голубей. Альфа тоже тепло улыбался, но лишь им. А мне все никак не хватало духа начать разговор первым. Осознавая, что Фон Ливен просто делал вид, что не помнил всего того, что говорил мне той ночью, ссылаясь на действие алкоголя, мне хотелось надавать напыщенному здоровяку хороших тумаков. Но лезть с кулаками на эту гору мышц я бы не посмел. Внимательно рассматривая такой родной Тун, я пытался найти новые черты, но все оставалось неизменным. Церкви и ратуши в стиле готики, официальные здания в стиле ренессанса, купольные — в стиле барокко, мосты же, по которым мы гуляли, были в стиле романтики. Обогнув голубое озеро, я ненароком вспомнил тот случай, когда Алекс, несмотря на холод и на прочие предрассудки, бросился спасать обычного мальчишку. Даже тогда я переживал за брюнета, хотя и не любил его. Сейчас бы, сотвори он подобное, я, наверное, умер бы от переживаний за любимого. От подобной мысли стало совсем дурно, и я, поравнявшись с мужем, аккуратно вложил свою ладонь в его. Наши пальцы переплелись, а альфа, не поворачивая головы в мою сторону, сжал ладонь посильнее, отчего сердце забилось очень быстро. Его рука была огромной и очень горячей, кое-где я ощущал мозоли. Всё в нем было по-альфи большим и немного грубым. От прежнего мальчика-аристократа осталась лишь благородная внешность и душа… Зайдя в кафе, расположившееся неподалеку от городского парка, мы решили отдохнуть. Дети уплетали смешное пироженное в виде уточек, а мы заказали себе кофе. Всю дорогу я вел внутренний монолог с собой, а когда Алекс, наконец, что-то спросил у меня, улыбнувшись, я решил, что довольно с меня терзаний. По пути обратно я уже сам не отпускал сильную руку мужа и даже осмелился приобнять его, в ответ на что получил тяжелый вздох куда-то в макушку. К концу подходил сентябрь. Хоть расстояние между мной и альфой не становилось ближе, но прогресс был виден. За день мы могли обменяться парой фраз и вместе сделать что-то, что касалось наших детей. Меньше всего мне хотелось знать, что дети воспринимают наш бойкот как что-то нормальное в семье, ведь нормой тут и не пахло. Всё чаще Алекс стал выезжать в город, как позже оказалось, он восстановил свою деятельность в городском госпитале и начал непосредственную стажировку на врача-хирурга. Делал оно это не с особым желанием. Томас мотивировал его непонятно чем, рассказывая о том, что его помощь может быть пригодна тысячам больным, в ответ слышалось тихое бубнение о том, что герцог всё равно покинет эту чертову Европу. А читая новости с фронта, я и вовсе не считал уже идею брюнета такой уж навязчивой. Люди гибли кантонами за сутки, а кайзер Германской Империи Вильгельм II вальяжно разъезжал по новым захваченным районам прибалтийских земель, топчась на костях собственного народа и восхваляя Великую Войну… К слову, уже ближе к зиме, количество демобилизованных альф в нашей стране возросло, чему все были несказанно рады. Но уже в конце осени меня волновало вовсе не это. Течка, которая должна была начаться еще в сентябре, не пошла. С одной стороны я был безумно рад, отсрочивая свои мучения, но с другой, это ведь был последний шанс заполучить в постель своего альфу. В частых письмах от Жана и Рафа я ловил шутки в мой адрес, мол, я уже стар и детей мне не иметь. На все это я лишь отшучивался и писал, что мой час еще не пробил. Было как-то стыдно жаловаться о том, что собственный муж не касался меня. Рафаэль писал о себе и шумных детях и о том, что на Рождество они всей семьей обязательно приедут к нам в гости. Жан исписывал листы рассказами о новом доме в Мюнхене и родителях Оскара. Людьми они были военными и строгими, но достаточно милыми, да и Жана приняли, как родного. А в середине ноября пришло срочное письмо от Фон Штраубе: «Мой милый Габриэль, первым сообщаю тебе прекраснейшую весть. Я понес! Мы так счастливы, что до сих пор не можем отойти от сей чудесной новости. Оскар почти расплакался, а свёкры носят меня на руках. Свадьбу назначили на январь. Приглашения еще не составляли, но знай, что ты мой самый желанный гость. Твой милый Жан» Помню, как едва не разорвал письмо в клочья и не разнес всю комнату от негодования. Нет, я, конечно, был несомненно рад за Жана, но то, что эта здоровенная скотина сделал ребенка ребенку в 15 лет – было отвратительно. Этот омежка был еще таким маленьким и нежным, а теперь его ждал унылый быт, беременность и муж-тиран. Перед глазами то и дело