12. По ту сторону
16 сентября 2014 г., 13:01
Говорят, когда умираешь, мир превращается в сказку.
Кому-то привидятся звезды и распускающиеся цветы новых галактик, кому-то — лица давно ушедших родных и друзей, кто-то бежит сквозь темный коридор и видит «свет в конце туннеля»...
Я не увидела ничего. Серьезно. Последнее мое четкое воспоминание — расплывчатое лицо Ниату, нависшее сверху.
Помню, я еще удивилась, почему вижу его вверх тормашками.
После этого никаких особо различимых образов перед моими глазами не появлялось — я лежала в темноте, больше похожей на утробу гигантского зверя, и даже ставшее привычным ощущение падения не разбавляло это жутковатое чувство. Словно бы окружающий меня мир просто исчез, а я оказалась в первобытной пустоте, в которой была обречена провести оставшуюся вечность.
Год за годом — здесь?
Я, конечно, человек нерелигиозный, но, позвольте, даже ад в таком случае был бы предпочтительней!
И тогда я поняла: надо идти.
Правда, сказать проще. Я не чувствовала ног, на которых можно было бы идти... черт побери, я не была даже уверена, остались ли у меня ноги! Или руки. Или голова... хотя нет, голову оставьте, а то уж совсем жутковато звучит. Буду головой мистера Стайла. Только вот любопытно, найдется ли на меня свой доктор Мэджишен, дабы совсем уж скучно не стало? А уж о мистере Ретрорси я, наверное, не могу и мечтать — куда тут до подлого оппонента в спорах о правах небелых жителей США, хотя бы чей-то голос услышать!
Ну хоть чей-нибудь!..
«Иди сюда».
...как говорится: да исполнятся твои мечты. Правда, голоса я не услышала. Даже в мыслях, как обещают шарлатаны-телепаты на улицах. Я просто... м-м, даже не знаю, как сказать. Поняла? Почувствовала? Может быть, я даже ЗНАЛА, что мне нужно направляться «туда». Куда — не суть важно, в этой темноте не было ни малейших ориентиров, я просто «повернулась» и «пошла». Ну, или «полетела». Куда-то. Сложно описывать что-то, что описать словами в принципе невозможно, однако я постараюсь.
Итак, я «летела», и по мере этого «продвижения» «мир» начал меняться. Не светлеть, не темнеть, не покрываться пятнами — просто меняться. Искажаться. То, что раньше было плоским, как лист бумаги, внезапно стало пластичным, начало обретать форму, и вот уже черный мир стал объемным, а я обнаружила, что могу и в самом деле «идти» по нему — мимо каких-то странных холмов, поначалу гладких, но потом становившихся все рельефнее и вычурнее.
Создавалось ощущение, что я угодила в некую огромную библиотеку, из тех, древних, где полки с бумажными книгами должны были подниматься до потолка, а старые-престарые служащие, вооруженные еще более архаичными метелками — смахивать с драгоценных фолиантов накопившуюся пыль. И, как и в одной из этих библиотек, здесь было удивительно пусто: ни-ко-го.
Даже старых служащих с метелками.
Но вот, словно откликаясь на мои дурные представления, «холмы» стали выше и прямоугольнее, да и лепнина приобрела узнаваемые черты: в самом деле, книги! Словно «мир» подстраивался под меня, как радушная хозяйка, торопящаяся пригласить гостей к столу и выставить лучшие кушанья, так что, когда я приблизилась к одной из полок и «протянула руку» (руки не было. Книги, впрочем, тоже...), то массивный талмуд не стал выдрепываться и послушно вылез из гнездышка. Тяжести его не чувствовалось, текстуры или запаха — тоже, однако, попытавшись перевернуть страницу...
...песня, песня, и мир поет, и звенит мелодия! Тонкие крылья плещут, поют, заливаются смехом — можно услышать, как очаровательно трепещет небо, пропускаемое сквозь тысячу тысяч шуршащих пленочек, и свежая нота вплелась в общую симфонию, пока собратья, другие Голоса, приветствовали нового певца...
