Не переоценивайте себя

      И вот уже прошёл целый месяц с тех пор, как я впервые встретил Шерлока Холмса. Говоря честно и без обиняков, нисколько не жалею о знакомстве с этим человеком. Ведь миновали те дни, когда я чувствовал неловкость от его присутствия, когда банальное молчание или же его косые взгляды задевали меня.       Мне нравится то чувство полноты, которое Шерлок испускает, заполняя собой всё пространство. На улице стояла поздняя осень, плавно перетекающая в раннюю зиму. Впервые в эту пору мне не было так холодно, как прежде. Ощущение, словно в давно отсыревшей и гнилой комнате всё же удосужились закрыть окно. Теперь я не ожидал с ужасом приближающейся зимы, ненавистной всем сердцем поры года, ведь я не был одинок, более не был.       Пусть это только минутное помутнение моего привычного существования, пусть это всего лишь круги на водной глади. Но не зря ведь говорят, что противоположным людям намного комфортнее друг с другом. Что же, пожалуй, так и было. Часть бурлящей и непостоянной энергии Холмса переходила и на меня, заставляя вновь почувствовать тепло от дружеских слов. Что касается меня и того, что я мог дать Холмсу - с этим сложнее, ведь единственное, что я отдавал взамен – это своё общество.       Присутствие кого-нибудь другого не приносило мне той лёгкости и теплоты, которую я получал от общения с детективом. Мне не надо было слушать бесконечных тирад от мамы по поводу благочестивого поведения. Мне не надо было выносить общество Лариона, и уж тем более моей сестры. Без Холмса я был совершенно одинок, ведь в моём мире все знакомые и друзья уже живут своей жизнью, в которой нет ни времени, ни места мне. Стоило одиночеству застать меня, как воспоминания вновь начинали душить и заставлять прокручивать годы в мозгу, как мясо в мясорубке... Быть может, именно по этой причине я с таким нежеланием покидал своего нового друга. Иной раз Холмс почти слёзно умолял меня остаться с ним и помочь с сортировкой документов и другими занятиями подобного рода, с которыми детектив «ну никак не мог справиться». Уверен, что он лукавит, дабы порадовать меня, ибо знал, что гордость и неуверенность не позволят мне попросить его об услуге провести больше времени вместе.       Долгими вечерами мы с Холмсом сидели в гостиной на Бейкер-стрит, попивая горячий чай с бергамотом, обжигающий пальцы и язык, обсуждали при этом личные наблюдения, заметки детектива. Холмсу доставляло крайнее удовольствие посвящение меня в суть его дел. На его лице расцветала такая детская, неподдельная живость, которой порой даже срывала его с места, заставляя быстро ходить по комнате. Казалось, что Шерлок в этом мире вечно спешащих куда-то людей так же одинок, как и я.       Изредка мы выбирались в рестораны, чтобы сменить обстановку. И, надо признаться, что со временем эти посиделки превратились в особое, еженедельное соревнование вкусов. И вот сейчас, сидя за одним из лишённых внимания посетителей столиков Уолпола, Холмс наглым образом жмякал предложенные ему к чаю булочки и негодовал от того, что они недостаточно свежи для употребления, что их приготовили вчера, а сейчас лишь удосужились подержать над паром, дабы размягчить это, уже покрывшееся «мхом и плесенью», изделие. Впрочем, булочки являли собой треть беды, ведь чай и предложенное ранее основное блюдо с аперитивом также оставляли желать лучшего, по мнению самого великого дегустатора и знатока в кулинарии. Как выразился Холмс, даже миссис Хадсон сломанной левой ногой и с завязанными глазами могла бы приготовить все предложенные блюда на разряд выше. Я не стал оспаривать его высказывания, ибо был вынужден согласиться с Шерлоком по поводу уровня кухни в данном заведении, даже несмотря на свои весьма не привередливые вкусы в еде.       Моим вниманием завладело досье на одного человека, коим являлся мой бывший сослуживец Алан Крофт. Заприметив знакомое лицо, я не мог не задуматься над тем, чем же знакомый человек провинился, что попал в руки Холмса. Ещё когда я в первый раз увидел Алана, подумал, что он слишком уж выделяется на фоне этих угрюмых лиц. Этот низенький человек с добродушной улыбкой и вечным алым румянцем на лице выглядел смехотворно в месте, где людей перебивают как мух. Меня всегда поражало то, с каким рвением и покорностью он исполнял приказы, словно, если он хорошенько постарается, то всё закончится, война завершится, и он вернётся к горячо любимой семье. Алан являлся одним из главных подозреваемых по делу о транспортировке наркотиков.       - Шерлок, Вы думаете, что этот человек виновен в том, в чём его обвиняют? – спросил я, не в силах побороть любопытство.       - Пока трудно что-то утверждать, но все улики свидетельствуют против него, - нисколько не смутившись моему вопросу, проговорил детектив.       - Я думаю, что он невиновен, - выдавил я, ещё раз глядя в досье. Я не мог поверить в то, что этот добродушный человек способен на такое. Я отказывался верить, что им двигала жажда наживы. Желудок сжался в тугой узел от волнения, от ожидания последующих слов Холмса.       - Что Вы имеете сказать в подтверждение этого, Ватсон? – на удивление спокойно и деловито спросил детектив, выжидающе глядя на меня. В полумраке его глаза становились почти чёрными, изредка пропуская свет близ горящих свеч.       - Согласно данным, у него ранение пулевое, но, глядя на фотографии, можно сказать, что это не так.       - Откуда эта уверенность, Джон? – с долей сарказма и удивления, спросил Шерлок.       - Взгляните, - отогнул краешек своего пиджака и рубашки, показав ему аналогичные шрамы, представляющие из себя нечто подобное на пулевое ранение: овальная форма, разорванные края. Выглядит действительно, как ранение от пули. Но края слишком аккуратны.       - Ватсон, - отчего-то его глаза заблестели при виде неаккуратно зашитого ножевого ранения, как будто ему стало жаль меня. Как будто я прошу, чтобы меня жалели. Я всегда презирал жалость, ведь по сути она является самым унизительным из всех проявлений человека. Плюс ко всему, не о чем жалеть, ведь я никогда не испытывал сожаления из-за того, что все эти многочисленные отметины, которые подарила мне война, останутся со мной навсегда. В конечном счёте, это даже удобно: когда моя память совсем станет побитой молью тряпкой, мне стоит только взглянуть на шрам-другой и вся картина жизни во всех красках предстанет перед глазами. Вот как сейчас: сижу и смотрю на шрам, а в голове всплывает во всех подробностях день, когда всё произошло. Шёл второй месяц моего пребывания в дружеском нашей стране, Афганистане. Состоялась очередная битва, при которой погибло много солдат Короны, но это ничего, ведь у неё была ещё пара добровольческих рук, способных держать винтовку. До сих пор помню вкус того сражения. Это был вкус постыдного бегства, это был вкус песка. Все спасались бегством, и я бежал так быстро, как только мог, но моих возможностей не было достаточно, чтобы скрыться от надвигающегося роя вражеских пуль. Я слышал, как снаряды то со свистом проносятся мимо, то вонзаются в тело. Слышал, как рвётся мясо под одеждой. Я, как и многие другие мои однополчане, не смог совершить невозможное и доставить своё тело невредимым в лагерь. Помню, как почти слёзно выл, когда из меня раз за разом выдирали металлические пластины, которым, кажется, не было конца. Помню и то, как ко мне подошёл тогда капитан и сказал: «Перестань выть, это действует мне на нервы!» - после втыкая свой маленький карманный нож мне в запястье. Казалось, что ещё одно ранение не изменит эту болевую череду. Что же, так оно и было. После этого случая капитана отстранили от дел: война сломала его психику, он более не мог командовать нами.       - Только человек, разбирающийся в оружии, сможет выбрать рыбацкий нож для нанесения такого ранения. Насколько мне известно, Алан Крофт три года служил в Японии, где эти самые ножи включены в повседневный обиход. Поэтому он сам мог нанести себе эту рану, за неимением пистолета. При этом характер ранения и края очень схожи с необходимыми, что даст ему возможность спутать карты для расследования.       - Замечательные выводы, Джон, - заключил Холмс, хитро вскидывая брови и отпивая немного чая.       - Неужели…       - Именно, - довольный своим совершенством ответил он.       - И кто же это?       - Его сын, Эдвард Крофт. Довольно тривиально, правда, Ватсон? – зевая, заключил Шерлок, скрывая за притворной усталостью торжество своего превосходства.       - Я не считаю это тривиальным, - с долей печальной злости проговорил я.       - Почему же? – спросил он, не особо проявляя интерес к тому, что же я отвечу.       - Совсем не глупо жертвовать собой во благо тому, кого искренне любишь.       - Да Вы настоящий романтик, Джон, – улыбнулся Шерлок, лукаво глядя на меня, - Не глупо было бы предотвратить совершение пагубного деяния. Этот инцидент, в любом случае, глупый.       - Ну и к чему был весь этот цирк? – поняв, что детектив в большинстве случаев на всё имеет своё мнение, идущее в рознь с моим, я решил перейти к другому, более насущному и интересующему меня вопросу.       - Джон, Вы прекрасно понимаете, что мною двигало, - хитро вскидывая брови, проговорил он, испытующе глядя на меня.       Я не стал ничего говорить в ответ, стараясь занять свои мысли быстро остывающим ужином, который немедля стоило смести с тарелки. Требующие немедленных ответов вопросы никак не хотели укладываться в стопку текущих проблем, перебивая весь аппетит.       Отчасти я понимал истоки поступков Шерлока, во всяком случае, этого поступка наверняка. Холмс, скорее всего, проверял мои способности в умозаключении, сопоставлении фактов. Но есть ли какая-нибудь подоплёка в этой очередной проверке? Задумал ли что-то Шерлок? И если да, то что именно? У меня складывается такое впечатление, что всё это - одно большое представление, разыгранное специально для меня. Хотя, скорее всего, это моя подозрительность играет злую шутку, заставляя верить в то, что весь мир хочет меня обмануть. Остаток вечера мы просидели практически не разговаривая: настроение и запал в разговоре иссякли, а говорить всякий вздор, чтобы реанимировать беседу, ни у меня, ни у детектива желания не было, ибо ни один из нас не находил неловкой тягости в возникшей молчаливой паузе.       Когда дело коснулось того, чтобы расходиться по домам, детектив с настойчивостью, которой мог бы позавидовать любой другой человек, старался убедить меня в том, что опасно ходить одному по одиноким улицам, при этом он не упустил возможности напомнить мне, чем такая прогулка закончилась для меня в прошлый раз. Я не стал спорить с ним. Быть может, потому, что день был действительно долгим и выматывающим, и сейчас у меня не было никаких сил. Ну а, может, дело в том, что спорить с Шерлоком Холмсом было, фактически, невыполнимой задачей, даже при наличии запала в беседе. В прошлый раз, когда волей-неволей между нами завязалась полемика, я прочувствовал на себе колкую, порой даже жестокую, холодность Холмса в суждениях, его способность видеть проблему в нескольких параллельных плоскостях не только восхищала, но и заставляла чувствовать себя ребёнком. У меня сложилось ощущение, словно я бунтующий против родителей подросток, который, в силу своей неопытности, не может судить объективно, но, тем не менее, продолжает доказывать всякий вздор, вызывая лишь снисходительные улыбки родителей. Какой смысл спорить и что-то доказывать человеку, который всегда прав, по своему собственному мнению? Хотя с этим я тоже никак не могу согласиться. Мысленно я уже представляю все аргументы Холмса, которые он мог бы преподнести мне на блюдечке.       Неспешно прогуливаясь по улицам, озарённым чуть тёплыми лучами заходящего солнца, мы направлялись в сторону Флит-стрит. За лёгким шуршанием пожелтевших листьев, за треском сухих веток под ногами, казалось, что откуда-то доносилось едва слышимое карканье вороны. Но чем ближе мы приближались к Флит-стрит, тем отчётливее раздавался голос. Голос молящий о помощи женщины.       - Кто-нибудь, помогите же! Помогите моей дочери! – крики женщины разносили по всей улице. Вокруг произошедшего действительно собралось немало народа. В основном это были дамы преклонного возраста. Их жизни всегда были слишком пусты и бессмысленны. Словно акулы, они бросались на первые признаки выпущенной крови. Этот хор из роя жужжащих ос оповещал всё округу о том, что маленькую девочку сбила почтовая карета. Наглым образом пробиваясь сквозь завесу из людей, я рискнул вызвать их негодование, что никак меня не беспокоило. Увиденное не могло оставить меня равнодушным: маленькое, совсем крохотное тельце лежало на земле в луже собственной крови. Глаза цвета весенней зелени отражали всё, что угодно, кроме страха: смятение, непонимание. Она не понимала, что происходит, ведь эта случайность совсем выбила её из привычной колеи, оглушив и заставив потерять нить реальности.       