возникала довольная рожа этого длинноволосого альфы, и я, беря себя в руки и прихватив с собой письмо, отправился к Алексу. - Габи, ты не исправим, - улыбнулся он мне, подробно узнав о свежей новости и о моем мнение, касаемо этого, - Они и так семья, какая разница, когда бы это случилось, - альфа спрятал свой стерильный белый халат в шкаф и принялся переодеваться в домашнюю одежду. Шрам в виде круглой монеты навсегда поселился на его груди, придавая мужчине какого-то шарма. Он совершенно не стеснялся меня в то время, как я не знал, куда девать свой взгляд, постоянно ловя себя на мысли, что я, как последний извращенец, пялюсь на голое тело мужа, его крепкую поджарую задницу и мирно лежащий член в белье, которое в процессе переодевания едва держалось на бедрах. Я хотел его… Я по-прежнему хотел его, несмотря ни на что. И вид обнаженного брюнета заводил меня с каждым разом сильнее. За последнее время наши отношения хоть и стали более менее товарищескими, но до семейных им было далеко. - Ал… - запинаясь и теряя ход собственных мыслей, я сглотнул, ощущая жар в паху и зуд в заднице, как это обычно было во время течки. – Просто считаю, что Оскар не прав… - Если Жан настолько взрослый, что принял решение подпустить к себе Оскара и родить ребенка, думаю, он сам разберется со своей жизнью. К тому, же, зная собственного друга, могу тебя заверить, что он способен любить, - герцог на секунду задумался о чем-то, а после добавил, - Я рад, что его сердце занял Жан, а никто-то другой. - Да он самый настоящий маньяк! Воспользовался беззащитностью слабого ребенка! Алекс что-то еще говорил, заступаясь за своего лучшего друга, а потом замолчал, делая лицо серьезнее, и в своей манере поджал губы. - Ты во время зашел ко мне, - он подошел ближе, отчего мои глаза начали слезиться. Запах альфы странным образом усилился, или же это я стал чувствительнее. – Вот, - он протянул мне небольшие уже распечатанные конверт, коим были забиты местные почтовые пункты по всей стране. – Это письмо от Макса и Карла – моего фронтового друга. Через несколько недель Карл с Эммой отправляются к ее матери в Италию, и будут проездом у нас. Макс тоже изъявил желание приехать. Прошу, Габ, будь гостеприимным. От моей улыбки и задорного настроения не осталось и следа. Какого черта всё рушилось именно тогда, когда я по кирпичику возводил стену нашего доверия и союза в целом? Переваривая информацию и чуть ли не повторяя каждое его слово вслух, до меня стали доходить кое-какие вещи, понять которые я пытался изо всех сил. Значит, тот самый Карл теперь был с Эммой, и вроде бы опасность от этой грудастой девахи не было, но тогда какого черта Макс едет без моего брата. - Не делай вид, что не понял меня, - нахмурился альфа и, заметив то, что письма я читать не собираюсь, поспешил убрать их в ящик дубового стола. – И я слышать не хочу ничего по поводу того, что ты не доволен. Алекс давил на меня как мог, демонстрируя свою силу и положение в этом доме, но я не был намерен уступать. Может я и жил здесь на птичьих правах, но с моим мнением Фон Ливен посчитаться был обязан. - Но я не доволен, Ал! – тут же взвизгнул я, одновременно узнавая о том, что я умею пищать как девушка. – Ты ставишь меня перед фактом в самый последний момент и требуешь, чтобы я тебе поклонился в пол?! Что за несправедливость? - Это мой дом, а ты мой муж. Я – хозяин всего и волен принимать тех гостей, каких хочу видеть в этом доме. Тебя же я ставлю лишь в известность. - Да где ты научился так командовать?! Очнись! Это не война, а наша семья. Хватит строить баррикады. Хочешь видеть? То есть, Эмму ты рад будешь видеть, даже если твой собственный и такой любимый муж будет против? - Опять ты за свое? – брюнет махнул на меня рукой, резко поворачиваясь спиной. – Что тебя смущает? Что скоро течка и некоторые планы, касаемо меня, рухнут из-за посторонних людей в доме? - грудь альфы стала вздыматься чаще, а лицо покраснело от злости. Некоторые слова он проговаривал, не выкрикивая, но с каким-то рычащим звуком, а, увидев моё негодование, и вовсе потерял самообладание, выходя из себя. Одна мысль о том, что этот мужчина хочет командовать мной, как в какое-то средневековье, приводила в ярость. Он не имел права указывать мне, а слова снова больно хлестали меня. Кажется, этот человек был неисправим. Сдерживая себя из последних сил, я пытался не кричать и не вопить, как какая-нибудь истеричная