Я с усилием захлопнула «книгу».
Что... что это было?
Чужие чувства влились в меня, точно кто-то открыл вентиль шланга с питательной жидкостью, и на несколько мгновений я сама ощутила себя... кем-то. Кем-то с звенящей кожей, лишенной рук, слепой, но впитывающей все великое разнообразие звука. Я даже ощутила полет — встречный ветер, неудержимый вихрь мышечных сокращений, управляющих крошечными пластинками крыла, вибрация от слитной песни сородичей, отражающейся в огромном пространстве невероятной пещеры.
Это было невероятно.
Совершенно другой мир, не похожий ни на Землю, ни на Пандору. Может быть, еще не открытый? А эта пещера... Да на Земле не найдется столь же огромной! И на Пандоре, наверное, тоже — тут вообще плоховато с подземельями, я как-то спускалась в шахту, так обратно меня уже вытаскивали. Негативное влияние магнитного поля, если очень просто. Шахтеры — то другое, им все по зубам, а я вот расклеилась. Думаю, если бы действительно оказалась в той пещере — совсем скопытилась бы...
Интересно, а что в других книгах? То же самое?
...сок-течет-выше-выше-выше-выше-течет-первая-жилка-вторая-жилка-третья-жилка... распускаются-распускаются-лепесток-лепесток-лепесток...
Бр-р-р! А вот это было уже жестоко. Создавалось впечатление, что я угодила в тело растения — очень, очень ме-е-едленно живущее создание, и мысли (мысли?!) его текли столь же ме-е-едленно, в сиянии ослепительно-белого солнца. Вокруг был океан, огромный и бездонный, а похожее на дерево создание, вдобавок, крепко зацепившееся корнями за морское дно, покачивало своими похожими на ленту листьями, обмениваясь с сородичами сигналами из пахучих веществ: «Все-хорошо».
Светило солнце, и вода сверкала, точно живая, а поблизости плавали какие-то чудные создания — плоские, колеблющиеся, они постоянно меняли направление и форму, то распластываясь гигантскими медузами, то снова собираясь в веретено, окруженное ворохом тонких плавников. Особенно меня поразили цвета: сама вода была зеленоватая, но это было самое привычное из всего увиденное, тогда как бесформенные существа постоянно меняли окраску, переливаясь радугой, а мои собственные... гм, части тела в тени светились глубокой синевой, а на солнце снова загорались алым. Дивное зрелище! Если бы не ме-е-едлительность, я бы даже заинтересовалась ею... но тогда мне показалось, что это слишком — провести всю жизнь приросшей к одному месту! — так что я тут же схватила другую книгу.
А потом еще.
И еще одну.
Это было замечательно!
Ледяной мир и подснежные города, вылепленные руками похожих на кенгуру пушистых обитателей, мир с незаходящим солнцем, описывающим круг над горизонтом, мир с очень плотной атмосферой, в которой, как в банке с компотом, плавали похожие на толстых китов обитатели, мир вечных гроз, затянутый облаками, под которыми ютились существа с роговым панцирем, непроводящим электричество, мир огненных вулканов... Словно волшебный калейдоскоп, они проносились перед моими глазами, один за другим, пока сознание, наконец, не выцепило один, конкретный — и, притормозив, я все же пригляделась внимательнее...
