Не переоценивайте себя

В тот момент я надеялся на то, что меня подвёл слух, что я неправильно услышал. От его слов меня почему-то начало колотить мелкой дрожью. Являясь человеком степенным, я всегда испытывал острый дискомфорт от перемен. Вот и сейчас возникло то самое чувство, словно кто-то назло царапает ножом стекло. Я не хотел ничего менять, особенно наших с Холмсом отношений. В голову внезапно пришла мысль, от которой тяжкий груз спал с сердца. У Шерлока ведь был тяжёлый день: погони, перестрелки, ранение. Это несомненно подломило его, выбило из привычной колеи и вот он, результат. Я думаю, нет, я просто уверен в том, что Холмс не хотел этого говорить. Несколько глупых слов, вырвавшиеся у него только потому что он, великий детектив, в кои-то веки не подумал. В конце концов, я и Холмс – что может быть более нелепым? Шерлок видел растерянность на моём лице и, видимо, понял, что я собирался ему сказать. Мы оба знали, что я скажу, что должен сказать. Поэтому, не дожидаясь моего ответа, он с самым серьёзным видом произнёс: - Если Вы думаете, что сказанное как-то зависит от произошедшего сегодня ночью, то ошибаетесь. Джон, я действительно хочу, чтобы Вы стали моей омегой. Вот и всё: мои надежды разбиты вдребезги, а карточный домик, который я строил уже не первый месяц, рухнул под напором северного ветра. Я видел своего друга таким серьёзным лишь в исключительных случаях, требующих его полного участия, но ведь сейчас у нас совершенно иная ситуация. В основном детектив вёл себя достаточно раскованно, и со стороны людям даже могло показаться, что он кривляется или издевается. И, как ни странно, эта его сторона меня злила, ибо жертвой его розыгрышей порой становился и я сам, но сейчас… Сейчас я бы многое отдал, лишь бы услышать от него: «Я пошутил. Это шутка, Джон, не воспринимаете слова так серьёзно». Он знал это и тем не менее не спешил развеивать мои тревоги. - Тогда я не знаю, что Вам сказать. Подобное предложение я могу рассматривать только как необдуманное ребячество, - устало потёр глаза. - Ребячество? – Шерлок притворно закатил глаза, еле сдерживая улыбку. Весь его вид так и говорил, что детектив всея Англия и необдуманные решения – две совершенно несовместимые вещи. Холмс, подойдя ближе ко мне, взял мои руки в свои. Странно, но от этого прикосновения по телу разлилось какое-то непонятное спокойствие, холод его пальцев как будто бы забрался под кожу и, добравшись до утомлённого и испуганного сердца, начал ласкать его своим дыханием. - Джон, - нежно продолжил он, чуть сжимая пальцы, - я прекрасно понимаю вашу нынешнюю растерянность, я вижу ваши сомнения. Вы, наверняка, не можете понять подоплёку моего поступка. Возможно даже, думаете, что это очередная затянувшаяся и неудачная шутка. Спешу Вас заверить: это не так. Я уверен в том, что хочу семью и детей. Вы нравитесь мне, Джон. Вы хороший и умный человек, плюс ко всему, Вы терпеливы… достаточно терпеливы, чтобы выдержать моё общество и стерпеть некоторую резкость с моей стороны. Мы с вами общаемся уже довольно давно, и за это время я понял, что ваше общество мне приятно так же, как и Вам моё. Понимаю, что в связи с последними событиями Вы могли изменить своё мнение обо мне. Но я, как и раньше, считаю Вас добрым другом… И, как Ваш друг, я не имею никакого права требовать от Вас ничего, кроме рассмотрения моего предложения. - Шерлок, я не… - Не спешите с ответом, хорошенько всё обдумайте, а я не буду давить, - перебил Холмс, внимательно глядя на меня. Глаза цвета крепкого кофе смотрели чересчур внимательно, словно хотели прочесть ответ прямо на моём лице. - Хорошо, - согласился я. Спорить с Шерлоком Холмсом, когда он чего-то действительно хочет, просто бесполезно, поэтому легче будет просто согласиться. - Значит, до скорой встречи, доктор. А пока что спокойной ночи, - проговорил детектив, привлекая меня за талию к себе и чуть нависая надо мной, чтобы наши глаза были на одном уровне. Я замер, боясь даже шелохнуться. Казалось, что весь мир остановился. Я ошеломлённо смотрел на Шерлока, не