Aphrodisiac

***

Громкий воющий звук больно ударил по ушам, вызывая в голове ужасную мигрень. Донателло с трудом приоткрыл будто налившиеся свинцом веки, не понимая, что происходит. Все болело, почти каждая клеточка тела ныла и молила о пощаде. Особенно отдавалось глухой болью где-то в районе пояса, но он старался не придавать этому большого значения. Его больше интересовали некоторые, мм, нюансы. Например, почему он лежал на холодном полу в своей лаборатории? Абсолютно голый? И почему же, панцирь побери, этот надоедливый вой никак не прекратится?! И только спустя минуту до его воспаленного мозга дошло, что это сработала автоматическая система воздухоочистителя. Только… от чего? Лишь после этого вопроса, заданного в никуда, глаза умника с трудом приоткрылись, с ужасом оценивая ситуацию, происходящую в данный момент с ним, и, наконец, он вспомнил все то, что произошло несколько десятков минут — часов? — назад. — Панцирь… — горло противно и больно сипело. Вероятно, от громких криков он его, все-таки, сорвал. — Микеланджело… До него почти сразу же донесся слабый стон. Майки лежал враскоряку неподалеку от него, не в силах пошевелиться. Чуть частое дыхание сигнализировало о том, что он все еще под сильным действием одуряющего газа. Это плохо. Нужно срочно что-то делать, иначе он вполне может в буквальном смысле сгореть изнутри. Преодолев головокружение, Дон чудом умудрился доползти на подкашивающихся коленях до небольшого столика рядом со своим столом с исследованиями и дрожащими руками налить себе воды из стоявшего там графина. Глоток холодной жидкости будто вернул часть силы гению и прочистил его разум, да и тошнота наравне с головокружением прошли. Шатаясь, он кое-как добрел до Майки и, уложив младшего себе на колени, приподнял ему голову, осторожно вливая в рот немного воды. Тот благодарно застонал, зашевелился, на секунду приоткрыл глаза, но тут же их и закрыл. Видимо, был еще слаб. Но сразу стало понятно, что ему полегчало. Полдела сделано. Пары медленно, но верно втягивались в воздухоочиститель. Дышать стало чуть полегче. Осталась еще одна проблема. На дрожащих ногах умник автоматически подошел к своей аптечке, где хранил самое нужное для себя и братьев. Таблетки от головной боли, обезболивающее и непонятные тюбики с невнятными названиями, понятные лишь Донни, были проигнорированы. Наконец, после мучительных и продолжительных поисков искомое было обнаружено и несчастный гений, постанывая от возвращающегося постепенно возбуждения, поплелся к своему лабораторному столу. Наконец, спустя, казалось бы, вечность, дрожащими руками и кое-как ему удалось приготовить, как он надеялся, хороший антидот. Сосредоточившись, умник почти сразу набрал в шприц определенное количество жидкости (чуть больше или меньше, и эффект будет прямо противоположным) и вколол антидот сначала себе, а потом и младшему брату в плечо. Время, казалось, замерло. Дон, почти не мигая, вперил взгляд в Майки и наблюдал, как тому понемногу становится лучше, как его цвет кожи приобретает тот же аквамариновый оттенок, а дыхание постепенно приходит в норму. — Эй, Майки? — рука легла брату на все еще горячий лоб, поглаживая слегка влажную от испарины кожу. Младший засопел, завозившись на холодном полу, и мастеру бо как-то подумалось, что не дело это, что брат лежит вот в таком состоянии. Еще того гляди простудится, заболеет. Поэтому он осторожно подхватил младшенького (но тяжёленького) на руки и, чудом не уронив свою ношу, перенес на кровать. Убедившись в том, что с нунчаконосцем всё более-менее в порядке, Дон решил сходить в свою комнату за нормальным одеялом, потому что тем, что есть тут, укрыться сложно. Выходя в коридор, он со странной смесью различных мыслей отметил, что дверь оказалась открытой. То есть не нараспашку, но не закрытой так, чтобы