Сопротивление материалов. Практический курс

      — Из-за меня ты пропустил эту игру.        Ян фыркнул.       — Нет, ребята отложили ее.        Отрицать первую часть фразы он не стал, и они оба понимали, что она справедлива, это самообвинение — правда, из-за ревности Строева все и случилось.       — Значит, отложили? — Никита слегка оживился. — И… когда?       — Через неделю, как раз всем хватило времени подготовиться полностью, закончить все недоделки. Ты как, не передумал поработать фотографом?        Никита посмотрел на него с долей изумления.       — А меня пустят?        Теперь изумляться пришло время Яну.       — А с чего бы нет? Конечно, пустят. Договоренности в силе. Эй, ты опять что-то надумал?        Строев слегка смутился, отвел глаза.       — Та-а-ак. Что на сей раз? Ладно, не говори, дай, догадаюсь. Думаешь, ребята теперь тебя, типа, возненавидят и все такое? Чушь, в наши отношения никто лезть не станет, личная жизнь — не повод для обсуждения.       — Дима так наверняка не считает.       — Хм. И что он тебе наговорил?       — Правду и ничего, кроме правды.        Ян смотрел требовательно и внимательно, но Строев только покачал головой с чуть заметной улыбкой, отказываясь говорить на эту тему.       — Я не в обиде. Мне, кажется, это было нужно, чтобы окончательно открылись глаза. Так что Дима все правильно сделал и сказал.       — Хорошо, я оставлю это между вами, — Ян тряхнул головой, откидывая лезущую в глаза прядь. — Надеюсь, это не станет камнем преткновения?       — Не станет, Янош. Обещаю.        На этом тема была исчерпана, хотя Никита не был на все сто уверен в том, что так и будет. То есть, со своей стороны — да, а вот что там себе думал Донской, он знать не мог. За прошедшее с момента выписки Яна время всей семьей, так сказать, они встретились только раз, и Дима с ним общался постольку-поскольку, больше внимания уделяя своей Таське, чем кому бы то ни было еще. Против воли эта парочка привлекала взгляд, заставляла присматриваться, любоваться даже светящимися неприкрытой влюбленностью лицами. И — что греха таить — завидовать тому, что они могут вот эти свои искренние чувства не прятать, что могут спокойно идти рядом и держаться за руки, могут даже целоваться на виду у всего мира.       Он завидовал и честно в этом себе признавался. И офигевал от собственной этой внутренней честности и ее причины. Он тоже хотел так и почти пугался этого своего желания. Это значило только одно: он, Строев, уже принял и поверил в собственные чувства, он уже целиком и полностью отдал на откуп Яну себя, свою душу, со всеми ее ранами, шрамами, колючками и ядом. Больше между ними не стояло никакой искусственной скорлупы, никаких преград. «Вот он я, видишь, вот он я весь, как есть, все мое мягкое, беззащитное нутро. Владей». И Янош имел полное право хоть наизнанку его вывернуть, хоть стать ему щитом и хранителем. Никита сознательно запретил себе размышлять над тем, что он выберет и сделает, заставил себя поверить в то, что его Птичка не навредит, потому что иначе это не он будет, не сын Веритас, не тот человек, которому он доверяет. Потому что думать об этом уже значило — не доверять.       — Так, значит, через неделю? — Никита подорвался с табуретки, подхватил ее и полез на антресоли, доставать фотолабораторию и все остальные причиндалы.       — Тебе помочь? — Ян осторожно придержал его за пояс, потом перехватил тяжеленный фанерный чемодан, бережно опустил его на пол.       — Уф-ф, спасибо, да. Держи, — Никита достал еще какой-то кофр, в содержимом которого и сам был не уверен. — Надо порыться, что тут вообще есть, а то я сложить — сложил, но, сам понимаешь, это было давно.        Ян оглушительно чихнул.       — Еще как понимаю. Сейчас принесу тряпку и ведро. Надо это все сперва протереть снаружи.        Никита слегка покраснел. Да уж, стыдобище какое — столько пыли. А еще большее стыдобище оттого, что после смерти родителей даже не заглядывал сюда. А казалось бы — память об отце. Но такова природа человека, болезненную память стараются лишний раз не тревожить. Он поразмыслил над всплывшей мыслью, злобно и ядовито обсмеял сам себя.       — Что такое, Ник? — Ян отложил тряпку и опустил тяжелую и теплую ладонь ему на плечо.       — Да вот, только что в очередной раз дошло, что идиот.        Ян только вопросительно приподнял брови. Следовало соблюсти их договор и проговорить вслух все мысли, и это все еще было трудно, но пришлось пересилить себя.       — Понимаешь, я счел, что вот это все, — Строев погладил крышку фотолаборатории, невольно наслаждаясь ощущением прохладной влажноватой поверхности под пальцами, — память об отце, и что мне будет легче, если ее спрятать подальше, не трогать и вообще забыть о том, как он учил меня работать с фотоаппаратом и пленками, и все такое. Но…       — Но это не так, и забывая, ты как раз эту память и предаешь, — тихо закончил за него мысль Ян, как всегда, безупречно угадав. Так что Никита только кивнул. — Ничего, это все поправимо.        Он потянул его к себе, и Никита, глубоко вздохнув, на пару секунд позволил себе уткнуться в крепкое плечо, молчаливо благодаря за поддержку и за то, что позволил справиться с эмоциями, загнать горячо и болезненно вскипевшие в уголках глаз слезы назад.        Как по объяснениям Яноша понял Никита, эта игра будет «кабинеткой», а бывают еще и «полигонки», и вроде бы даже намечается одна такая на середину лета.       — Но «цивильное посвящение» все же гораздо проще проходить на «кабинетке», — усмехаясь, сказал Ян. — Стресса меньше. А вот если тебе понравится и ты согласишься на экстрим…        Никита примерно представлял себе этот экстрим в виде палатки, спальника, комаров, еды на костре и прочего. И, страшно сказать, уже почти хотел этого. Тем более что рядом будет Птичка, который торжественно пообещал не дать его забороть комарам и медведям и греть в палатке получше, чем обогреватель. Никита пофыркал, но на ус намотал.       Пока же он усиленно готовился к своей роли «гостя из будущего», проверял фотоаппарат, искал пленку — с засильем цифровых технологий найти ее становилось гораздо труднее, выбирал фотобумагу разных форматов, настраивал увеличитель, готовил растворы, чтоб в последний день не метаться в поисках химикатов. Руки сами вспомнили привычные действия, несмотря на то, что прошло довольно много времени, как он в последний раз прикасался к фотоаппарату. И сам фотоаппарат работал безупречно: Строев отщелкал и проявил одну пленку, напечатал несколько выборочных фотографий и показал Яну.        На фото везде был он, его большая гордая птица. Везде разный и неизменно солнечный. Ян долго рассматривал фотографии, потом сгреб Никиту в объятия и уволок в спальню, без слов давая понять, что и сам все понял, все увидел, что только можно было увидеть. И Никита, плавясь под ним, под шквалом жарких ласк, не сдержался, выстонал:       — Янош… любимый… Ян!        И словно в награду за это его вымучили нежностью до последней грани, пока не взмолился, чтоб позволено было сорваться с нее, рассыпаться на острые искры удовольствия и тихо погаснуть в любимых руках. Оргазм — это маленькая смерть, и он себя чувствовал фениксом, сгорающим в пепел и возрождающимся в объятиях Яна и от его легких, словно бы извиняющихся поцелуев.       — Опять следов понаставил? — тихо усмехнулся Никита, чувствуя, как немного саднит плечо и на груди, и где-то под ухом на шее. — Ты меня когда-нибудь съешь.       — Не съем, это не гарантирует того, что ты будешь со мной всегда.        Никита вздохнул, но поднимать такую тему не хотелось. Всегда… Это слишком… слишком страшное и тяжелое слово. Это книжно-киношные герои могут говорить его. Обычным людям стоило бы избегать таких слов.       — Я буду с тобой, Ян.       Неделя пролетела в обычных, в общем-то, делах, незаметно и обыденно. Во всем обыденно, кроме поселившегося внутри Никиты щекочущего чувства ожидания чего-то особенного. Это вообще было, как привет из далекого и почти забытого детства, это чувство появлялось перед днем рожденья или новым годом, словно мохнатая бабочка, шевелило крыльями и рождало щекотку предвкушения волшебства и праздника.       — Никит, представь себе, что ты в театре. Что ты — невидимка, которого выпустили на сцену, позволив ходить между актерами, фотографировать, но не вмешиваться в постановку. И ты не станешь ревновать меня, потому что я — актер, играющий того еще повесу, которому по долгу его шпионской службы положено очаровывать дам.       — Не стану… — неуверенно пообещал Строев, вздохнул и честно признался: — Ладно, я все равно буду ревновать, но не покажу этого. Обещаю только оставить это все внутри.       — Никита, ну и какой смысл в этой ревности? — непонимающе взялся за голову Ян.       — Такой, что мне будет хотеться оказаться на месте всех этих дам, а нельзя.       — Гм. А что, если…       — Что?       — Ты можешь стать ролевиком тоже, никто ведь не запрещает.        