Не переоценивайте себя

      Петля, всё это время душившая меня, постепенно теряла свою хватку. Я больше не чувствовал той острой, а временами даже пугающей, нехватки воздуха. Иной раз я ощущал себя загнанным в западню зверьком, который, бегая из стороны в сторону по своему маленькому, удушливому ящику, расточительно расходовал остатки кислорода, тем самым приближая свой неизбежный конец. Больше не было страха перед грядущим. Ему на смену пришла интрига. Словно мне подарили подарок, скрывающий всю свою суть под несколькими слоями пёстрой, обёрточной бумаги, но открыть его мне не позволено.       С новой каплей крови я вновь почувствовал себя живым, как если бы алая жидкость могла привести в чувства ржавую клячу. Пьянящий вкус кратковременной власти вновь заиграл на языке. По своей природе я всегда был немного деспотичным собственником. С самого раннего детства я имел тягость к единоличному обладанию. Возможно, именно поэтому я и решил стать врачом, ведь что может быть ценнее человеческой жизни, находящейся в зависимости от твоих действий. Лишь в редких, безнадёжных случаях я испытывал жалость к своим пациентам. В большинстве своём я ощущал неописуемый восторг, причину которого я никак не мог разгадать. Скорее всего, я просто любил властвовать и не зависеть от случайных людей. Когда всё произошло с той девочкой, мне почему-то подумалось, что даже такая развалина, как я, годится на нечто большее, чем круглосуточное безделье и самобичевание. В конце концов, сколько уже можно себя жалеть? Для мужчины, прошедшего войну и оставшегося после этого при всех конечностях, просто непростительно пенять на судьбу.       Прошло уже две недели с тех пор и Холмс не посчитал нужным связаться со мной. Что же, пусть. Несмотря на то, что его общения мне ощутимо не хватало, я не собирался опять идти на уступки. В некоторых вопросах стоит быть принципиальным, будем считать, что это именно тот случай. Мне не хватало Холмса, но осознание этого факта пребольно било по гордости. Ведь подобное отношение с моей стороны не могло гарантировать равноценной отдачи. Порой я вижу на лице Холмса это раздражающее снисходительное выражение, когда я чего-то не могу понять, чего-то «очевидного». Мне не хочется проснуться одним утром и узнать из уст названного друга, что я ему больше не нужен. Слишком рискованно привязываться к человеку, в котором не уверен, для которого ты не больше, чем временная прихоть. «Джон, спасибо за ваш среднестатистический взгляд. Мне было весело. Прощайте», - скажет он однажды и уйдёт.       Проще будет вновь заняться любимым делом, которое, в отличие от большинства людей, не отвергнет тебя за ненадобность. Афганская война забрала многих хороших солдат, медиков… Тех, кто по глупости своей решил помочь, но тогда ещё не догадывался о цене этой самой помощи.       Я знал, что в госпитале святого Варфоломея меня ждут и без проблем примут обратно. Несмотря на то, что всё уже закончилось, и мы условились больше не вспоминать прошлого, видеть Лариона чаще одного раза в год и уж тем более работать с ним вместе - было выше моих сил. При всём многообразии выбора, выбора особо у меня не было, я никак не мог переступить через задетую гордыню и забыть обиды прошлых лет. Поэтому мой выбор пал на госпиталь, который потерял во время войны лучших своих врачей. Мне нужно было найти место, где я смогу утопить все свои проблемы в привычной для врача рутине. Лучше места, чем госпиталь на Ватерлоо-Ист, мне во всём Лондоне не удалось бы найти. Хоть путь от дома был и неблизким, но всё же оно того стоило, да и небольшая прогулка пойдёт мне только на пользу.       