её нельзя было открыть снаружи без его помощи (для того, чтобы в лабораторию попасть, нужен сам Дон, потому как отпечатки пальцев строго индивидуальны). А это значило… Это значило, что их весь дом слышал. Дон настороженно оглянулся, чтобы убедиться, что никто его не поджидает под дверями и не собирается выскакивать из-за углов, чтобы постебать его на эту тему или осудить, или вообще посмотреть на него. Вздохнув с облегчением, шестоносец постарался как можно более быстро и незаметно добраться до своего спального места и вернуться обратно, чтобы, не дай бог, не… Что это за звуки? Дон остановился как вкопанный возле двери в комнату Рафаэля, когда более чем знакомый звук донёсся до слуха Донателло. Он там… Он там что делает вообще? Дон отлично понимал, что подглядывать не хорошо, но врываться в комнату саеносца было, по меньшей мере, самоубийству подобно — это как из-под носа у разъярённого дракона вытягивать сокровища, которые тот бережёт — и вообще идиотская затея (старший почему-то ревностно оберегал свои владения и не переносил, когда кто-то из младших находился в его комнате), поэтому Дон присел на корточки и заглянул в щель для ключа, чтобы… в следующую секунду увидеть, как Рафаэль явно занимается кое-чем с самым старшим из них. Дона просто как ветром сдуло по направлению к лаборатории. Он явно стал свидетелем того, чего не должен был видеть. Никогда в жизни. Он подумал о том, что, возможно, пары афродизиака добрались до них с Лео, а попали они примерно в ту же ситуацию, в которой были они с Майки буквально несколько десятков минут назад. Лео явно не от удовольствия там стонет. А если так, то вдохнул, наверное, только Раф. А это проблема. Вколоть антидот не получится по той простой причине, что комната Рафаэля вообще-то закрыта. Да и не будь она заперта, Дон всё равно не посмел бы сунуться к нему, когда тот занят. И вообще не рискнул бы близко подходить. Дон не был уверен в том, что это действие афродизиака, но кто знает. Подстраховаться не помешает. Осторожно перелив антидот в другую ёмкость, Дон закрыл её распылителем и примерился пальцами, как удобнее будет держать. Мысленно помолившись о том, чтобы это сработало, Дон вернулся к комнате Рафа, прислушался, а после приставил сопло к замочной скважине и нажал на рычаг. Почти незаметное шипение посвидетельствовало о том, что всё удалось. Осталось дождаться эффекта, но что-то подсказало Дону, что если он останется, его прибьют на месте. Вполне возможно, что и Лео и Раф тоже слышали шипение. А это не есть хороший знак. В лаборатории совсем ничего не изменилось. Даже состояние Микеланджело не стало хуже или лучше, оно как было стабильным, так и осталось. Словно он просто уснул. К слову о нём. Не сказать, что ему не понравилось то, что произошло между ним и Майки. Скорее даже очень понравилось, да и младшему, судя по тому, какие он звуки издавал в те моменты, тоже. Но ведь всё это было так неправильно. И так противоестественно! Хотя кто вообще говорил бы про противоестественное. Мутанты естественны? Они вне нормы. Дон застонал, обхватив опять начинающую болеть голову руками. Думать в таком состоянии было больно. Он не представлял, что будет, когда Майки очнется. Не сложно было догадываться, что младший будет чувствовать вину за то, что он натворил. И почему-то от этого осознания гению стало только горько. Всегда так бывало и так будет: Майк что-нибудь натворит, а потом испытывает такую вину, что остальные невольно думают, что это они виноваты. И спустя некоторое время прощают. Но ведь данная ситуация была далеко не невинным розыгрышем! Гений замотал головой. Да что с ним такое? С какой стати он начал вспоминать всю эту чушь про брата? Будто бы он в него по уши влюблен! Это ведь не так! Верно? Дон неосознанно вздрогнул, почувствовав шевеление. Младший начал