Строев помотал головой:       — Янош, я уже слишком стар для подобного, — чем насмешил и возмутил Птичку одновременно.       — Кто мешает тебе попробовать?       — Так, я не понял — ты пытаешься взять меня на «слабо»?       — А если и так? Слабо?        Никита открыл рот и не нашелся, что сказать. Аргумент про возраст Ян просто не желал слышать, на слова о неуместности подобного ребячества для преподавателя открыл какие-то сайты в интернете и заставил читать блоги вполне себе состоявшихся зарубежных и отечественных коллег, увлекающихся ролевыми играми и реконструкторством. На слова о невозможности выделить время на подобные глупости просто выразительно промолчал, заставляя вспомнить о том, что сам Ян как-то умудряется и учиться, и подрабатывать, и заниматься со своими друзьями подготовкой к этим самым играм. На аргумент о дороговизне всех необходимых для этого увлечения вещей просто отмахнулся:       — Костюмы делает Таська, мы с ней сами сочтемся, да и все остальное — тоже не проблема. Ника, ты пойми, мы там — одна семья, никто не пропустит мимо ушей мою просьбу о помощи, а в новых людях мы заинтересованы. Да, в том числе и потому, что ты — фотограф. Взаимозачет.        Никита попросил время подумать, хотя и знал, что внутренний скептик и язва разберет идею по косточкам и высмеет наивное желание влиться в молодежную тусовку. А вот внутренний ребенок, который, как оказалось, еще жив, уже шепнул: «Да, я хочу. Давай, попробуем? Мы ведь ничего не потеряем, зато сможем заглянуть за кулисы этого самодеятельного театра, ты ведь этого хотел?»       — После игры, Ян, хорошо?       — Я услышал тебя, Ника, — Ян усмехнулся и поцеловал его, словно ставил незримую печать на договоре.       Все договоренности с местом проведения игры оставались в силе, пускать на самотек подобные основополагающие вещи ребята из клуба не собирались, на следующий же день после того, как Ян оказался в больнице, время игры было перенесено, а договор с музеем изменен. Им пошли навстречу, тем более что отсрочка позволяла и сотрудникам музея подготовиться лучше. Так что в назначенный день все, кто играл, и кто пришел просто посмотреть на игру, собрались у дома-музея купца Воронихина.       Это было одно из тех зданий, что определяли лик старой части города: добротный, слегка приземистый дом, выстроенный из «вечного» терракотового и серого кирпича, силами реставраторов кажущегося совсем новым, с мезонином и характерными для русского купеческого стиля восемнадцатого-девятнадцатого веков полуколоннами и фронтонами. Домов середины восемнадцатого века в городе не осталось, вернее, многие из них находились на реставрации или были в планах на нее, а дом купца Воронихина уже несколько лет функционировал как музей.       — Так, дамы и господа, — Таська обвела собравшихся внимательным и строгим взглядом, — у нас есть полтора часа на подготовку, грим и согласование последних мелочей. Директор музея выделила нам два помещения под гримерки и реквизит, так что мальчики — налево, девочки — за мной.       — Как прикажет ваше императорское величество, — отчасти шутливо поклонился Ян. Отчасти — потому что скоро Таська перестанет быть просто Демоном, вживаясь в образ императрицы Екатерины.        Никита с замиранием сердца направился за парнями, разглядывая тщательно воссозданные интерьеры купеческого дома, пытаясь заранее представить себе действо, которое ему предстоит снимать. Кроме него администрация музея пригласила и профессионального фотографа, присутствовали еще какие-то люди, кажется, журналисты местных газет и телевидения, и у Строева от волнения холодели руки: не хотелось ударить в грязь лицом. Хотя у него не было ни «цифры», ни прочих «зеркалок», только старенький отцовский ФЭД-3, он был уверен: старичок не подведет. И плевать на откровенно ироничные и презрительные взгляды чужаков. Тем более он собирается снимать не для широкой общественности, а для клубного архива.        