* * * * *
...и, подскочив ближе, я схватила Гибкую Лиану за шею — ну-ну, девочка, успокойся! К счастью, из всех па’ли эта была самой миролюбивой — Резвый немедленно попытался бы разбить мне голову копытом, а уж про сварливую Рыбку я лучше промолчу — так что через какое-то время кобыла перестала вырываться, только тяжело дышала, косясь на меня выпуклым глазом. Успокоилась. Перепуганную девчушку тут же подхватил на руки кто-то из взрослых, попутно умудряясь и выговаривать непослушной, что полезла в седло, и успокаивать малышку, наверняка до сих пор в мыслях находившуюся на дергающейся из стороны в сторону спине, вот-вот собирающейся сбросить ее на землю. И говорили же, чтобы не лезли к па’ли, нервничающим после долгого перехода через горы... Впрочем, когда это дети во всем нас слушались? — Спасибо тебе, — пропыхтел Ливей, один из старших охотников, спуская младшую... сестренку? — на землю, — Если бы не ты... — Не меня благодари, — хочешь как лучше — обрати ситуацию в шутку, так говорила мне бабушка, — Благодари тот камень, что вчера попался мне под ноги. Если бы не он, я б сегодня уже была на охоте! — Да, Эйва улыбалась нам сегодня, — он все-таки улыбнулся... уже хорошо! — Что ж, надеюсь, теперь эти непоседы узнали, как опасно без спросу лезть в седло! — Иначе, думаю, Лиана с удовольствием преподаст им еще один урок... — Нет уж, хватит на сегодня приключений! — а вот на этот раз он засмеялся, — И без того, думаю, к концу этой вылазки на моей голове прибавится не один десяток белых волос... ох, и почему я согласился взять с собой этих шалопаев? — Потому что их матери мечтали хоть на несколько дней пожить спокойной жизнью, а ты не смог им отказать, — что самое забавное, это была чистая правда, — Ты слишком добрый, Ливей. Твоему клану повезло с тобой. — К сожалению, не все Типани с тобой согласятся, — он негромко засмеялся, правда, без обиды, — Мой брат вообще считает, что мне нужно было родиться певцом, или рыболовом, или... э-э... — Ткачом, спящим в обнимку со своим станком, — и правда добрый — неужели он думает, что эта старая, как мир, шутка меня обидит?.. — Брось. Думаю, Мо’ат и Сануме послали нас вместе не для того, чтобы мы ругались из-за каких-то мелочей. — Верно, — вздохнул он, — Сейчас нам как никогда прежде следует держаться вместе — учитывая... обстоятельства. Небесные люди наступают. Слышал, недавно их атаку отбили уже у самой Вайахи! — Погибшие?.. — Нет, нет, обошлось. Видимо, они не рассчитали силы — отошли, как только появились всадники. Трусы! — сердито фыркнул Типани, явно демонстрируя, что в глубине его доброго сердца дремлет воинственный нрав, — Думаю, совсем скоро это противостояние наконец-то решится... — Хотелось бы, чтобы обошлось без лишней крови, — мне осталось только вздохнуть, — Наш Народ уже довольно настрадался. Да и среди Небесных людей есть те, кто совсем не хотел бы этой войны. — Ты про свою... как это... токтора? — незнакомое слово явно далось ему с трудом, — Думаешь, она все еще на нашей стороне, после того, что произошло? — Уверена в этом, — я ни мгновения не колебалась с ответом, — Мать... не такая. Она защитит нас. — Она — одна против многих. Против своего народа. — Она не против своего народа и не за На’ви, — терпеливо объяснила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно доброжелательнее — Типани славились порывистостью, и, если я хочу сохранить отношения, не следует создавать впечатление, что я кого-то там поучаю, — Она за тех, кому нужна ее помощь, и если в ней будет нуждаться Народ — что ж, она сделает все, что в ее силах. — Надеюсь, твоя вера оправдается, — кажется, я его не до конца убедила... по крайней мере, это была хорошая попытка, — И все же меня тревожит, что мы настолько близко подошли к их территории. Они свирепо защищают свои