постепенно очухиваться, что напрягало: скоро последуют неприятные разговоры. — … Донни? — слабым голосом позвал он, кажется, сам не понимая, где он и что тут делает. Судя по тому, как он нахмурился и начал оглядываться, так оно и было. Дон мысленно хмыкнул — предсказывать мысли Майки порой бывает чересчур легко и просто. Словно сквозь стекло смотришь прямо в его голову. Дон подсел поближе и помог Майки сесть с максимальным комфортом. Отстраняя от него руки, шестоносец мельком словил себя на мысли, что кожа у Майки всё ещё влажная и прохладная, и едва поборол желание закутать его в одеяло. Хотя это, наверное, было бы правильнее. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, заглядывая в глаза младшего. Ему совсем не хотелось говорить с нунчаконосцем о том, что случилось, и он бы предпочёл избегать этой темы как можно дольше, но рано или поздно этот разговор должен пройзойти. И лучше рано, чем поздно. — Ничего не болит? — Голова, — неуверенно отозвался обладатель оранжевой маски и поморщился, рукой хватаясь за лоб. Ощущения были странными. Как будто разрывается, но не может. Не так сильно, чтобы наверняка. Майки это ощущение совсем не понравилось. В его ладонь легли две таблетки, а в руках Дона живительной водой блестел стакан. По ошибке прозрачный. Майки осознал внезапно, насколько сильно хочется ему пить, и осушил стакан в мгновение ока. Он горлом издал стон блаженства и откинулся на панцирь. — Лучше? — Дон слегка улыбнулся, когда Майки кивнул и закрыл глаза с самым умиротворённым выражением лица, на какое только мог быть способен. Присутствие здесь младшего уже не давило так сильно, он словно бы стал родным в этой лаборатории. Дон представил, как будет выглядеть помещение без регулярно заскакивающего оранжевого лучика. И понял, что не готов к этому так, как в те моменты, когда Майки в очередной раз всё рушит и портит ему всё, что только можно, в том числе и оборудование. Они так и сидели в тишине, ставшей спокойной и уютной, словно лучшие друзья. Дон чертовски скучал по этому чувству — чувству, когда сидишь с кем-то и знаешь, что можешь молчать сколько тебе угодно, потому что твой немой собеседник всё равно понимает всё, что ты там себе думаешь, и поддерживает тебя в твоём стремлении сохранить это равновесие. Но внезапно лицо Майки изменилось и он произнёс: — Слушай, Донни, я тут кое-что видел, пока… — договорить он не смог, потому как слова застряли в горле, когда он увидел лицо Дона. Помрачневшее, с толикой какого-то страха и вины, и такое, какое он делает всегда, когда хочет избежать разговора, но понимает, что не может. Обречённое. И немного разочарованное и злое. Майки не любил, когда лицо Донателло принимало такое выражение. Это означало, что он был раздасован и бессилен, но готов. Майки понял сразу. — Ага. Значит, мне не приснилось и это не было галлюцинацией. — Прости, Майки, я должен был быть осторожнее, чтобы ничего такого не произошло, — Дон опустил голову и прикрыл глаза. Майки ошарашено уставился на него, потому что, ну, это ведь он должен просить прощения, разве нет? Это он опять разгромил чуть не половину лаборатории, когда Дон поверил ему, доверился ему. Что происходит? Шестоносец тяжело вздохнул и провёл по лицу руками. — Это всё из-за меня произошло. Прости меня за это, если сможешь. Я пойму, если нет. — О чём ты говоришь, Донни? — Майки положил руку на плечо брата и сжал его пальцами, склоняясь к нему, но не нарушая больше его личное пространство. Он и так много чего нарушил. У Дона проблемы с тем, что произошло, да? Он наверняка против был, а из-за него — из-за Майки — ничего не смог поделать. Самообладание Дона редко когда давало сбои, но он в последнее время часто нервничал и срывался. Возможно… Возможно, всё случилось потому, что Дон решил таким образом отомстить? Майки