Спой мне, Курама

Этой песне не доводилось звучать в мире людей. Слишком в ней много тоски и боли, рвущихся на свободу. Человеческое восприятие не в силах вместить всю глубину, что скрывается за словами, рифмующимися также просто, как распускаются цветы. Курама не смог понять до конца причину, которая побудила его открыть потаённый уголок своей души этим поздним вечером. Выпитое саке уже разлилось по телу и вобрало в свой хмельной туман колющие сознание факты. Насмешливый взгляд лиса и его поганая ухмылка растворились, наткнувшись на обескураживающую искренность Курамы. Тэнгу словно забыл, что рядом кто-то есть. Он просто пел от всей души, подгоняемый желанием смести напрочь невозмутимость Томоэ. Никогда ещё Курама не был так смел перед лицом жестокой реальности. Теперь она жила в серых глазах кицунэ и с каждой секундой приближалась. Томоэ, будто боясь упустить хотя бы один звук, навострил уши. Голос тэнгу манил и проникал так глубоко в сознание лиса, что угнаться за печальной мелодией пьяному разуму не удавалось. Песня успокаивала и ставила на дыбы одновременно. Томоэ был обескуражен. Хотелось слушать Кураму, забыв про дыхание, которое урывками, но забирало слух и лишало возможности полностью насладиться звучанием. Тем не менее, лис жаждал прервать такое наглое и почти хамское вторжение в его обитель безразличия. Так или иначе, Томоэ медленно приближался к источнику своих противоречивых ощущений. На лице ёкая застыла маска злости, которая с каждым новым шагом давала трещину. Под ней скрывался восторг. Никогда ещё Томоэ не чувствовал себя так великолепно. Как во времена дикой звериной охоты каждая частичка тела лиса содрогалась в предвкушении чего-то безумного. Томоэ еле заметно улыбнулся, поравнявшись с Курамой, который продолжал наполнять пространство номера своим дивным голосом. Глаза тэнгу были закрыты, а его грудь вздымалась всё чаще. Сквозь чёрную материю рубашки было заметно, как часто дышит ворон. Томоэ подошёл почти вплотную к Кураме, словно желая стать первым, кто вберёт следующий куплет своим совершенным слухом. Но тэнгу замолк. Также неожиданно, как начал петь. Первое, что увидел Курама, открыв глаза, — это разочарованное лицо кицунэ.        — Что, так плохо? — просто спросил его тэнгу и зачем-то сделал шаг назад. Кураме мало верилось в реальность своего вопроса, но и привести в чувство лиса как-то надо было.        — Нанами и её подруги будут биться в истерике от счастья и, не дай бог, убьются, поэтому споёшь им что-нибудь другое, — ответил Томоэ и небрежным движением руки поправил серебристые волосы. Курама улыбнулся и спрятал руки в карманы брюк.        — Значит, тебе понравилось? — спросил Курама, пристально наблюдая за лицом Томоэ. Тэнгу не мог понять, почему ему так важно это знать. Но без ответа он не отпустит лиса. Ни при каких условиях. Теперь между ними нечто большее, чем просто вражда и неприязнь. Но Томоэ молчал, всматриваясь в некогда ненавистное лицо высокомерного тэнгу. Он словно не узнавал Кураму. Или просто не замечал раньше всего того, что открылось ему этим вечером. Они из одного мира. Две одинокие души с безграничным пространством для скитаний. Оба безмолвно кричат в пустоту и ждут отклика. А не дождавшись, бросаются с головой в другие миры, в которых их никогда не поймут, не полюбят такими, какими их создала сама тьма.        — Да, — признался Томоэ глухим голосом, и его серые глаза сузились. Курама выпрямился, ощутив опасность в непосредственной близости.        — И почему мне не радостно от этой новости? — съязвил ворон, и за его спиной чёрным покрывалом раскинулись крылья. Томоэ бросил взгляд на окно и мир по ту сторону номера. Казалось, больше ничего не тянет ёкая туда, в беспросветную темноту. И всё же…        — Праздник начнётся завтра в полдень. Не опаздывай, — предупредил лис, перед тем как направиться в сторону выхода. Курама долго ещё стоял в замешательстве. Он был уверен, что лис в какой-то момент кинется на него и придётся в срочном порядке удирать. Пусть даже через окно и не самым человеческим способом. Но вышло совершенно иначе. Ушёл кицунэ, и от этой мысли тэнгу ощущал лишь грусть. Неужели его отчаянный крик, затерявшийся среди слов песни, не был услышан столь чутким слухом? *** Томоэ знал, что храм спит непробудным сном. Нанами пускает слюни в подушку, а Мидзуки наверняка завалился спать прямо у порога в обнимку с пустой бутылкой. Лис поборол желание пнуть змея посильнее, в печень, чтоб знал, как врать первому и единственному законному хранителю. Вместо этого