ожидая от него такого жеста. В ответ он издал глухой смешок, чем-то похожий на стон, а во взгляде вновь промелькнули задорные отблески. Он явно упивался моим страхом. Едва ощутимо припав губами к моему лбу, Шерлок склонил голову в прощальном жесте и вышел из дома. А я так и остался стоять на месте, как каменный истукан. Пульс неприятно давил на уши, на несколько минут оглушив. Казалось, что всё перестало существовать, утонуло в нахлынувших эмоциях. Заставить себя лечь спать я так и не смог, хоть и осознавал острую необходимость отдыха перед работой. Уложив тело на кровать, я постарался ни о чём не думать. В моём случае эта задача была практически невыполнимой. Да и как вообще можно оставаться равнодушным, если Ваш лучший и единственный друг предлагает Вам же руку и сердце. Что делать с этим предложением, я не знал. Радовало лишь то, что Шерлок не собирался докучать мне. Новый день наступил на удивление быстро, сменив собой бессонную и такую короткую ночь. Кое-как разлепив веки, я отчаянно боролся с искушением вновь погрузиться в сладостное забытье сна. Но воспоминание о том, что я вновь являюсь врачом, человеком, желания которого являются второстепенными, вернуло меня к суровой реальности и заставило выбраться из нагретой постели. В такие моменты я вспоминаю свою старую полевую мантру, которую раз за разом повторял, просыпаясь каждое утро: «Новый день и новые люди ждут тебя. Мы устали, но подумай о тех, кто так нуждается в тебе, кто умрёт, если ты проявишь слабость. Будь сильным, Джонатан». Я судорожно твердил это про себя раз за разом, переходя от лагеря к лагерю, от одного раненного к другому. Горячий воздух пустыни обжигал пересохшее горло, а изношенные донельзя сапоги то и дело пропускали мелкие острые камни. И, когда становилось уж совсем невмоготу, когда просто хотелось упасть, не двигаться, умереть, я продолжал прокручивать в мозгу свою мантру. Казалось, что серого вещества хватит только на бесконечное воспроизведение одной и той же фразы. И это каким-то странным образом придавало мне сил, отчего становилось легче, и, сжав зубы, я продолжал двигаться. Вот и сейчас у меня возникло чувство сродни тому. Я был не столько уставшим физически, сколько опустошённым внутри. Казалось, что кто-то вытащил нутро, поиграл с ним в регби, а уцелевшие остатки запихал обратно. Мне хотелось думать, что всё, произошедшее вчера ночью, было просто дурным сном. Но всё… абсолютно всё от первой до последней минуты было правдой. В госпитале коллеги-врачи уже начали подозрительно коситься на меня. И я их прекрасно понимаю, ведь какое впечатление у окружающих может вызвать врач, который похож на умирающего от рака человека. Благо, хотя бы один человек не лез ко мне с расспросами. Доктор Франц оказался на удивление деликатным человеком. Заметив мой усталый, подавленный вид, он лишь поинтересовался, всё ли у меня нормально и смогу ли я выполнять свои прямые обязанности, и, получив утвердительный ответ, воздержался от дальнейших расспросов. Подобным поведением он ещё больше расположил меня к себе. Хотя моё к нему отношение, судя по всему, волновало его в последнюю очередь, как в общем-то и всё, что не имело отношения к работе и её качеству. К тому же, он похлопотал и прекратил все допросы со стороны других врачей, обеспечив мне тем самым тишину и покой, которые мне сейчас были необходимы. Шерлок свёл до минимума все наши встречи, дав этим понять всю серьёзность своих намерений. С каждым днём жажда общества Холмса становилась всё более ощутимой. Казалось, что чем меньше мы видимся, тем сильнее становится эта тяга. Когда ты находился в обществе детектива, всё казалось неважным, второстепенным, словно ты находился в доме, стены которого заботливо ограждали тебя от всех невзгод. Почему-то сейчас я не чувствовал себя в безопасности, не чувствовал себя счастливым. В те минуты, недолгие минуты нашего общения он, как и обещал, не затрагивал тему моего выбора. Шерлок ясно давал мне понять, что всё должно измениться, что он готов стать другим ради этих отношений