особа, но омежья сущность брала свое, и уже спустя мгновение неприятный ком застрял в горле, а голос предательски срывался: - Да что ты такое несешь? Какие к черту планы? Да, я жду эту течку, потому что всё еще надеюсь, что мой муж обратит на меня внимание! Я устал слоняться призраком в этом каменном склепе! – пелена застилала глаза, а расплакаться сейчас перед ним для меня выражало не столько позора, сколько слабости. Алекс не должен был видеть моих слез из-за него. Никто не должен был видеть моих слез. Альфа отворачивался от меня, как ребенок, который не желал доедать свою кашу до конца. Он понимал, что своим резким поведением и властностью, возникшей непонятно откуда, он делал мне невыносимо больно. И, конечно же, ему не хотелось видеть то, как я плачу. - Посмотри на меня! – с силой одернув его за рукав хлопковой черной сорочки, я уже не мог остановиться. – Мне 23 года, а в моей заднице кроме твоих и собственных пальцев ничего не было. Я каждые четыре месяца мучился, мечтая лишь о том, чтобы мне засадили, но даже будучи в таком состоянии я давал всем альфам отпор. Потому что желал лишь тебя! Твое тело, твою любовь, твое семя… я желал лишь твоего ребенка, - от последней фразы, Алекс странно дернулся, заставляя себя все же взглянуть на того, кто сейчас, теряя последние частицы самообладания, плакал и больше не мог молчать. Бледное лицо стало не таким уж и суровым, и на нем вновь стали проступать те миловидные черты, которые доминировали во внешности альфы в юные годы. Слушая и рассматривая меня, Фон Ливен раскаивался, а мне же было почти смешно от того, что он не мог понять этого ранее. Всё же, с каждым днем я больше забывал о том, что этому альфе через месяц будет всего-то 20 лет, а в душе и того меньше. - А ты сам пытался хоть раз поговорить со мной об этом?! – опомнившись, стал напирать и он. – Только и делал, что подначивал меня, будто это не ты, а я вытирал ноги о чувства и наш брак. Думаешь, мне легко было забыть то, как ты смеялся над моими клятвами? - Ой, да брось, Ал! Я не верю в то, что ты смог бы полюбить меня, будь я уродливым омегой! Поговорить об этом?! – я уже просто рыдал от бессилия. Александр Фон Ливен был глуп. Туп. И упрям, как стадо ослов. Мои манеры катились в бездну. Какое, к черту, воспитание, когда я хрип от собственного крика, но меня никто даже не пытался услышать. – Что я должен был сделать?! Ворваться в нашу спальню и раздевшись умолять тебя трахнуть меня? - Стало быть, тебе только это нужно? – слишком тихо сделал совершенно неверное умозаключение герцог рассматривая меня. Даже не видя себя в зеркале, я ощущал, что волосы мои были растрепанны, а лицо неприятно саднило. Альфа тут же перестал повышать тон, как только заметил то, что я плачу. Было стыдно и до безобразия неловко. Я не пытался быть перед ним жалким, я просто… не сумел сдержать себя. Не находя никаких слов в разговоре этого упрямца, я развернулся к двери, но стальная хватка перехватила меня, спиной прижимая к раскаленному телу. Нос был заложен, и я благодарил Бога, что сейчас в такой прямой близости не ощущал аромата его тела и не был опьянен этим. - Габи, не плач и посмотри на меня, - низко пророкотал Алекс, отчего завибрировало все его тело, передавая дрожь мне. Но эти слова уже не имели никакого смысла. Как бы он не просил прощение и не пытался строить из себя раскаявшегося человека, он по-прежнему злился на меня из-за всего, что было. Да, что греха таить, я сам злился на себя. – Мне никогда не хотелось делать тебе больно, но ты сам провоцируешь меня. Ну же, посмотри на меня, - горячее дыхание обдало ухо, а в бедро уже остро упиралось его «раскаяние». У него всегда вставал, стоило лишь коснуться меня… Неужели он думал, что если попросит прощение сейчас, то я тут же брошусь ему в ноги. - Пусти меня и не указывай! Я не хочу видеть эту Шольц здесь, - не особо желая, но я всё же выбрался из кольца его мертвой хватки, - Это мой дом тоже, и моя семья! А прежде чем заявлять свои права на мужа, для начала стань им! – дверь с диким скрипом отварилась, выпуская меня в длинный холл замка и оглушительно захлопнулась прямо перед раздосадованным альфой. Ускоряя шаг и почти срываясь на бег по тускло освещенному коридору, я чувствовал неимоверную слабость во всем теле, а едва ли завалившись в собственную комнату, понял, что брюки сзади влажные, а кое-где и насквозь промокли. Моя течка всегда начиналась не во время…