Мне даже не надо было быть родителем, чтобы понять, какой ужас испытывает мать этой девочки, взывая о помощи. Но она кричит в пустоту, ведь отклика у толпы этих людей она никак не добьётся. Это то же самое, что кричать в яблоню зимой, ожидая, что она начнёт плодоносить.       - Успокойтесь, я врач, я помогу, - как можно более мягко и спокойно проговорил я, стараясь не поддаваться волнению, которое невольным образом возникло из-за неожиданности ситуации.       - Шерлок, дайте мне ваш шарф, - садясь на корточки рядом с девочкой, попросил я, не отводя взгляда от лица малышки, которая, судорожно хватая воздух ртом, умоляюще смотрела то на меня, то на свою маму.       - Зачем? – тик-так, с ненужными словами ускользает ужом время.       - Чтобы кровотечение остановить, - не выдержал я, срываясь на крик.       - Эта оборванка не стоит и половины моего шарфа, - брезгливо констатировал детектив. В ответ послышались изумлённые возгласы и ахи дам, которые раздражали меня ещё больше, чем сам детектив. Единственное, что меня удивило, так это тон, которым он это сказал. Неужели Холмс до такой степени эгоистичен и циничен, что не может помочь? Хотя, я должен отдать должное его прямоте и честности.       Я не стал поносить его грубыми словами, у меня не было на это времени. Не было времени, которое и так ускользало песком сквозь пальцы. Тем не менее, эта его выходка оскорбила не только мать девочки, но и меня. Скинув с себя пальто, я принялся быстро разрывать его подкладку, в сердцах я только отметил, как всё-таки хорошо, что я не имею такой страстной привязанности к предметам своего гардероба, ведь иначе мне было бы жаль. Ткань плохо поддавалась силе, но в конечном итоге я добился необходимого результата в виде равных полосок плотной ткани. Девочка потеряла немного крови, но для такого хрупкого и маленького создания даже этого было более чем достаточно. Наскоро перевязав места кровотечения лоскутами ткани, я кое-как сумел остановить кровотечение. Но, если пустить всё на самотёк, то последствия могут быть ужасными: от неспособности двигать рукой, до ампутации конечности.       - Не бойся, всё будет хорошо, - шепнул я малышке, которая в испуге смотрела на свою маму.       - Разойдитесь! – зло закричал я толпе, которая со временем стала только больше, окружая место происшествия, словно удав душит свою жертву. Люди напирают. Нечем дышать. Ноль внимания, они продолжают перешёптываться и бросать на меня и девочку косые, полные непонимания взгляды. Стадо любопытных не обремененных интеллектом овец.       - Немедленно разойдитесь! – крик превратился в рычание: надрывное, громкое, отчаянное. Я не хочу, чтобы девочка умерла у меня на руках. Не хочу опять видеть чью-то смерть лишь от того, что я не смог или не успел помочь. Укутав девочку в свой плащ, я взял её на руки. И мне вновь пришлось пробиваться через толпу этих бесполезных лиц, но в этот раз я был менее деликатным в обращении, со всей силы ступая на ноги тех, кто упорно продолжал считать ворон. Мои шаги гулким эхом разносились по полупустым улицам Лондона. Периодически срываясь то на бег, то на быструю ходьбу, я старался как можно более быстро передать девочку в руки медикам. Мать девочки чуть поспевала за мной, я слышал, как она тяжело дышит, но это меня совсем не волновало. Я знал, что девочка не умрёт, знал, что всё закончится благополучно, но каждая новая капля её крови, падающая на бесчувственную землю, будила во мне прожорливое отчаяние, которое железными клещами сжимало сердце.       Так как госпиталь Святого Варфоломея находился ближе всего, то выбор автоматически пал на него. Я не хотел более приходить в этот госпиталь, ведь срок моих обязательных медосмотров уже истёк, и я был свободен. Но моё желание в сложившейся ситуации играет последнюю роль.       - Джон? – Ларион, вероятно, заприметив меня из окон своего кабинет, выбежал мне навстречу, его лицо исказилось от ужаса при виде меня, всего заляпанного кровью. Но, переметнув взгляд на девочку, кажется, он успокоился, поняв, в чём дело. Но, тем не менее, с места не двинулся, продолжая заворожено смотреть на меня.       - Что ты стоишь? Помоги же ей! – просипел я, ибо голос от бесконечного крика уже сорвался. Минуту спустя, ну шум прибежал медперсонал и, забрав у меня из рук девочку, унесли её прочь.       Решив поговорить с матерью девочки, я выяснил, что та не имеет никаких средств для покупки необходимых для выздоровления дочери медикаментов. Впрочем, другого ответа я и не ожидал от женщины в обветшалом платье, усеянном заплатками. Дав ей необходимую сумму денег, я поспешил поскорее уйти из госпиталя. Но, как назло, меня всё это время ждал Армстронг, стоя чуть поодаль, словно знал, что я поспешу ретироваться, не сказав ему и слова. Осознав всю неизбежность нашей беседы, я беспрекословно последовал в его кабинет.       - Я испугался, что это твоя кровь, Джон, - закрывая за собой дверь, признался Ларион, внимательно глядя на меня.       - Знаю, - равнодушно выговорил я, не имея сил даже скривиться в улыбке.       - Эх, Джон, - выдохнул феникс, продолжая, - даже война не смогла выбить из тебя дурь.       - Помогать людям – это долг любого врача. Но ты, вероятно, совсем позабыл об этом, - всё так же бесцветно продолжил я.       Смолчав это обвинение, Ларион принялся что-то упорно искать в тумбе своего письменного стола. Рыжие волосы в свете последних лучей заходящего солнца отливали красным. Режет глаз.       - Вот, держи, - протягивая мне аккуратно сложенную рубашку, холодно сказал он, явно задетый моим колким замечанием.       - Нет, спасибо. Оставь у себя, тебе же она нужнее, - пренебрежительно глядя то на феникса, то на рубашку, процедил сквозь зубы.       Собираясь уже уходить, я, было, потянулся к ручке двери, но глубокий голос Лариона над самым ухом заставил застыть:       - Джон, срок обязательных медосмотров уже истёк, ты знаешь?       - Да, - внутренне я весь сжался от ужаса,осознавая то, к чему же может привести этот разговор.       - И ты рад этому? – вкрадчиво спросил феникс, подходя ближе.       - Честно говоря, да, я рад тому, что мне больше не придётся видеть тебя так часто, - не оборачиваясь, чтобы не видеть страдальческой мины Лариона, ответил я.       - Наверное, это ничего не изменит, но я хочу сказать, что мне действительно очень жаль из-за того случая, - хрипло проговорил Ларион над самым ухом. По телу побежала предательская дрожь.       - Я прекрасно это знаю. И мне очень жаль, что я не смогу простить тебя, - выходя из кабинета, бросил я.       Я шёл так быстро, как только мог, стараясь побыстрее выйти из этого здания, словно пытался убежать от опостылевших воспоминаний, которые всегда гонятся за мной стаей голодных псов, где бы не был. Я не хотел бередить раны прошлого, не хотел вспоминать те ужасные дни до войны, которые и через пелену прожитых лет кажутся мне страшнее полевых буден. Не хотел видеть того прежнего Джона, который вечно злился и кричал на всех, потому что чаша его боли уже давно переполнилась. Бывает так, что рядом с каким-то человеком, ты становишься просто невыносимым. Но от осознания этого ничего не меняется. Ты просто тратишь на него своё время и человечность, впустую. Пора это признать.       - Сэр, подождите, прошу Вас, - раздался звонкий женский голос и резвый перестук каблучков позади. Нехотя обернувшись, я увидел молодую медсестру, которая, держа что-то в руках, бежала ко мне со всех ног.       - Вот, это Вам, - протягивая трилби деда, сказала медсестра. Я совсем забыл о шляпе, которую оставил на месте, где сбили девочку. Отчего-то мне становится стыдно за своё пренебрежительное отношение к вещи, которая напоминала мне лучше всяких фотоснимков моего горячо любимого дедушку.       - Спасибо, - немного смутившись, ответил я, - А откуда у Вас это?       - Сюда приходил молодой мужчина, он ждал Вас около часа, а после отдал мне шляпу и попросил передать её Вам, - разъяснила девушка, внимательно, с долей недоумения глядя на шляпу, явно не подозревая, какую же ценность несёт этот побитый временем головной убор.       - А больше он ничего не хотел передать? – спросил я, ожидая получить предсказуемый ответ, мол, Шерлок решил оправдаться передо мной или что-то в этом роде.       - Нет. Но мне показалось, что он был чем-то взволнован, потому как постоянно срывался с места и начинал ходить по коридору, - немного призадумавшись, ответила девушка.       - Спасибо Вам, - проговорил я, надевая шляпу, и направился к выходу из госпиталя. Проходя по суетным в это время улицам Лондона, я пытался осмыслить всё произошедшее за сегодня, но мысли уносило резвыми потоками холодного ветра. Сегодня был действительно долгий день. От усталости я по инерции передвигаю ногами в направлении дома. В такие выматывающие дни складывает странное ощущение того, что всё, произошедшее с тобой ранее, является лишь элементом какой-то театральной постановки, и ты вовсе не участник, а лишь пассивный зритель, тот, от кого ничего не зависело и не зависит. Как бы мне хотелось, чтобы всё так и оказалось. Но в мире, где над тобой властвует время, ты не имеешь права на второй шанс.       Вокруг так много людей, все куда-то спешат, бегут, опаздывают. Эта толпа из ходячих проблем и недоразумений вновь возвращает в объятия реальности, вырывая из сладкого, минутного забвения. Внутри бушует колкое чувство опустошающего одиночества, которое заставляет меня дрожать ещё больше, нежели резвые порывы осеннего воздуха. Изумлённые взгляды случайных прохожих, устремлённые на мою окровавленную рубашку и руки, никак не заботят меня. Это неважно, и при таком раскладе всё происходящее имеет ровно такое же значение, как и музыка уличного музыканта, для которого игра на своём инструменте является единственным способом выжить. Жажда этих пяти-шести скупых центов убивает всю охоту слушать и искать смысл, которого нет. Чрезмерные старания и жажда чего-то губит саму идею.       Единственное, что волновало меня в тот момент, было чувство горького разочарования, которое я вновь хлебнул сполна. Мне хотелось верить, что некоторое время спустя я смогу назвать Шерлока добрым другом, и он отплатит мне той же монетой. Но сегодняшний поступок окончательно закрепил в мозгу ту правду, которую я долгое время старательно отгонял от себя. Шерлок Холмс именно такой, каким его представляет общество людей, имеющих возможность общаться с ним. Самодовольный, горделивый, напыщенный человек, который поступает всегда лишь под чётким руководством своих потребностей и планов. Я смотрю на эту толпу, но ничего не понимаю. Через пелену предвзятости и нежелания узреть вещи таковыми, какими они являются на самом деле, я вижу куда-то спешащего человека с небольшим пакетом в руках, быть может, это прилежный семьянин, который спешит в своё гнездо. Но нет, это лишь обман зрения, если прищуриться, то можно увидеть бедную женщину с исхудалым ребёнком на руках, она оберегала чадо от холода этого дня, отдавая не только свою истрёпанную накидку, но и последнее тепло своего тела.       Значение человеческого общества действительно переоценивается. Человек – это разочарование замедленного действия. Кажется, что вот ты нашёл идеального собеседника или спутника жизни, но через секунду-другую спадают маски и открываются истинные лица. С тиканьем часов уходит надежда на то, что когда-либо твоё одиночество исчезнет.       Я вновь иду по своему шаткому мосту, старые доски которого страдальчески скрипят под ногами. Где-то там внизу, под синим бархатом морской пучины, виднеются острые клыки подводных скал. Бездна, подобно пасти чудовища, раскрыта, она ждёт меня. Мысли о падении в холодную, солёную воду заставили бы меня улыбнуться. Не было бы минуты суровее и прекраснее, чем минута падения и успокаивающих объятий ветра, что будет шептать тебе на ухо слова лживого успокоения. Это эгоистично, ведь ему, как и всем остальным, совершенно всё равно, что случится с этим телом. Но я не виню его, ведь меня тоже это не особо заботит: какая разница, что на этот раз произойдёт? Пусть моё тело хоть разобьётся о те же острые скалы, какая разница? Что изменится, если вырвать у человека очередной кусок плоти? Это пустяк, ведь даже те, кто отстаивает свою не безучастность, отвернутся от тебя, когда ты перестанешь быть им нужен. И эту пустоту я не смогу заполнить самостоятельно.