и хочет того же и от меня. Холмс стремился стать ближе. Как бы невзначай он старался лишний раз коснуться меня, сделать мне приятно. Никогда ещё его поведение не было таким… безукоризненным. Он напоминал мне неугомонного ребёнка, которому пообещали купить игрушку только лишь в случае его идеального поведения. Если бы несколько месяцев назад мне кто-то сказал, что Шерлок, эта несносная и горделивая альфа, будет пересиливать себя лишь для того, чтобы угодить мне, я бы засмеялся и сказал, что шутка удалась. Шерлок прекрасно изучил меня и знал, что цветы ассоциируются лишь с похоронами, сладкое я не люблю, а украшения никогда не вызывали у меня восторга, быть может, потому, что все эти дорогие, красивые камни невыгодно подчёркивали своим блеском мою посредственность. К тому же, представить Шерлока с этим стандартным набором обольстителя со стажем было непосильным заданием даже для моей бурной фантазии. Тем не менее, этот коварный жук всё же нашёл лазейку в собственном законе. Между нами больше не возникало ссор и споров. Любой конфликт Шерлок сводил на нет, признавая свою ошибку. Все мы немного тщеславны, особенно, когда дело касается своей правоты. К сожалению, я не исключение… Не то, чтобы я уж сильно возражал против подобных «ухаживаний» со стороны Холмса, но приятного тут тоже было мало. Шерлок ведь не был человеком романтичным или хотя бы на йоту сентиментальным. Да и было бы это уместно в подобной ситуации? Всё это выглядело бы, как жалкая попытка компенсации. Компенсации за бесцельно потраченное время. Да, ухаживания Шерлока могли показаться странными другим, но точно не мне, ведь я прекрасно знал, какими титаническими усилиями он сдерживал свой колкий нрав. И я всё чаще стал задавать себе вопрос: «А почему бы, собственно, нам и не попробовать?» Я, как и любая другая омега, с юных лет фантазировал о том, как сложится моя дальнейшая жизнь. Как однажды я встречу свою альфу, которая будет любить меня и заботиться обо мне. Мы могли бы купить большой загородный дом, который бы ожил от детского смеха. Но чем старше я становился, тем туманнее становились и эти мечты, пока совсем не скрылись за горизонтом романтического юношества. Я никогда не был красивым или хотя бы привлекательным. Единственным, что, по моему собственному мнению, делало мне честь, была моя полная независимость и самореализация. Всегда презирал жизнь за чужой счёт. Рыжий вредный мальчишка так и не смог превратиться в изящную и покорную омегу. Вместо этого я стал серым и никому ненужным человеком, которого было бы невозможно отличить от заурядной беты, если бы не характерный запах. Я не питал особых иллюзий по поводу своей внешности. Что может быть привлекательного в дистрофичной, рослой омеге, которая не имеет тех прелестей своего вида, которые так ценились среди альф всех возрастов. Ни тебе пухлых губок, ни длинных ресниц, ни густых блестящих волос, ни даже банального бойкого вида. Да, я уступал многим и, тем не менее, мне хотелось верить в то, что я заслуживаю немного личного счастья. Мама не уставала кормить меня заштампованными выражениями о том, что я хороший мальчик и что на каждый товар обязательно найдётся свой купец. С каждым годом её слова становились всё менее и менее правдоподобными. А после того, как у нас всё разладилось с Ларионом, она, видимо, потеряв веру в своего непутёвого сына, уже ничего мне не говорила. Что же, нет худа без добра, её утешения всё равно вызывали во мне лишь злость и негодование. Незамужняя в таком возрасте омега приравнивалась к существу больному и совершенно бесполезному. Казалось, что может быть проще: обзаведись себе семьёй и тихо доживай свой век. Всего лишь одна небольшая жертва, жертва своими фантазиями. Всего-то и надо – отказаться от призрачной и несбыточной мечты найти того самого, любимого, единственного, истинного. А взамен ты получишь свободу, если это, конечно, можно так назвать. Свободу от порицаний толпы и семьи, свободу от боли. Мало кто знает, как мучительно и неприятно из раза в раз переживать течку в гордом