Пока он заряжал пленку, устроившись в закутке отведенного под грим-уборную помещения, началось таинство перевоплощения, и, закончив, Никита принялся наблюдать за этим процессом с острым любопытством и неослабевающим интересом. Потому что это было, черт возьми, настоящее волшебство! Потому что обычные, в общем-то, парни с помощью костюмов, париков, косметики превращались кто в галантных придворных щеголей, кто в лакеев, которым тоже отводилась определенная роль в будущей игре-мистерии. Но больше всего он, конечно же, следил за тем, как меняется Ян, невольно сглатывая и больно прикусывая язык, чтобы отвлечься от неуместных переживаний. Зрелище того, как Ян аккуратно натягивает белоснежные чулки, порождало такой безумный калейдоскоп ощущений, что он уже не понимал, как отнестись к собственному возбуждению. Ян нравился ему своей подчеркнутой мужественностью, как сказали бы психологи, маскулинностью. Но здесь и сейчас он был другим, и эта инаковость отнюдь не казалась искусственной. Ян уже играл, он уже вживался в роль, словно делал шаг за призрачную завесу времени, на два с половиной века назад. И там, за этой завесой, ему безусловно и безупречно шли скрывающие кисти пышные кружевные манжеты, жестко завитые и припудренные локоны, слегка подчеркнутые краской глаза и губы, маленькая мушка в уголке губ, словно намекающая на то, что ее обладатель охочий до поцелуев повеса, перстни и серебряная брошь, украшающая кружевное жабо. Каждая деталь костюма, как, впрочем, и у остальных парней, была тщательно продумана.        Никита выскользнул из гримерки, чтобы отдышаться и напомнить себе о собственной роли невидимки-гостя из будущего. И чтобы снова окунуться в призрачный флер прошлого, наткнувшись взглядом на величественно замершую на лестнице девушку… нет, даму… нет — Императрицу.       Саму игру Строев не запомнил, вернее, не так: он страшно сожалел, что не умеет раздваиваться и быть в двух-трех местах одновременно, потому что события игры разворачивались сразу в нескольких локациях, включая территорию особняка. Он бешено щелкал затвором фотоаппарата, то и дело меняя настройки, подстраиваясь под освещение и удаленность, поэтому выхватывал отдельные куски событий: кулуарные беседы, танцы, тайный язык вееров, улыбки, жесты, взгляды, разгорающуюся ссору молодого повесы-шляхтича с каким-то виконтом, брошенный вызов, отказ от примирения и апогеем всему — дуэль. Блеск шпаг, насмешливую полуулыбку и холодный прищур ярких синих глаз. Фразы на русском и английском, смысл которых улавливал лишь по последующим действиям.        Ему не мешали даже то и дело путающиеся под руками операторы телевидения и чужие фотографы, зрители из числа работников музея и немногочисленные посетители, которых со временем становилось больше. За коваными решетками «купеческого сада» и вовсе собралась небольшая толпа, глазея на разворачивающиеся перед ними драматические события и обсуждая, «какое именно кино тут снимают».        На съемку дуэли он потратил четыре пленки, оправдываясь тем, что не мог не заснять такое великолепие, хотя внутри прекрасно понимал: окажись в роли вызванного на поединок засранца кто-то другой, он, скорее всего, отснял бы от силы десяток кадров. Но той великолепной сволочью, которая, как кот с мышкой, игралась со своим противником, насмешливо роняя едкие фразы и расточая дамам улыбки и поклоны, пока несчастный поднимался с вымощенного брусчаткой двора в очередной раз, был Янош. И не снять момент, когда он загоняет своего оппонента в угол, заставляя его уронить шпагу и прижаться спиной к стволу необъятной старой липы, удерживая от необдуманных поступков прикосновением острия своей шпаги к горлу, между тем ведя вежливую и утонченную беседу с самой императрицей… Не запечатлеть это было преступлением. И Никита в этот момент остро сожалел, что у него в руках не видеокамера. И еще требовалось убедить себя, что он не из мстительного удовольствия запечатлел крупным планом лицо Димы Донского, играющего роль того самого несчастного, что бросил вызов великолепной сволочи и проиграл, с капелькой пота на виске и отчаянием в глазах, с закушенной губой. И все же он, как и многие зрители, выдохнул с облегчением, когда «поляк» вбросил шпагу в ножны и глубоко поклонился императрице. И только потом осознал, что настолько погрузился в атмосферу игры, что всерьез сопереживал незадачливому юнцу.       Желание стать частью подобной феерии не только в качестве «невидимки-фотографа» укрепилось еще больше. Хотя подспудно Никита восхищался и ужасался колоссальными объемами вложенного в подготовку к игре труда. И ведь ни один из этих парней и девушек не обладал безграничными финансами и свободным временем, ни один не занимался игрой в ущерб повседневности. И они вовсе не считали то, что творят, каким-то там чудом, хотя это именно чудом и было: живая, органичная, изменчивая история, рождающаяся прямо на глазах у зрителей. Не было досконально проработанного сценария, не было выученных до реплики, до слова и интонации текстов. Зато был драйв, кураж, были настоящие чувства, настоящий огонь, искры, слезы, пот… Строев, задумавшись об этом, как-то отстраненно констатировал отсутствие ревности, хотя герой Яна в самом деле флиртовал напропалую, за что и был вызван. Но углубляться в рефлексии попросту не было времени, ведь игра продолжалась.       