яростно покачал головой — нет, Донни не стал бы, он слишком добрый, и вообще, этого никто из них не стал бы делать никогда. Значит, во всём, что произошло, виноват Майки. И он вполне признаёт свою вину. Разве есть смысл её отрицать? — Мне не за что прощать тебя. И если кто и должен извиняться, то это я. Донни. Ничего бы не случилось, если бы не я. Донателло едва поборол желание влепить ладонь в своё лицо (или наоборот) и простонать одновременно. Ну, что он говорил? Майки винит во всём себя, и кто в этом виноват? Разгильдяй дубоголовый, блин, кто вообще додумался ставить афродизиак на самое видное место? Он бы в первую очередь пострадал, стоило Майки зайти в лабораторию. Идиот. — Мне стоило быть… — Дон не успел договорить, когда Майки внезапно нервно стиснул пальцы и произнёс: — Что бы ты там ни пытался сейчас сказать, лучше тебе не делать этого по той простой причине, что я и против не был, — Майки хмыкнул, немного выпятив нижнюю челюсть. Первый признак того, что он смущён, но намерен идти до конца. — Я сильнее тебя — прости — и по-любому смог бы уйти в любой момент, как только захотел бы. Дон лишь закрыл рот. Простите, но. Что? Майки сказал, что ему понравилось, или Дон умом двинулся и ему послышалось? Что происходит в этом доме? Ещё скажите, что он специально разбил колбу с афродизиаком, чтобы это произошло. Майки убрал руку от Донова плеча, словно ему могло стать неприятно или мерзко находиться рядом с ним в одном помещении. Он согнулся вперёд и уперся локтями в колени, кисти повисли где-то между. Поза смирения. Голова опущена. Голос тихий. — Я даже рад, что это случилось, — произнёс он, и Дон готов был поспорить, что услышал в его голосе намёк на смешок. Майки что, на самом деле нервничает? Очень плохой признак — почти лишённый красок голос Майки, пропитанный обречённостью. Что он там себе напридумывал? Дон хотел было положить руку на плечо брата, но что-то заставило его остановиться и не мешать Майки. Отчего-то хотелось безумно услышать то, что он мог сказать дальше. Дон осознал, что почти не дышит, и практически насильно заставил себя сделать нормальный вдох. Рука, опустившаяся рядом с бедром младшего, слегка сжалась. — Почему? — Он в самом деле не собирался задавать вопросов, но молчание Майки затянулось и Дон решил, что тот просто ждёт какой-нибудь реакции или хотя бы вопроса. — Боже, Донни, что за глупый вопрос? — Майки вскинулся и на Дона уставились глаза, полные до краёв безнадёгой и какой-то даже злостью (на себя, понял Дон, Майки злится на себя). — Как будто легко подойти к брату и сказать ему, что он тебе нравится! Как будто легко вообще что-то такое говорить кому-то, кто не обращает на это внимание и слишком умный, чтобы считать это важным… Дон почувствовал себя, с позволения сказать, тварью. Что он такого сделал, чтобы Майки считал его таким? Неужели он на самом деле вёл себя так? Но… Да, теперь многое встало на свои места. Майки всегда был рядом с ним, как и наоборот, и Дон не мог перечислить даже по памяти всех тех моментов, когда обязан был младшему жизнью. Они были обречены. С самого начала. На одиночество и скитание, на скрытое существование. Во всей Вселенной не нашёлся бы кто-то, с кем черепаха-мутант могла бы построить семью или хотя бы нормально поговорить без того, чтобы на неё не посмотрели с ужасом или с научным интересом. Что-то такое должно было произойти и Донни понял внезапно, что… он и не против. Чертовски приятно оказывается осознать, что кто-то любит. Выделяет. — По этой причине ты вечно шатался по моей лаборатории и особенно громко вздыхал возле моей комнаты, когда проходил мимо неё? — Дон ухмыльнулся. Беззлобно, как он умел. И притянул Майки к себе. Голова младшего удобно устроилась на его коленях, а пальцы шестоносца коснулись горячей щеки. С ума сойти, Майки смущён, кто