одиночестве. Когда ты готов умереть со стыда за свои непотребные мысли и желания. Когда всё тело сводит болезненной судорогой, не позволяющей даже пошевелиться. Когда ты глотаешь горстками эти чёртовы подавители, которые не помогают ни капли, в душе надеясь, что что-то пойдёт не так, что всё это закончится. За избавление от всего этого я должен был отбросить в сторону свои чувства. Сейчас мне, как никогда ранее, требовалось мыслить холодно и расчётливо. Стоит ли Холмс и его предложение того, чтобы отказаться от сладкой мечты обрести свою истинную альфу? Я был абсолютно уверен в том, что не испытываю чувств к Шерлоку. Хотя мне трудно говорить о чувствах, ибо я в этом плане имею мало опыта и, как показало время, являюсь человеком сухим и достаточно сдержанным. В своё время я любил, по-своему, но любил Лариона. Хотя, это трудно назвать любовью. Скорее всего, между нами была лишь глубокая привязанность и ничего более. Мы с ним знакомы с малых лет: вместе играли в детстве, учились в одной частной школе. И когда родители прямо объявили о своём намерении поженить нас, даже согласились, ибо общество друг друга нам было приятно. Но до свадьбы дело так и не дошло. После этого я долгое время гадал: кто же был виноват в этом. Хотя, в конечном счёте, это уже и не имело никакого значения, мы были хорошими друзьями больше пятнадцати лет, и за это время дружба так и не смогла перерасти в глубокое, трепетное чувство. Есть ли гарантия, что с Шерлоком при таких же условиях у нас всё получится? Мне довольно приятно находиться рядом с этой альфой: с момента нашей первой встречи я чувствовал, что брешь, та дыра, что зияет глубоко внутри, медленно, но начинает зарастать. Шерлок умудрялся каким-то странным образом увлечь меня в очередную паутину, сотканную из погонь, улик и убийств. Порой он делал это так мастерски, что я и сам уже не мог понять, когда успел дать своё согласие. Холмс заставлял меня забыть всё то, что мешало нашему расследованию. Общий камень преткновения у нас всё же есть: мне с Шерлоком было интересно, а ему со мной комфортно. Но разве достаточно этого, чтобы согласиться стать его омегой? Я прекрасно знал и то, что Холмсу ненавистна его несдержанная и мешающая думать трезво природа так же, как и мне самому, а то и больше. Резкий запах альфы сдерживался лошадиной дозой подавителей, которые он горсткой глотал каждое утро. Пару раз мне приходилось обхаживать и отпаивать Холмса после очередной его передозировки таблетками, впрочем, подобное происходило с ним не так уж и часто, но всё же случалось. Глаза цвета крепкого кофе с болезненной медлительностью следили за моими манипуляциями, казалось, что былого задора и вовсе никогда не было в их тёмной глубине, как и самой жизни. В эти минуты он, лишённый всяких сил и желания, чтобы притворяться, смотрел на меня почти с нежностью, которую я всегда принимал как должную в подобных случаях благодарность. Шерлок ведь никогда не проявлял интереса ко мне как омеге. Казалось, то, что я омега, его интересовало меньше всего. Однажды, когда я не смог прийти к нему из-за течки, которая, как обычно, пошла неожиданно и без вестников, он заявился ко мне домой. Держа в руках пакеты, битком набитые продуктами и обезболивающими лекарствами, он не обращал никакого внимания ни на мои возражения, ни на мою течку, ни даже на агрессию по отношению к нему. Приготовив нам чай и подав принесённые к напитку сладости, Шерлок почти насильно заставил меня поесть. Как потом объяснил мне сам Холмс, мой запах хоть и был довольно приятным, но всё же не вызывал у него помутнения рассудка, как это бывает обычно. Хотя, полагаю, дело все же не в нем, а в той дряни, которой я себя пичкал, чтобы подавить первичные "симптомы". Наверное, подобное замечание должно было бы задеть меня за живое, как и любая другая омега я должен был бы оскорбиться. Но тогда я только обрадовался, что нашей дружбе не угрожает природа, которую мы никак не сможем прогнуть, несмотря на наши с ним старания. Не знаю, почему, но этот момент мне особенно чётко