Томоэ молча перешагнул через улыбающегося во сне Мидзуки и направился к себе. Остановившись по привычке у двери в комнату богини, Томоэ замешкался. Раньше он с фанатичным рвением и без устали мог хоть всю ночь прислушиваться к звукам, доносящимся из спальни хозяйки, а теперь ему хотелось скорее уйти от всего привычного и разобраться в себе. Лису даже на миг показалось, что он в эти секунды как никогда далёк от своей роли хранителя, от своих попыток доказать свою верность новой богине. Сейчас Томоэ волновало только одно — почему пение Курамы так подействовало на его бесстрастную натуру. И дело было вовсе не в саке. Здесь что-то другое, слишком загадочное, а от того и опасное. *** Утро застало Томоэ на кухне. Лис молча и сосредоточенно кромсал ножом капусту. Первые лучи солнца слепили и заставляли хранителя щуриться. Лезвие ножа то и дело пускало блики на стены. Под музыку монотонного отбивания железа об дерево, солнечные зайчики танцевали на радость не протрезвевшего Мидзуки. Он даже в такт качал головой из стороны в сторону.        — Какой чудесный праздник! — воскликнул вдруг змей, а Томоэ резким движением сгрёб нашинкованную капусту прямо на стол и принялся за оставшуюся половинку. Мидзуки расплылся в улыбке. Как было приятно смотреть на замешательство и волнение первого хранителя. Попытка лиса уйти от эмоций посредством оттачивания навыков в кулинарии не осталась незамеченной.        — У нас ещё есть морковь и картофель. Принести, Томоэ-кун? — поинтересовался Мидзуки.        — Тащи, — прошипел лис и воткнул нож в доску.        — Хорошо, что день рождения у Нанами один раз в году, а иначе нам не запастись овощами, — вздохнул змей и поспешил на огород. Томоэ никак не ответил на такое заявление, он просто опёрся руками о стол и опустил голову. Всё тело неимоверно ныло от бессонной ночи. В ушах стоял звон, а нервы натянулись до предела. Перед глазами так и стоял образ поющего Курамы.        — Пусть только перешагнёт порог храма, и я его нафарширую синим пламенем, — вслух прошептал Томоэ, словно угрожая надоедливой иллюзии, — или капустой. Не пропадать же добру. Всю ночь лис пытался понять себя, свои слова и действия. Но безуспешно. Всё произошедшее в номере Курамы казалось нелепым сном. Как он, дикий лис, мог восторгаться пением ворона? Он даже ему признался в этом. А что бесило больше всего, так это растущее желание вновь услышать голос тэнгу. Хоть какой. Высокомерный с нотками пренебрежения или даже усталый с оттенком печали и безразличия. Не имеет значение, но лишь бы этот выскочка открыл свой клюв и сказал хоть что-нибудь… Лис тяжело вздохнул и выпрямился. В коридоре храма зазвенел голосок именинницы. Стало нестерпимо больно — ведь теперь в голосе хозяйки Томоэ не находил ничего. Только лишь привычные фразы и просьбы с ярким оттенком первой любви и веры в лучшее.        — Томоэ! Почему Мидзуки лежит между грядок? — с таким вопросом юная богиня вбежала на кухню. Бретелька ночной сорочки съехала с её плеча, а каштановые волосы торчали во все стороны.        — Удобряет, по-видимому, — Томоэ пожал плечами и спокойно принялся за уборку.        — Ого, столько капусты и морковки. Ты приготовишь новое блюдо? — принялась расспрашивать Нанами.        — Испеку пирог и сделаю салат. Как раз к полудню управлюсь, если ты не будешь меня доставать вопросами, — ответил лис и ухом даже не повёл. Нанами просияла. Ведь Томоэ вчера пообещал исполнить её просьбу как раз к обеду, когда Кей и Ами зайдут поздравить свою подругу.        — Значит, он согласился? — не выдержала Нанами и запрыгала на месте.        — У него не было выбора, — ухмыльнулся лис. Вот только вышло всё как раз наоборот. У Томоэ не было шансов ответить нет.        — Я так счастлива! — воскликнула Нанами и поборола в себе желание броситься на шею лису. А вдруг он не отстранит и вместе с ней порадуется? Нет, такое невозможно. Томоэ ведь терпеть не может тэнгу, и ему потребуется вся сила воли, чтоб не сцепиться с Курамой.        — Вот и замечательно. Как раз этого эффекта я и добивался. А сейчас иди и приведи себя в порядок, — обратился лис к ней. Но девушка медлила, стоя на пороге босиком и в одной лишь сорочке.        — Я знаю, как тебе будет тяжело, Томоэ. Прости уж, — виноватым голосом начала она.        — Не переживай, — махнул рукой лис и повернулся спиной. Томоэ так не хотелось подтверждать опасения богини своим серым от злости лицом. Да, будет тяжело, но причиной тому будет неизвестность. Теперь Томоэ уже не был уверен ни в чём. Даже в ненависти к Кураме.