бы мог подумать. — Ничего не особенно громко! — предпринял попытку защититься Майки. Попытку, впрочем, тщетную. Дон с удовлетворением отметил, что вырваться младший не пытается, зато устроился удобнее. Это многое напоминало ему. Майки фыркнул. — Как будто ты сам не понял. Ты же умный! — Как ты сам выразился, я «слишком умный, чтобы считать это важным», — заметил Дон, ущипнув младшего за щёку. — И не сваливай на меня все шишки, раз такой молодец. — Ну, конечно, — Майки закатил глаза, — чуть что — сразу Майки виноват, Майки отвечать. Это честно, разве? И вообще, что это было? Дон пожал плечами. Внезапно говорить стало легко и просто, и он подумал, что, наверное, можно попытаться. Он никогда не думал о чём-то таком всерьёз, ему хватало научных терминов и всяких фактов, вроде того, что человеку хватает всего лишь ноль целых двенадцать сотых секунды, чтобы влюбиться (даже если человек наполовину черепаха). И если так, то эта секунда настала для Дона только что. А может, раньше, но он просто умный, чтобы это проигнорировать, будучи погружённым в кучу различных дел. Где вообще его голова бывает временами? Он провёл пальцем по уголку губ младшего и тихо промычал. — Афродизиак. И не смотри на меня так. Он остался бы в том виде, в котором был, когда ты зашёл сюда, чтобы разбить мне что-нибудь ещё, а я не отошёл ещё от прошлого погрома, оставленного тут тобой. А ведь на тот эксперимент потребовалось много времени, а ты умудрился сломать некоторый инвентарь, необходимый для этого. Я вполне мог бы создать вещество, способное помогать нам регенирировать быстрее, но нет же, тебе нужно было прийти и всё испортить. Так не вовремя, знаешь ли. Майки закатил глаза и ущипнул брата за бедро, заставив его вздрогнуть и издать тот странный звук, похожий на возмущённый возглас. — Ты можешь винить меня сколько тебе угодно, но в следующий раз я буду закрывать уши и петь, чтобы не слышать этого, договорились? Мне хватает того, что я сам себя за это ругаю и каждый день вижу Лео и Рафа, смотрящих на меня не то с сочуствием, не то с осуждением. Так что просто. Давай не будем об этом. — Конечно, — Дон фыркнул, — как только тема тебе неприятна, ты сразу же начинаешь ворчать. Тебя хоть немного волнует то, что ты натворил? — Да, да, гений, мне очень жаль, ты же знаешь. — Майки кинул на Дона обиженный взгляд, который заставил шестоносца улыбнуться. Самодовольный гадёныш. Мастер нунчак едва не задохнулся от возмущения. — Если тебе нужно было, чтобы я извинился, ты мог бы вытащить компот из своих ушей и просто услышать это, потому что несколько дней я только и делал, что извинялся перед тобой! — Да. Но в следующий раз учти, что лаборатория звуконепроницаемая. — Донателло засмеялся, когда младший с воплем повалил его на кровать и принялся щекотать. Извиваясь и почти визжа от щекотки, казавшейся вездесущей, Дон умудрился как-то схватить младшего за обе руки и отстранить их от себя. Он прекрасно знал, что нунчаконосец сильнее и легко сможет вырваться. Но ещё лучше он знал, что он не будет. — Это нечестно, чтоб ты знал, — оповестил его обладатель самой солнечной из возможных улыбки. Дон фыркнул, но сдержать смех в этот раз удалось. — Кто бы говорил о бесчестии. Майки хмыкнул и устроился поудобнее на пластроне самого умного из братьев. Руки старшего выводили узоры на его коже, мягко нажимали на чувствительные точки в основании шеи и над ключицами, от чего под кожей у нунчаконосца разгоралось пламя. Оно не шло ни в какое сравнние с тем, что они пережили сегодня, было уютное и умиротворяющее, расслабляющее. Такое, что даже дышать лень становилось. Майки бы и не шевелился, но внезапно его тело подскочило словно бы само по себе. Он поднял голову и прищурился. — Эй, погоди. Что у тебя вообще делал афродизиак? — Дон в ответ лишь загадочно улыбнулся.