Закончилось все как-то неожиданно, игроки собрались в бальной зале, императрица кивнула, и мажордом стукнул золоченым жезлом:       — Бал окончен, дамы и господа!        И, пока они кланялись, выходя парами вперед и удаляясь в распахнутые двери, Строев отщелкивал последнюю пленку, стараясь запечатлеть всех, а зрители отбивали ладони, благодаря игроков за доставленное удовольствие. Наконец, съемочная группа закончила работу и принялась собираться, журналисты получили возможность отловить игроков для интервью, часть которого Никита успел услышать.       — Мы хотим заинтересовать молодежь историей их страны, но не только ею. В нашем клубе изучается быт, ремесла, культура, политический строй различных эпох и стран, мы учимся воссоздавать не только материальные свидетельства определенного временного периода, но и дух, ощущение исторических событий. Конечно, было бы просто замечательно, если бы наше начинание поддержали или хотя бы не мешали нам люди, облеченные властью. Чтобы у нас появилось собственное помещение, за которое мы готовы выплачивать посильную арендную плату, — Таська, еще не до конца вышедшая из роли, еще не разоблачившаяся из своего сложного и очень тяжелого костюма, вещала хорошо поставленным голосом, обмахиваясь веером и устало щуря глаза в камеру. — Собственно, оно у нас и было до недавнего времени, но, стоило нам сделать там ремонт своими силами, как оно срочно понадобилось кому-то еще. К слову, насколько мне известно, в данный момент это помещение просто заперто и никем не используется.       — Да, было бы просто замечательно, если бы руководство города прислушалось к ребятам, — Строев, протолкавшись к ней, внаглую встал рядом, не обращая внимания на шипение оператора.       — А вы, простите?.. — журналист перевел взгляд на него.       — Никита Николаевич Строев, доктор наук и преподаватель кафедры СИТС Университета Путей Сообщения. Сегодня присутствую здесь в качестве собкора клуба.        Журналист посмотрел на него уже более заинтересованно и уважительно.       — Что привело вас в ролевой клуб, Никита Николаевич?       — Это долгая и запутанная история. Но, если вкратце, то один мой студент, сегодня изображавший польского шляхтича Вишневского, заинтересовал меня и познакомил со всеми этими замечательными молодыми людьми.       — Вы входите в клуб «Серебряный Лев»?       — Честно говоря, только собираюсь, — улыбнулся Строев. — Если пройду строжайший отбор и испытание у Ее Величества, — он слегка поклонился в сторону Таськи, та ответила легким кивком и потихоньку сдвинулась в сторону, уходя из поля зрения камеры, чтобы иметь возможность, наконец, спуститься в гримерку.       — И как вы относитесь к подобному занятию молодежи?       — Давайте будем откровенны, молодой человек, реконструкторство во всем мире — достаточно давно известное хобби, а в некоторых случаях и не только хобби многих и многих людей самых разных возрастов, и только в нашей стране оно все еще считается чем-то несерьезным, сродни детским играм в войнушку. Я был бы рад, если бы клуб получил поддержку и известность в том числе и не только в нашем городе. Ребята очень стараются, да вы и сами видели, насколько продуманы и проработаны их образы, я уж молчу о том, сколько труда вложено в каждый костюм, каждую роль. Я лично был свидетелем того, насколько ответственно все они относятся к подготовке, и, признаться, просто восхищен тем, что, помимо клубной деятельности, все они ведут активную повседневную жизнь, уделяют внимание своим семьям, личной жизни, учебе и работе.        Журналист поблагодарил его, и Никита отошел, чтобы не мешать ему заканчивать репортаж. Осмотревшись, он направился в грим-уборную, чтобы помочь ребятам собрать реквизит и костюмы. В комнатке парней, вопреки его ожиданиям, царила приподнятая атмосфера, хотя они все устали, но в крови пока еще гулял адреналин, драйв, который неизбежно ощущаешь, занимаясь тем, что увлекает.       Строев не утерпел, перезарядил фотоаппарат и принялся щелкать кадр за кадром, запечатлевая на пленке эти моменты, эти лица, сожалея о том, что не может заснять и девушек.