запомнился. И, несмотря на то, что уже так много времени прошло, эти воспоминания до сих пор вызывают у меня улыбку. Ни один друг, тем паче альфа, не мог приблизиться ко мне на пушечный выстрел во время течки. И без того непростой характер становился просто невыносимым, а любой косой взгляд или грубое слово могли вызвать приступ агрессии. Гормоны туманили мысли, заставляя в словах искать укол, а в людях – потенциальных врагов. Но с Шерлоком почему-то всё было иначе. Быть может, дело в отношении, ведь детектив никогда не ставил себя выше, он не принижал достоинства омег, как это делают другие альфы, дабы хоть как-то избавиться от опустошающего чувства собственной никчёмности. Возможно, я был спокоен в его присутствии из-за запаха, который так же не показался мне возбуждающим. Его природный запах, который я ощущал только вперемешку с медицинскими препаратами, был необычным, успокаивающим и совсем родным. Это может звучать странно, но Шерлок пах осенью: мокрой от недавнего ливня землёй, свежей книгой, которую, кажется, только что выпустили из-под пресса, горячим кофе, ласкающим нос и согревающим руки. Удивительно странное, но в то же время такое родное и тёплое сочетание, казалось бы, несовместимых запахов. Со стороны наши отношения могли показаться более чем странными. Альфа не предпринимал активных попыток затащить меня в постель, а я не спешил вешаться ему на шею. Мы оба были немного странными, если исходить из той же логики. Какая нормальная альфа будет топить свою скуку в убийствах? Какая нормальная омега пойдёт на войну, чтобы забыть о грузе навалившихся проблем? В то время я был молод и ещё не понимал, на что подписываюсь. Не понимал и того, что эта якобы миссионерская поездка в жаркие страны необратимо изменит моё отношение к жизни, к людям. Но даже сейчас, когда я не подвержен сиюминутным порывам, когда моё сердце не трепещет от причинённых ран, я думаю, что иного выхода у меня не было. Я рос в семье настоящего военного: сильного, непримиримого и решительного альфы, для которого на первом месте всегда стояли честь и достоинство. Отец говорил мне: «Помни, Джон, что в первую очередь ты мужчина, и только потом - омега. Это значит, что ты сам волен решать, когда быть слабым, а когда нет». Поэтому совсем не удивительно, что с юных лет я научился игнорировать трудности. Но слабость, к сожалению, была заложена во мне природой изначально. Омега – существо хрупкое и безвольное по определению. Мы были рождены для того, чтобы дать жизнь поколению новому и, возможно, более сильному. Всё наше существо стремится к апатии и спокойствию под крылом независимой альфы, которая всегда сможет защитить. Я стал довольно взрослым для того, чтобы осознать, что все мои энергетические ресурсы уже на исходе, что борьба скоро станет невозможной без мужественного альфы, который, может, и не полюбит меня горячей любовью, но во всяком случае сможет привязаться ко мне настолько, насколько для этого хватит моей внешности и привилегий. Мне всегда были противны отношения, строящиеся на взаимной выгоде партнёров. Но в случае с Холмсом об этом не могло быть и речи. Ведь единственное, что нам было необходимо – общество друг друга. Шерлок всегда проявлял доброту и заботу о тех, кто был ему небезразличен. Таких людей, как оказалось, у детектива немного, и мне было крайне приятно осознавать тот факт, что я вхожу в их число. В привычной, небрежной форме он употреблял свои способности, дабы помочь, а иногда и огородить от опасности. Я был абсолютно уверен в том, что, если того потребует ситуация, то он закроет меня от пули, примет удар на себя, чтобы только защитить. Вот так мы пришли к тому, что имеем теперь. Половина жизни уже за плечами, и, помимо уязвлённой гордыни и нежелания что-то менять, мне терять нечего. Я не знаю, что будет глупее: согласиться на предложение Шерлока или же отказаться от него. Но думаю, что попробовать стоит. Так, я хотя бы не буду терзать себя мыслями, как всё могло бы быть. В любом случае, уверен, нам будет весело, а что будет дальше - покажет время.