Сопротивление материалов. Практический курс

      Игра вымотала всех. После нее, по традиции, ребята собрались у Демона, и уже там навалилась огромная, как горный хребет, усталость. Девушки, несколько часов проходившие в очень тяжелых костюмах, заняли все возможные посадочные места, их и не трогали, позволяя отдышаться, расслабиться, вытянуть гудящие ноги. — Тась, сиди, мы сами с чаем разберемся, — Димка, как галантный кавалер, усадил попытавшуюся выказать гостеприимство хозяйку квартиры в кресло. — Парни, айда на кухню.        Строев, сгрузив кофр с техникой, тоже отправился за ними. — Ребята, предлагаю немного отпраздновать игру. Шампанское всем за мой счет.        Его, переглянувшись, поддержали нестройным гулом голосов. — Только, давай, не «шампунь», а красное вино? Что-то типа кагора? — предложил Ян. — И мы тоже скинемся, одной бутылкой не обойдешься, нас много. — Спросите дам об их предпочтениях, — кивнул Никита.        Вино так вино, это не вызвало у него неприятия, в конце концов, он сам предложил выпить не просто чаю. И за ребятами он, если что, присмотрит, да они и сами уже не младенцы.        Вернулся «засланный к дамам казачок» — Янош, принес весть, что девушки согласны на красное вино, если к нему будет сыр и фрукты, и деньги: скинулись все, у кого при себе была наличность. Никто не собирался обирать «собкора» клуба, чай, преподавательская зарплата — это вам не депутатская. — Кто с нами?        Вызвались идти еще двое, и Никита в сопровождении трех рыцарей отправился в ближайший супермаркет за покупками. — Тебе понравилось, — Ян, идя с ним рядом, улыбался. Это был не вопрос — констатация факта. Но Строев все-таки кивнул. — Это было очень… э… Офигенно, — он не нашел лучшего слова, кроме этого молодежного сленга.        Ян смешливо фыркнул. — Как насчет попробовать все это изнутри? — Думаю, сперва мне предстоит какой-то экзамен от вашего Демона. — Есть такое дело. Но я не думаю, что для тебя это будет чем-то сложным. Сопромат сложнее, честно.        Теперь усмехнулся Никита. — Думаешь? Я все хотел спросить: почему ты с таким трудом продирался через начало курса? Черчение, вышка — отлично, физика, химия — тоже, а сопромат — прям беда… — Ты до сих пор не понял? — Ян даже удивился. — Хотелось бы услышать, — уклонился от ответа Строев. — Ладно. Все просто, — Ян понизил голос, чтоб слышал его только Никита, пошел рядом, близко-близко: — Влюбился в преподавателя, ни о чем другом думать не мог, выходя к кафедре, только о том, какие у него губы, если их поцеловать, какая кожа на ощупь, как бы с него этот галстук да строгий пиджак снять, пуговички на рубашке по одной расстегнуть… — Хватит! — взмолился Никита, которому мгновенно стало неудобно переставлять ноги. — Я понял. Ну, Янош, ну, погоди, доберемся домой!        Птичка только рассмеялся — бархатно, с предвкушением, этот смех состояние Строева ничуть не облегчил, только усугубил. Но пришлось отвлечься на покупки. Возбуждение попустило, а Ян больше не провоцировал. ***        Вечер получился замечательный. Вино помогло расслабиться, снять остатки нервного напряжения игры. В какой-то момент Димка с Таськой оказались на балконе, отчаянно целуясь. — Останешься? — Останусь, солнце мое.        Видимо, остальные восприняли краткую эскападу хозяйки дома, как сигнал, так что, вымыв посуду за собой, компания незаметно и быстро рассосалась. Последними ушли Ян и Строев. — Маме только позвони, — обуваясь, шепнул Димке Ян. — Чтоб не волновалась. — Ага, сейчас позвоню. Спасибо, — Донской подождал, когда он выпрямится, ухватил за руку, крепко сжимая ладонь. — Да за что, братишка? — За все. Сам знаешь.        Ян только улыбнулся, обнял, похлопал по спине. — «Защита» в кармане, не забудь, — и вышел, мягко прикрыв двери.        Димка пару минут соображал, что за «защита», пока не сунулся в карман ветровки и не нащупал две пачки презервативов. И еще раз мысленно поблагодарил названного брата, сгорая от стыда за то, что сам даже не подумал о таком. Впрочем, даже если бы не было «защиты», и эта ночь, которая обязательно случится, имела последствия… Димка оборвал мысли: какие еще «последствия», чтоб их? Таська учится в поте лица, да и он сам… Работа, подготовка к поступлению — Вера Васильевна уговорила все же поступать в техникум на базе ее альма-матер. Не до пеленок тут обоим. Но если, если все же — он женится на Таське. Если только она согласится, конечно. Об этом он спросит. Обязательно спросит. Утром. В семейной жизни, насколько он мог судить с высоты своих лет, секс играл роль никак не меньшую, чем деньги или любовь. Можно любить до беспамятства, а если в постели они не сойдутся?        