Собрав все необходимые для трудоустройства документы, я собрался с духом и вышел из дома. Решив, что мне не помешает немного проветриться после недельного домашнего заточения, я не стал ловить двуколку. Мне нравился Лондон в преддверии зимы, который скрывал занавесом своей привычной тоскливости шумящие роем диких пчёл улицы. Было приятно ощущать себя частью этого бурлящего потока людей, спешащих что-то урвать или выгодно продать. Приближающиеся зимние праздники заставляли всех суетиться, поступаться своим монотонным распорядком. Дорога заняла у меня приблизительно минут двадцать прогулочным, неспешным шагом.       На моё удивление, в госпитале почти не было людей, только пожилая женщина на регистрационном посту и несколько людей, сидевших в ожидании своей очереди. Дважды постучавшись в дверь и услышав в ответ одобрительное «да», я вошёл в кабинет главврача.       Кабинет врача мог говорить о нём куда более красноречиво, чем его личное дело. Думаю, что найдётся небольшое количество людей, захотевших пройти обследование у доктора, на столе которого уже трижды стух недоеденный сэндвич. Кабинет же доктора Франца являл собой замечательный пример педантизма и обострённой дотошности: все вещи лежали строго на своих местах, ни пыли, ни грязи, ни даже запаха медикаментов. Вдоль стен висели десятки грамот и похвальных листов за безупречную работу и достижения в области медицины. Что касается самого доктора, то нужно отметить: выглядел он весьма болезненно. Его узкие плечики тонули в огромном, цвета молочного шоколада, кожаном кресле. Несмотря на то, что ему явно не было больше сорока лет, доктор словно выцвел под солнцем прожитых лет: его волосы, кожа, и даже глаза отливали всеми оттенками белого. Казалось, что перед тобой сидит мёртвая и безэмоциональная кукла.       Наверняка из-за людей, которые держатся так холодно и неприветливо, дети и боятся ходить к доктору. Честно говоря, будь я ребёнком, повстречавшим такого врача, то тоже испугался бы. От этой мысли я сдавленно хихикнул, тем самым обратив на себя внимание главврача, который, кажется, уже и забыл о моём присутствии. Светлые глаза смотрят на меня выжидающе, как если бы я был надоедливой мухой, которую ему просто лень прикончить.       - Что Вам угодно? – спросил он так сухо и безразлично, насколько это только позволяла вежливость.       - Я знаю, что у Вас свободно место хирурга и, если это так до сих пор, то я бы хотел здесь работать, - спокойно проговорил я, передавая папку со своими документами омеге.       - Хм, - раздражённо надевая очки, протянул он, утыкаясь в переданные ему документы.       Через несколько минут детального изучения материалов, доктор Франц откинул папку и, поправив очки, серьёзно взглянул на меня недоверчивым взглядом, который так и говорил: «Неужели это та самая омега? Что же, я ожидал большего».       - Очень любопытно, - наконец произнёс он, - с таким выдающимся послужным списком Вы могли бы работать в ведущих частных клиниках Лондона, почему Ваш выбор пал на этот непримечательный госпиталь?       - Здесь я могу быть более полезным, ведь в частных клиниках и так полно хороших врачей, - отозвался я. На самом деле именно не примечательность этого места и заинтересовала меня. Если эмоции не на кого потратить, то их нужно уничтожать без всякого сожаления. Лучшего утилизатора подобных отходов, чем это рутинное болото, мне точно не найти.       - А Вас не смущает заработная плата? – поправляя сползающие с переносицы очки, спросил омега, внимательно прожигая меня своими серыми глазами.       - Если этот факт не смущает меня, то и Вас это не должно беспокоить, - как можно более спокойно произнёс я, насмешливо изгибая брови. Эта ситуация уже даже веселит меня: не часто найдёшь работодателя, который отговаривает хорошего сотрудника от работы.       - Что же, - его черты смягчились, он, видимо, понял, что вмешивается не в своё дело, - добро пожаловать, Джон. Доктор Франц, распорядившись подготовить соответствующие бумаги, решил устроить мне небольшую экскурсию по госпиталю. В его жестах и словах больше не было той холодности, с которой он меня повстречал. Мне было интересно слушать эту хрупкую омегу, которая рассказывала о госпитале с таким упоением, словно говорила о своём ребёнке. Подобная самоотдача от врача по отношению к своему делу не могла не вызвать у меня уважения.       Образ худосочной, можно даже сказать, болезненной омеги отвоевал в недрах подсознания своё место. Костлявые пальцы теребили циферблат от часов, пробегаясь ногтями по резьбе, словно он был чем-то обеспокоен, но умело это скрывал за маской безразличия. На левом безымянном пальце кольца не было – горький оскал судьбы. Можно быть выдающимся специалистом в своей области, можно иметь сколько угодно почётных наград. Их ценностью и количеством можно даже убедить окружающих в том, что ты состоялся, как личность и специалист. Но внутри ты всегда останешься всё тем же маленьким мальчиком, только вот теперь с зияющей раной в груди, которую тебе нечем заполнить. Я вижу, как родители попрекают его в никчёмности, ведь Франц так и не смог составить никому партию, не смог принести честь семье. На самом деле, это достаточно распространённая проблема нашего времени и общества: не выданная замуж омега с ног до головы покрывается тягостным грехом, в котором не повинна.       Я думаю, что мы с ним поладим, ведь ничто не сближает работодателя и работника так, как общая боль. Так или иначе, я уже почти смирился со своим одиноким и серым будущим, которое доктор Франц показал мне на своём примере. В делах день пролетел быстро, и я даже не заметил, когда стемнело, и луна лениво выбралась на небосклон. Несмотря на то, что я чувствовал себя измождённым, сделанное стоило потраченных усилий. Я знал, что это, возможно, мой самый разумный поступок с тех пор, как я вернулся с войны. В конечном счёте, время жалости уже давно иссякло. В современном мире поблажки к себе любимому являются непозволительной роскошью, к сожалению.       Результат стресса и волнения, которые я так старался подавить в течении всего этого дня, навалился на меня тяжким грузом усталости. У меня не было сил даже чтобы отужинать. Переодевшись и освежив лицо перед сном, я поспешил забраться под одеяло. Давно уже кровать не была такой мягкой, а сон таким крепким. На удачу, ни кошмаров, ни других снов мне не снилось. Сплошная непроглядная чёрная пелена заволокла каждую частичку уставшего сознания, заставляя откинуть в сторону все проблемы и тревоги, делая их совсем незначительными.       Из сладкого забытья меня вырвал громкий стук. Кое-как разлепив слипшиеся ото сна веки, я попытался сфокусировать взгляд, но вся комната плыла перед глазами, как иногда бывает при резком пробуждении.       Через несколько минут я всё же пришёл в себя и, накинув на себя халат, поспешил вниз, чтобы узнать кому, а главное, зачем, я понадобился в столь поздний час. Я уже был готов устроить хорошую взбучку тому, кто потревожил мой спокойный, а от того и такой ценный, сон. Открыв дверь, я увидел высокого, широкоплечего мужчину, который своим телом загородил свет далёкого, уличного фонаря. При обычных обстоятельствах я бы, наверное, подумал, что это совершенно незнакомый мне человек, если бы не знакомое чувство электризации воздуха и резкий запах табака.       - Здравствуйте, Джон, - с придыханиями проговорил детектив, задыхаясь, словно он бежал сюда изо всех сил, что у него только могли быть.       Я проигнорировал его приветствие, не находя никакой необходимости быть вежливым в подобной ситуации. Тёмные глаза загадочно поблёскивали, а лицо казалось мертвецки-бледным в свете ночного светила.       - Вы позволите мне войти? – твёрдость и стальные нотки в его голосе разозлили меня. Он заявляется ко мне в столь позднее время после недели молчания и ещё смеет командовать мной. Это просто неслыханно.       - Шерлок, я не имею никакого желания говорить с Вами сейчас, - холодно процедил я, стараясь подчинить непослушные мышцы лица своим словам. Я уже поспешно собрался закрыть дверь, но рука Холмса остановила меня, сделав шаг вперёд, он встал ко мне так близко, что я мог услышать его учащённый пульс и сиплое дыхание.       - Джон, прошу Вас, - тихо прошептал Холмс, словно на большее был не способен. В его глазах отражалась такая мука, а в голосе мольба, что я невольно вздрогнул. Быть может, у него действительно что-то случилось… Хотя, меня это не должно никоим образом волновать. Как бы я хотел, чтобы это меня не касалось, чтобы мне было совершенно всё равно. Но, в тоже время, я не мог захлопнуть перед ним дверь, какая-то часть моего сонного сознания яро бунтовала против такого решительного шага. Отступив назад, я освободил проход и дал войти Шерлоку.       - Что произошло, Холмс? – как можно более безразлично спросил я, подавляя внутреннее волнение.       - Мне жаль, что я разбудил Вас в столь поздний час, но больше некуда пойти, - неуверенно проговорил детектив, переминаясь с ноги на ногу.       - Так что случилось? – повторил я уже более мягко.       В ответ Шерлок лишь скинул свою верхнюю одежду, предъявляя более чем живописную картину: его белоснежная рубашка медленно заливалась алой жидкостью, выше плеча виднелся небольшой разрыв ткани. Не надо было даже быть гением, чтобы понять, что на детектива напали. Несколько минут я стоял и ошеломлённо смотрел на рану. Меня не удивляло, что в него стреляли, ведь с таким неуступчивым нравом не так-то сложно нажить врагов. Меня изумляло одно: почему Шерлок не пошёл в больницу?       - Я не могу пойти в больницу, Джон, - ответив на мой немой вопрос, выдавил Холмс, - там всё официально и они должны будут сообщить о случившимся моей семье. Я не могу допустить, чтобы моя мать узнала об этом, она не сможет простить меня. Со мной не первый раз такое случается и, как показывает практика, эти ночные звонки из больницы совсем не идут ей на пользу.       Я упорно отвёл взгляд, продолжая молчать.       - Ну, неужели Вы откажете мне в помощи, когда она мне так нужна? – вкрадчиво спросил Шерлок, окидывая меня одним из своих просящих взглядов. И как под таким давлением откажешь? Но мне слабо верилось, что Шерлок способен на какое-либо участие по отношению к своей матери. Хотя мы ведь знакомы совсем недолго и я, конечно, не могу знать о детективе всего. Да и нужно ли мне это?       - Садитесь на кушетку в гостиной, снимите свою рубашку и ждите, - строго приказал я, удаляясь в свою комнату за необходимыми медицинскими инструментами и препаратами. Это заняло меньше пяти минут и, когда я вернулся к своему пациенту, то увидел, как тот задумчиво ходит по гостиной, внимательно рассматривая каждую мелочь. Должен признать, что вид обнажённого торса Шерлока даже смутил меня. Я, конечно, знал, что под его костюмом точно не скрывается обвисшее тело, но такого я точно не ожидал. Холмс был просто в идеальной форме, даже я, занимаясь физической подготовкой с момента начала войны, не мог похвастаться такими крепкими мышцами. По широким, смуглым плечам медленно стекала алая жидкость, изрисовывая тонкими линиями спину.       В ушах звенели последние слова феникса перед тем, как я ушёл: «Твоё терпение слабее омежьей похоти. Через месяц-другой ты сам прибежишь ко мне и будешь умолять». Если я могу быть неравнодушным к такому человеку, как Холмс, то дело действительно плохо, это может означать только одно – моему терпению и сдержанности скоро настанет конец. Хотелось бы верить, что к тому моменту, как это произойдёт, рядом со мной окажется человек, которого полюблю я и который сможет привыкнуть ко мне.       