Машина Времени в Диване, или Попаданка.

На мои молитвы прилетело спасительное ядро и отвлекло от меня Джека. Решётка сломалась, и Джек смылся. Я тоже ушла из-под обстрела, избрав технику боя в стиле губернатора Суонн, однако, даже тут не преуспела. Меня связали и посадили мачты,а вспомнили обо мне только тогда, когда я почти уползла в тёмный и сырой угол. Нас, видите ли, в ссылку отправляют. Какая неожиданность. А ведь только сейчас я вспомнила, что я плавать не умею! Меня захлестнула паника, я побледнела, а в глазах отразился нечеловеческий ужас. Джек, видимо, заметил это и посмотрел на меня с каким-то особенным выражением заботливости. Он сказал: - Перед тем, как мы умрём с голоду, я хотел бы извиниться за сапоги и сказать, что ты была очень хорошим человеком. Воодушевил, блин. Я подавлено кивнула. - И, думаю, ты тоже очень жалеешь, что, - тут он понижает голос до шёпота, и, правда, незачем это другим слышать, - назвала меня навозником? Я всхлипнула и снова кивнула. Приближается ужасная минута. Барбосса произносит: - Дорогу великому таланту! – и меня протолкнули к доске. Внезапно звонит мой телефон. Под милую, зажигательную мелодию "What does the fox says?" лица пиратов приобретают всё новые и новые выражения. Я их так понимаю. Всё-таки, лисы - сложная штука. Особенно, когда начинается припев. - Аллё, мама? - Прошло уже четыре часа! Не пора ли вернуться?! - Я... это.. - Немедленно домой! - Ладно-ладно. Пока. Экран погас, и я осмотрелась кругом. По-моему, кое-кто уже начинает судорожно искать горючие вещества. Барбосса приближается ко мне с какой-то шваброй. - Ээ... Ноль внимания. Чувствую себя большой противной сороконожкой. - Мистер Барбосса, я ... это... мне нельзя тонуть, короче. У меня мама волнуется. -Хгмм... - понимающе мычит он, пытаясь таки скинуть меня с доски. Я уклоняюсь. Руки в протестующем жесте: - Я ей позвоню и всё расскажу! Поздно. Меня сбросили. Джеку, прыгнувшему следом, предстоял тяжёлый выбор: спасти сначала меня или пистолет. Решив всё же, что я никуда не денусь, он поплыл за оружием, а потом потащил к поверхности и меня. Поэтому на берег вышли все трое, вымокшие и злые, как собаки. Влажная одежда прилипла к телу. Мокрые волосы делают нас похожими на бродячих облезлых взъерошенных котов. У Джека размылась сурьма, и он стал похож на панду. На панду, которая украла из самого большого филиала "Орифлейм" всю тушь, накрасилась ею и потом три часа плакала, терзаясь муками совести. Только панды белые, толстые и пушистые. Ну, может, скорее пушистые, чем толстые... Не суть. Вода стекает у него по шее, куда-то за шиворот. Его дреды - словно губка, превосходно впитывают влагу. Он выжимает их, но бестолку. Бедняга. Наверное, это ужасно противно: он вздрагивает, когда стекает ещё одна тяжёлая крупная капля, похожая, верно, на слизняка. Первым делом Джек снимает сапоги и надевает на колышки, чтобы сушились. Хорошо ещё, что не на мою голову. Явный прогресс. Элизабет ходит по берегу. Наверное, на солнышке пытается согреться. Или просто местность исследует... Кстати, хорошая мысль! Но займёмся этим позже. Сейчас надо "выползти на солнышко и высохнуть", как говорят ктулхуморфные и слизнякоподобные существа с планеты Хэхэ из системы Альдебарана. Когда одежда прилипает к телу, это совсем уж неприятно. Такое ощущение, будто тебя преждевременно забальзамировали египетские умельцы. Ты оттягиваешь рубашку своей пижамы руками, и это делает тебя похожей на озадаченного пингвина. Наверное, ты со стороны выглядишь довольно забавно. На солнце мокрые волосы не блестят, они словно нечищеная бронза. При определённом, очень редком ракурсе и освещении, например, когда она полностью оказывается в тени деревьев, в темноте, и лучи света выхватывают отдельные участки её кожи, радужная оболочка глаза словно наливается изнутри мягким светом, и даже на перламутровой обычно склере появляются тёплые золотистые блики. Огонь, который трещит в собранном хворосте создаёт вполне подходящее освещение. Глаза Элизабет становятся золотистыми, глаза Джека - янтарными. Мои глаза скрыты чёрными очками, к которых, наверное, только и отражается пламя костра. Я не хочу, чтобы за мной наблюдали также, как наблюдаю за другими я. Интересно, как бы они повели себя на моём месте? Постарались бы подружиться, рассказали бы всё, или только бы ограничились строго деловыми отношениями? Что думаешь? Неважная тема, в данный момент это - совсем неважно. Понесло же меня в