Он поймал себя на том, что от таких мыслей почему-то даже не смущается. Повзрослел, что ли? Внезапно как-то… — Дим? — тонкие ладошки легли на плечи, он повернулся в кольце ее рук, обнял осторожно, как птицу, которой нельзя помять яркое оперение. — Задумался маленько, Тась. Тебе помочь чем?        Она рассмеялась, кивнула: — Диван разложить.        Как-то так выходило в жизни Дмитрия Донского, что спальные места, где ему случалось преклонить голову, были узенькими, на одного: дома «подростковая» тахта, с которой в детстве частенько падал, мама все смеялась, что летчиком будет… Пока еще умела смеяться. В доме Веры Васильевны это было кресло, он, даже после переезда Яна к своему преподу, на его диван не зарился. И никогда он ни с кем не спал рядом. По крайней мере, в сознательной жизни. И сейчас это будет впервые… Все впервые. Первая — единственная! — девушка, первые поцелуи с нею, первый раз: назвать это таким приземленным и грубым словом, как «секс», не поворачивался язык. Он только надеялся, что не опозорится.        Двоякие чувства вызывало то, что Таська девственницей не была. С одной стороны, он категорически не смог бы причинить ей боль. С другой, он ужасно сочувствовал тому, через что пришлось Таське пройти, и уж лучше бы они познакомились раньше! Но смысла строить конструкции в сослагательном наклонении не было. Уже все случилось в их жизни, может, случилось именно для того, чтобы они встретились такими, как есть.        Он помогал расстилать постель, потом сидел на краю дивана, машинально гладя крахмальную простыню и старательно не думая о том, как Таська принимает душ. Потом вспомнил о просьбе брата, стукнул себя по лбу и вытащил сотовый, набирая номер Веры Васильевны. — Да, Димочка? — Мам Вер, я у Таськи, мы тут заночуем! — протараторил он, чувствуя себя не здоровым двадцатилетним лбом, а второклашкой, отпрашивающимся у мамы на ночевку к другу. — Ночуйте, Дим, только… — Ян обо всем позаботился, — Димка понизил голос, невольно снова краснея — ушам стало жарко. — Вот и чудно, тогда я спокойна. Доброй ночи вам с Настей. — Спасибо, мам! И тебе доброй ночи.        Он нажал отбой, встрепенулся: шум воды в ванной стих. Через пару минут Таська вошла в комнату, шлепая босиком по полу и кутаясь в махровый халат, с тюрбаном из полотенца на голове. — Иди, Дим, полотенце на сушилке висит для тебя.        Он подхватился, чмокнул ее в щеку, теплую, румяную от горячей воды: — Я быстро.        Намылившись, довел себя до быстрой разрядки: уж лучше первый раз вот так, чем опозориться перед любимой девушкой скорострелом. А что второй раз встанет, и не сомневался: возбуждение и так до конца не спадало, стоило только подумать о ней. Домылся, замотал бедра полотенцем, вышел в коридор, вытащил пачку презервативов и, зажимая в кулаке, вернулся в спальню.        Таська выключила верхний свет, неярко мерцала пара свечек в подсвечниках-фонариках с разноцветным стеклом, бросая размытые цветные пятна света на стены. Она сидела к нему спиной на краю дивана, расчесывая еще влажные волосы, и Димка решился, отбрасывая все сомнения и страхи. Сунул коробочку под подушку, сел рядом, обнимая и целуя в плечи — теплые, пахнущие медово-молочно, гелем для душа и тем запахом, что был присущ только ей, его Демону. Глухо стукнула о прикроватный коврик выпавшая из ее рук расческа. — Не бойся, ладно? Сам боюсь…        Таська хихикнула, развернулась в его руках, подставляя под поцелуи губы, лицо, шею… Дальше Димка просто не помнил, ни себя, ни своего смущения, ни того, как хихикали оба, разбираясь с «резинками». Только то, как целовал ее — всю, как с отчаянной решимостью ткнулся носом в рыженькие кудряшки аккуратно подбритого лобка, как потом она вцеплялась в его плечи, тянула вверх, на себя. Жаркая, узкая, ничья больше — только его, его Солнышко. Отзывчивая, нежная, требовательная. От тихого «Еще, еще, Дима-а-а!» вело, как от алкоголя. И когда сжало, стиснуло распаленным нутром — сорвался, невесть как дотянув, дотерпев, кусая губы, и без того саднившие от жадных поцелуев, застонал хрипло в ее шею, с трудом удерживая вес ставшего непослушным и тяжелым тела на локтях.        Отдышавшись, с вернувшимся страхом: вдруг сделал больно? — посмотрел в ее лицо, ужаснулся и кинулся сцеловывать скатывающиеся из-под ресниц слезинки: — Тась, Тасенька, что? — Тс-с-с, все хорошо. Мне хорошо, ляг…        Она прижала его, и пришлось подчиниться, все равно стараясь не наваливаться всем весом. — Хо-ро-шо, Дим.        Он чувствовал, как потихоньку замедляется заполошное биение ее сердца, успокаивается дыхание, успокаивался и сам. Зазевали оба разом, потом она фыркнула смешливо, и его отпустило окончательно. — Идем в душ — и спать. — Угу. Идем, — и подхватил на руки, не чувствуя ее веса, как принцессу-хризантему, рыжую, растрепанную, умиротворенно-солнечную. Любимую. Его.