Перехватив мой взгляд, Шерлок надменно улыбнулся. Я судорожно пытался вспомнить самую скучную главу из фармакологии, которая смогла бы привести меня в чувства и выбить из головы эту омежью чушь. К счастья, я вовремя вспомнил экскрецию, которая могла подавить не только влечение, но и аппетит. Всё-таки пути выведение из организма отходов – не самая приятная тема.       - Шерлок, садитесь, - сквозь зубы процедил я, гневно глядя на него. Если он думает, что меня так легко застать врасплох, то он ошибается, такого удовольствия я ему не доставлю. Только не ему.       На мой тон Холмс никак не отреагировал, но последовал моей просьбе, присаживаясь на кушетку. Натянув на руки перчатки и взяв стерильный пинцет, я вонзил металл в мясо. Предательский разрыв повреждённых сосудов глубже, больнее. Шерлок всё также спокойно сидел, не издавая ни звука. Бросил беглый взгляд на его полупрофиль: напряжённые скулы, гордо вздёрнутый подбородок и блестящие, холодные глаза. Прекрасно. Небольшие струи крови уже достигли копчика. Найдя, наконец, пулю, я рывком вытащил её из тела Шерлока, в ответ раздался едва слышный выдох облегчения. Взяв иглу и нить, я принялся зашивать рану.       - Между тем, Джон, Вы отлично справляетесь со своими врачебными обязанностями. Я рад, что Вы вернулись на службу, - проговорил детектив, улыбаясь.       «Нет, мистер, не думайте, что всё будет так просто. Я не дам разговорить себя вашим очаровательным дедуктивным приёмам. Не сегодня,» - твердил внутренний Джон, кривясь в лёгкой ухмылке. Отчасти мне было любопытно, как Холмс понял, что я вернулся к врачебной практике. Быть может, он пришёл к этому выводу по разящему от меня запаху йодоформа…       - Джон, Вы сильно обижены на меня? - задирая голову, чтобы взглянуть на меня, спросил Холмс вкрадчивым тоном, не дождавшись от меня ответный реплики.       - Частые ссоры являются привилегией влюблённых, которые боятся потерять друг друга. А мне с Вами делить нечего, Холмс, - я попытался говорить, как можно более спокойно и безразлично, чтобы задеть его за живое и дать понять, что мне от его присутствия ни холодно, ни жарко. По-моему, у меня это получилось: привычная насмешливость уступила место молчаливой задумчивости.       - Я действительно не хотел…       - Холмс, вам не кажется, что у Вас уже входит в привычку приходить ко мне домой и извиняться? – я прервал его извинительную тираду, зашив наконец рану и принявшись забинтовывать его плечо. Меня мало интересовали его оправдания, ведь ничего нового он мне сказать не сможет. Да и что тут можно сказать: у нас всего-навсего разные взгляды на жизнь. Я врач и обязан помогать каждому, кто нуждается в моём участии, в конечном счёте, меня учили этому в течении долгих семи лет. Шерлок не обязан быть таким же сердобольным, если не хочет. Теперь, когда злость за его слова улетучилась, я понял, что глупо требовать от него этого. Странное дело, но когда Холмс сидит рядом так, как сейчас, и смотрит на меня своим покорным взглядом, я готов простить ему всё что угодно. Я готов даже переложить половину вины за нашу размолвку на себя.       Я одолжил ему один из своих тёплых свитеров и помог одеться. Должен признаться, что отчасти я был рад его появлению, даже столь позднему. Никогда не любил терять людей… Шерлок ещё раз поблагодарил меня за помощь и, уже собравшись уходить, вдруг застыл в дверном проёме. Казалось, что он хочет что-то сказать, но не может решить стоит ли. По нахмуренному лбу и зло блестящим глазам можно было понять, что это нечто его очень волнует.       - Джон, я хочу, чтобы Вы стали моей омегой, - через минуты молчания проронил детектив, не оборачиваясь назад.