логова, точно взбешенные палулуканы. Если наши охотники не будут достаточно осмотрительны... — Ты слишком плохо о них думаешь, — я улыбнулась, — Смотри, они уже возвращаются! — И, судя по всему, с добычей, — Ливей одобрительно цокнул языком, увидев туши двух ериков, перекинутых через седло одного из па’ли, — Сегодня будет вкусный ужин! — Если только погода не испортится, — все-таки, чем не слишком мне нравились эти крутые горы — без помощи икранов узнать, что готовит нам небо, было практически невозможно, — Да и ветер, кажется, поднимается... — Вы, Оматикайя, слишком уж засиделись в густом лесу, — парень только усмехнулся, — Приходите к нам, на Каолия Тэй — вот там действительно ветер, с ног сбивает! Так что не бойся, Хохотунья — сегодня нам ничто не помешает! «И все-таки что-то воздух уж слишком разбушевался, — недовольно подумала я, когда Типани отправился навстречу товарищам, — Корни Древа, но ты, конечно, тоже хороша — ветра испугалась! Что бы сказал на это Токо?..» «Сегодня можешь остаться дома. Я сам справлюсь». «Да уж, конечно! — и, едва представив его серьезное лицо, я тут же почувствовала, как улыбаюсь, — Будь твоя воля, ты бы меня каждый день оставлял под присмотром бабушек, точно нашкодившую малышку!.. Но я тебя все равно люблю, угрюмый ты мой. Слышишь?» — после чего, встряхнув головой (ну его, этот ветер!) — я побежала вслед за Ливеем. В конце концов, это не навсегда. Еще четыре дня — и мы отправимся домой, далеко-далеко от этих мрачных скал, в родную чащу Леса, и пусть Типани сколько угодно торчат в своих деревушках — мне все равно милее будет наш любимый Келутрал, с его неисчислимыми ветвями, огромным могучим стволом и теплым пламенем костра, горящим у основания. Скоро, совсем скоро я снова увижу Токо, и он будет с невыносимо серьезным выражением смотреть, как я приближаюсь — даже не попытается сделать шаг навстречу — и только когда мы останемся совсем одни, когда он будет уверен, что нас никто не видит... «Я рад, что ты вернулась...» Я прикрыла глаза. Я еще успела услышать, как свистел ветер. А потом раздался ужасающий взрыв, и целый мир утонул во взметнувшемся облаке пламени...* * * * *
— Теперь ты... понимаешь? Я вздрогнула. А потом чужой разум — знакомый разум! — свернулся в клубочек и исчез, вернув меня в мое собственное «не-тело», после чего... Не поняла? Исчезла библиотека. Исчезли книги, полки... все исчезло! Вернее, перевоплотилось, став уютным и пушистым... как бабушкин плед. Пара мягких кресел. Похожий на маленькую пальму престарелый торшер, будто выкопанный со дна лавки антиквариата. И я, с книгой на коленях... книгой не размытой, непонятной и пугающей — просто книгой, в столь же древней матерчатой темно-зеленой обложке, на которой было написано... — Лефтуе тирей, — как-то так произнес все тот же голос, и, вскинув голову, я, наконец, увидела говорившего... говорившую... о боже, — Что значит «Простая жизнь». — Ба... ба... бабушка?! Она и правда сидела там. Моя единственная бабушка... единственная, кого я могла так называть. Что самое смешное, не родственная мне по крови — миссис Наила была «всего лишь» уборщицей в общежитии, где я жила во время учебы, и все наше с ней общение сводилось к совместным чашкам чая да улыбкам по дороге — но все же именно с этой женщиной я впервые поняла, каково это — иметь человека, который любит тебя просто так, за то, что ты есть. И хотя я уже даже не помню, с чего именно началась наша дружба — кажется, она нашла выброшенную моими «добрыми друзьями» одежду и принесла ее обратно, на вопрос «Как вы угадали?» ответив, что новеньким всегда и везде трудно — но на протяжении нескольких месяцев, до сокращения и увольнения, она была мне и опорой, и поддержкой. Даже после того, как она ушла с работы, я продолжала ее навещать... нечасто, каюсь — денег не всегда хватало на транспорт, а ходить своими ногами по Луне не всегда в радость — и до сих пор помню, каким светом озарялось ее лицо, когда она открывала старенькую пошарпанную дверь — «Да заходи же, внученька! Я чай поставила...» — и вела меня в крохотную гостиную, выполнявшую, вдобавок, роль столовой и спальни. Жила бабушка удивительно скромно, точно птичка в гнезде, и я, вспоминая семейный особняк на Земле, вечно смущалась — а миссис Наила только отмахивалась: «Разве ж в этом счастье?». И, чтоб мне подпрыгнуть и перевернуться, она действительно была счастлива, получая свою скромную пенсию, поливая пышные цветы на подоконнике и кормя толстую золотую рыбку, флегматично шевелившую плавниками в аквариуме. У нее не было ни телевизора, ни доступа в Сеть, ни даже самого простенького компьютера, но зато вдоль стен, устало опираясь на пожелтевшие обои, стояли древние деревянные шкафы, заставленные книгами, и, будучи в гостях, я неизменно брала то одну, то другую — когда почитать, а когда и просто подержать на руках, бережно переворачивая иссохшие страницы, вот-вот готовые рассыпаться в пыль. Бабушка говорила, что на Луне ее библиотеке гораздо комфортнее, чем на Земле — низкая гравитация не дает особенно старым книгам рассыпаться, а относительно сухой воздух гарантирует отсутствие плесени и въедливых грибов, согласных разрушить даже эти драгоценные фолианты, так что вопрос, почему она не переберется на планету, поближе к родственникам, так и не потребовал ответа. Да и, откровенно сказать, сомневаюсь, что она была желанным гостем в доме своих детей — за все время нашего знакомства я ни разу не застала в ее доме гостей, а телефонные звонки носили скорее «обязательный» характер, по типу «Поздравляю-с-Днем-Рождения-все-пока» — так что оставалось лишь малодушно радоваться, когда добрая старушка охала, глядя на «совсем исхудавшую» «внученьку», после чего обязательно угощала когда супом, а когда и просто белковым батончиком. Отказываться было бесполезно... А потом ее не стало. Обычная, банальная причина — сердечная недостаточность. В наше время такие болезни лечат мало что не на коленке... но на любого, даже самого завалящегося врача, нужны деньги. А денег не было. У меня, дочери одного из богатейших людей в Европе, НЕ БЫЛО ДЕНЕГ. Помню, хотелось не то смеяться, не то плакать. После всего, что эта женщина для меня сделала, я могла позволить ей жить с помощью единственного звонка отцу или матери, единственного «Простите, больше не буду»... но я не смогла. Побоялась. Моя свобода началась слишком недавно, чтобы я смогла так просто от нее отказаться, и драгоценное время было упущено. Бабушка умирала, держа меня за руку, и в ее взгляде не было укоризны — только тихая радость... простая радость от того, что я пришла к ней с букетом дурацких искусственных цветов. И мне потребовалось целых двадцать минут, чтобы понять — эти глаза уже никогда не закроются, после чего усталая медсестра в потертом халате накрыла не по-африкански бледное ее лицо простыней. Были, конечно, еще похороны, на которых я впервые встретилась с сыном миссис Наилы, и он недовольно посмотрел в мою сторону, будто интересуясь, не претендую ли я на долю в наследстве. Была рыбка в аквариуме на шатающемся столе общежития и изрядно потрепанный перевозкой цветок — мне едва удалось спасти его от смерти. Были краткие помутнения, когда я уже собиралась отправиться в гости, были плач в подушку и хлюпанья носом, было... да все, пожалуй, было. Потому что до этого я ни разу в жизни не теряла настолько дорогого мне человека, и, наверное, столкнись я в реальной жизни хоть с кем-то похожим — замахала бы руками и шарахнулась бы, как от прокаженной: не смей!.. Однако в том странном мире все было бы менее странно, если бы я хоть на миг задумалась