философию. Бррр, кружится голова... Как гадко. Не, учила же меня мама: "Не пей, когда тебе предлагают в чужой компании." И теперь что? Где та куча собственноручно собранных мной листьев? В моих чёрных солнцезащитных зеркальных очках играют блики от костра, от которого я удаляюсь, и я так необычно себя не чувствую от рома, недавно найденного Джеком в тайнике. Мои ноги, кажется, удлинились, как у Алисы, когда она чего-то там выпила... Вот где была мораль! Мораль есть везде! С моими ногами действительно что-то не так. Я со стороны, наверно, глупо выгляжу. Эта мысль пронзает меня, как электрический ток - тушку препарированной лягушки. Я резко оборачиваюсь к моим собутыльникам(???) и пытаюсь сообразить, обратили ли они внимание на моё состояние? Они чего-то там бормочут. Вот пьяницы! Наверное, не смогут на ноги даже подняться. А я вот стою, как все... не стою... Чего это я присела? Ладно, попытаюсь доползти на корточках до моего одра. Чего это я там ползаю, окликает меня Джек. Серёжку потеряла, отвечаю я с неким умыслом. В конце концов, я, как разумное существо, всё должна говорить с умыслом. И всегда, когда я не хочу, чтобы меня услышали, я говорю неразборчиво. Джек переспросил. Серёжку потеряла, кричу я. Элизабет вздрагивает. Когда до Джека доходят мои слова, и в нём происходит разительная перемена. Он словно бы трезвеет, глаза загораются, он подскакивает ко мне и начинает торопливо бормотать, что он сочувствует моей утрате, сам мне поможет и сам всё найдёт, что он будет рад мне помочь, что потерянная серьга - это такая мелочь, и что он всё сам, сам найдёт, обязательно. - Я и не сомневаюсь, - говорю я, (на его взгляд - ехидно). Джек смотрит на меня свысока и с презрением. Он начинает долгую речь о том, что лучше него никто не может отыскать пропавшую вещь, поскольку он является счастливым владельцем единственного в мире компаса, и попутно, ненавязчиво, но твёрдо, пытается протащить меня к моей любимой кипе листьев. Я киваю, заваливаюсь на бок и исподтишка наблюдаю за тем, как этот несчастный пытается найти в трех метрах от меня на песке серьгу, находящуюся у меня в ухе, используя компас и поминутно подбегая ко мне с величайшим изумлением, написанным на усатой физиономии, а затем убегая обратно в поиске потерянной серёжки. Я бы убрала эту серьгу подальше, чтобы не мучить бедолагу, так найдёт же! Пусть уж побегает, это для здоровья полезно. Это довольно странно: на берег я выбралась мокрая и трясущаяся, а вечером я уже была сухая и спящая. Зато потом наступило тяжёлое утро. Я открываю глаза и с их помощью осматриваю окружающий меня мир. У самой кромки воды сидит грустный Джек Воробей и омывает ноги в набегающей волне. Я оглядываюсь, и меня пронзает ужас, а затем и мой собственный вопль пронзает утренний воздух. - Неееет! Гдееее костёр?! Где костёр, веслобрюхая ты селёдка, ослище?! Джек выпучил глаза: - Ты что, умеешь разговаривать? Как можно напиться до такой степени, чтобы это забыть?! Непонятно. Он, правда, верит в говорящий сапог? - Не, не умею! Костёр! Где костёр?! Почему костра нет, о, бессмысленная инфузория моего праха?! Почему костёр не разведён? - А почему ты раньше молчала? – продолжает гнуть свою линию Джек. Никакой пощады гаду! Сжечь его! Мой внутренний голос сильно не в духе. - Да потому что всё шло по плану! – говорю я. - И то, что нас высадили на остров, тоже было частью плана?! – едко поинтересовался он. Я пинаю ногой песок, и Джек мычит, осыпанный белой сыпучей субстанцией. - Нас должны были спасти Норрингтон и команда, которые увидели бы костёр! - Да что ты заладила, костёр, костёр? - Ты что, вообще ничего не понимаешь? -Нет! Что это вообще за припадок?- вмешался Джек. Я говорю: - У меня мунтенус адвокатус колизеус сколопендрус нервозис. Это неизлечимо. - Тут я сделала грустное лицо несчастного страдальца. Я по-настоящему вжилась в роль. Я на самом деле чувствовала, как эта страшная болезнь, как этот мунтенис адвокатус колизеус скалопендрус нервозис отнимает у меня последние силы, иссушая плоть и ослабляя мой бессмертный дух. Это несчастье сломало всю мою жизнь и лишило любых надежд на нормальное существование. Я продолжила: - Но, на самом деле, такое случится с каждым человеком с достаточно развитым чувством самосохранения, который внезапно обнаружит, что застрял на одном острове с непроходимым ну-прям-не-знаю-кем, который даже почесаться не подумал, имея у себя под рукой всё необходимое для нашего спасения с этого