Greatest Weakness

Малия чувствует: оно как яд. Медленно одолевающая слабость, уязвимость, украдкой впечатывающаяся в кости, то чего она никогда не признает. Поэтому она прячет взгляд. А еще потому, что прямой взгляд альфе в глаза – это вызов. Но она не будет соперничать со Скоттом, не сколько из-за ненужной ей территории и власти: она знает, что никогда не смогла бы быть такой же, как он. Все то время, что он проводил, вырастая, узнавая людей вокруг себя, учась быть лидером, справляясь с ответственностью, Малия провела в шкуре койота. Потому что койоты не чувствуют человеческой боли, а в девятилетке, обгладавшей мамину руку, вины и боли было слишком много, чтобы вернуться. Девочка спряталась от боли и пряталась от нее годами. Он тоже был маленким мальчиком. И ему, наверно, тоже бывало страшно, только вот пока она охотилась на мышей, Скотт учился справляться с болью, ставя против – сострадание и милосердие. Она так не умеет. И не хочет учиться. Малия верит, что повреждена, и этого не исправишь. И дело не в математике или пробитой когтями крышке телефона – врать папе, что уронила. Врать. Врать опять. Стайлз латает дыры внутри нее цветными непрочными нитками, и Малию это устраивает. Она хочет видеть свои раны. Она хочет видеть доказательство своей вины, она не хочет излечиваться. Она виновна. Она должна нести свое наказание. Может быть, она могла бы пойти к Дитону и рассказать о волне жжения изнутри, когда Скотт ловит ее руку и мягким голосом просит попытаться снова: выпустить когти, решить пример, не бросать других в беде. Быть человеком. И это жжение, легкая – после прошлого – боль, царапающаяся из груди наружу, след от отравы, которую кто-то бы назвал преданностью. Скотт, если бы знал – он ведь тоже будущий врач. Как раз по ее проблеме, нет? – назвал бы запечатлением.