об абсурдности происходящего. Я только что побывала в голове Хохотуньи и увидела На’ви с совершенно незнакомой стороны — куда уж тут удивляться восставшим из мертвых! Так что мне осталось лишь улыбнуться, глядя в такие знакомые глаза, и, отложив книгу, взять чашку горячего чая... м-м-м, с малиной. — Нет, не понимаю, — честно призналась я, — Но я рада, что ты здесь. — Я-то здесь, — она строго покачала пальцем, как всегда делала, если ее Голди вдруг начинала беспокойно носиться по всему аквариуму, выпрашивая корм, — А вот тебя здесь быть не должно. — Почему? — мне и правда было любопытно, — Здесь... замечательно. Я бы полжизни отдала, чтобы оказаться в таком месте. — Полжизни — слишком мало, — вздохнула миссис Наила, — Чтобы попасть сюда, необходимо отдать всю. А ты еще не готова. — Бабушка, я все равно не понимаю... — И не нужно. Поймешь, когда наступит время. Но сейчас тебе лучше вернуться. — Бабушка... — Иди, — тихо, но твердо сказала она, — Ты нужна ему. — Е... ему? — Да, ему, — внезапно изменившимся голосом ответила... о, боже! — Без тебя... еще одной потери он не переживет. — Ты... ты... — Да, — кивнула красивая девушка-На’ви с вплетенными в волосы голубыми бусинами, — Ты видела, чем все кончилось для меня. — Хохотунья... — Не стоит. Я прожила замечательную простую жизнь... — Но ты... Я... — Мы все знаем, что смерть неизбежна — любой из нас рано или поздно вернется к Эйве, — она слегка пожала худыми плечами, — Но я печалилась, глядя, как Токо губит себя, пытаясь отомстить за мою гибель. Это — не путь Народа. Насилие порождает лишь еще большее насилие. — Он... — ...бывает очень упрямым, верно? — Да, точно, — я все-таки улыбнулась, — И все-таки я не понимаю, как могу ему помешать делать то, что он делает. Я... — Ошибаешься. — Тебе-то откуда знать! — Знаю, — она улыбнулась, и я невольно почувствовала, что жарко краснею... без тела — это как?! — Он любит тебя, Энни. — Да если бы! — я фыркнула как можно небрежнее... любит, как же! — Мы просто... просто... друзья! Ничего больше! Она засмеялась, но необидно — как будто серебряный колокольчик прозвенел, затихая в густой листве, а ее темно-золотые глаза посмотрели на меня с неожиданным теплом. — Пусть будет так, — негромко сказала она, — Но ты должна к нему вернуться, пока он заново себе голову не расшиб, — и, помолчав, она добавила, — Береги его, Энни. Он может показаться неотесанным, но на самом деле он очень добр... порой — даже слишком. И мне не хотелось бы тоже увидеть его здесь раньше времени. — Но разве ты... не скучаешь? — Конечно скучаю, — она вздохнула, — Но время для мертвых летит иначе, чем для живых — мне нетрудно подождать сколько угодно лет, если буду знать, что он счастлив. Так что — тебе пора. — Но я не знаю, как вернуться. Я вообще не знаю, как я сюда попала! — Это просто, — На’ви улыбнулась, — В этом месте все такое, каким ты хочешь его видеть. Попробуй пожелать вернуться. — И что... меня так просто отпустят? — Пока ты еще жива — да. — Это... странно звучит. — Возможно. Но поторопись — твое тело ждать не будет. А я буду здесь, и я дождусь вас обоих. — Хохотунья, — я помолчала, думая, что могла бы ей сказать. Прости? Это наша вина? Мне очень жаль?.. — Спасибо тебе. — И тебе, — она снова улыбнулась, — Токо повезло, что он тебя повстречал... но давай же, вперед! — Угу, — и, не без сожаления поднявшись с кресла, я шагнула куда-то в сторону. Я старательно не оглядывалась. Я даже по сторонам не особенно смотрела. Я просто шагала вперед, глядя в эту черную, липкую, что постепенно снова начала терять форму, скручиваясь воронкой, которая затягивала меня все глубже и глубже, куда-то в беспроглядную холодную бездну, и я чувствовала, что растворяюсь, что рассыпаюсь на кусочки, что падаю... Падаю... Падаю... ...а потом я открыла глаза.