острова, если учесть, что весь королевский флот ищет Шалтая... тьфу, вон её! - восклицаю я, указывая в сторону, где предположительно располагалась наша сестра по несчастью. Джек сказал: - Этим спасением мне уже все священники уши прожужжали, и ты туда же! Изыди! И, к слову, вообще-то я знаю латынь, не ожидала, а? Что за чушь?! Я даже не смутилась. Я же умираю от этой болезни, и точно знаю, что эта "чушь" превращает меня в труп. Умирающие люди не чувствуют вины. - Первый случай этого заболевания был отмечен у одного французского адвоката родом из альпийских гор, который, поехав путешествовать в Италию, увидел в Колизее скалапендру. Тогда у него и случился первый приступ. А вообще, в Альпах заключалось много близкородственных браков, и потому там много болезней. Кретины - из Альп. - Причём тут один кретин из Альп, увидевший в Колизее скалапендру, и кострище на моём острове? - возмутился Джек. - Всё взаимосвязано! - отрезала я. Тут я направилась к заветному тайнику и бочонкам с предполагаемым топливом. Почему надо сжечь ром? Главный принцип всех перемещений во времени: то, что было сделано, должно быть сделано. Это правило должно соблюдаться по мере возможностей, так как неизвестно, к чему может привести халатность в таком важном вопросе. Правда, я ещё надеюсь, что это не было настоящим путешествием во времени, а каким-нибудь трипом, вызванным утечкой какого-нибудь газа в моей квартире... Но с фактами не поспоришь, и все факты были против меня. А ведь тому рьяному любителю рома, что предстал передо мной, этого не объяснить. Джек побежал наперерез, дико размахивая руками, словно его муха укусила, и преградил мне путь: - Ты зачем туда идёшь? - Нам нужен большой костёр! - восклицаю я, также неопределённо размахивая руками. - Я запрещаю использовать ром! - Я и не буду использовать ром - я его в огонь выброшу. - Не жги ром! - дико завопил Джек в ужасе. - А что жечь? Работа должна быть сделана быстро. На что ром тебе нуужен? Он ошарашенно замолчал. - Ты его выпьешь сейчас, за несколько часов ты выпьешь столько рома?! А потом умереть от того, что печень отказала? Почётная смерть, ничего не скажешь! - Уж лучше лопнуть, чем сжечь! И вообще, смерть не бывает почётной, - парирует он. - От глупости - тем более! - восклицаю я, направляясь дальше. Он вопит: - Я запрещаю! - Какое у тебя есть право мне что-нибудь запрещать?! - возмущаюсь я. - Я губернатор этого острова, не забывай! - И что с того?! Народ - за революцию! - А у меня оружие! - Ты пустишь мне пулю в лоб, а сам умрёшь от голода? Барбосса не ошибался, ты - настоящий джентльмен! - А потом я разведу костёр без помощи рома! - радостно заключает он, хитро ухмыляясь. Я была поражена и побеждена. Но мириться с этим я вовсе не хотела, нет-нет. Бой проигран, но война ещё идёт, и мой коварный план уже сформировался в моей голове, и я начала наступление. - Согласна, ты загоришься неплохо, - небрежно говорю я, - прямо, как заспиртованная лягушка. Но ритуальные самосожжения моя религия не одобряет. - Я-то быстро загорюсь? - возмущается он, - Я, конечно, парень горячий и вспыльчивый, но не настолько! - Сгоришь за мгновение, как феникс на пенсии. Проверять не советую. Не спасёт ни плаванье в воде, ни ползанье по суше, - говорю я. Ни один англичанин не способен отказаться от пари. Джек подбоченился: - А спорим? - Не собираюсь я с тобой спорить! Не на что и незачем. - Да ладно, если выиграешь ты, сожжёшь ром, а если я - станцуешь чечётку. - Это было бы проявлением неуважения к покойнику - сжигать всё то, что так дорого ему было при жизни. - Я не умру. - Конечно, при некотором условии. - Каком? - вопросительно изгибает он бровь. - Если не будешь себя поджигать. Джек играючи отскакивает от меня, доставая огниво и кремень. Я кричу ему: "Стой!", но он не слушает и поджигает, для начала, палочку, и подносит к своей ладони. В ужасе я вырываю лучину у него из и бросаю подальше, насколько могу, в сторону. Кто ж виноват, что в стороне оказались стоять бочонки с ромом. Но взрыв был прекрасен: багряное пламя взвилось к небо, и мы, ошарашенные, стояли и смотрели друг на друга. Джек достал пистолет и стал целиться мне в лоб. Впрочем, при взрыве его оглушило, и это у него не очень-то получалось. Я пожала плечами и добродушно улыбнулась: - Зато жив остался, - и удалилась на другой край острова, оставив Джека в смятении и негодовании, желающего, но неспособного принести вред человеку, пытавшемуся спасти его жизнь.