In quaero of bestiam

«Вот уже и ночь. Темная, безлунная... Ее ненавидят. Ее боятся, так как думают, что именно в такие ночи разгуливает нечисть, поджидает за поворотом, чтобы высосать кровь, разорвать на мелкие кусочки, наслаждаясь теплым, жестким мясом... украсть душу. Но… это не так. Мы сами не любим их. Уж слишком в такое время чувствуем себя одинокими. С нами никто не может разделить его, никто не может унять нашу боль. В эти дни особенно ощущается тоска и безысходность. Куда намного лучше, когда на небо выходит луна, освещающая округу. Конечно, в городах ее свет не так ярок, затуманен красноватым оттенком газов, нависших над зданиями. Но даже в них она скрашивает наше одиночество, нашу боль. Луна безмолвно выслушивает наши рассказы, поддерживает. Ее свет убаюкивает, приносит покой израненной душе. И никто… никто не задумывается, что нам тоже может быть больно, что мы тоже можем страдать. Свою боль прячем за жестокостью, смертью, принося ее другим, наслаждаясь чужими страданиями. И это на какое-то время делает нас свободными. Мы забываем о ней. Но потом… потом начинается все снова. Но есть и другие. В их число вхожу и я. Стараюсь свою боль, свое одиночество заглушить теплом, которое могу дать тем, кому оно нужно. Нас мало… слишком мало. И мы стараемся поддерживать порядок, каждый в своем городе. Мой Токио. Город, с которым связано слишком много боли. Город, который дал мне любовь. Город, который ее забрал. Говорят, что мы создаем пару один раз в жизни. И остаемся верны ей даже после смерти своей половины. Я тоже так думал… до недавнего времени. Пока не встретил его. Ксо! Что происходит со мной?! Мне казалось, что я всю жизнь буду любить ее. Хрупкую, нежную, беззащитную, но в то же время такую сильную и властную. Что никогда не забуду ее улыбку, свет в ее карих глазах. А тут… Какое-то безумие. Его запах, напоминающий корицу с яблоком, сводит меня с ума. Ужас в его черно-шоколадных глазах, который так и хочется стереть навсегда, чтобы больше никогда его не видеть в них. Его улыбка, заинтересованность, которая предназначалась не мне. Его тепло… Биение его сердца, которое до сих пор раздается в моих ушах. Меня к нему так и тянет. Почему? Этого не должно быть! Не должно!!!» - я налил в бокал себе красного вина, выдержки с 1989 года. Терпкое, вязкое, напоминающее чем-то и по цвету, и по вкусу кровь. Его кровь… запах которой щекотал мой нюх. Я сел на диван, стоящий напротив камина, и стал смотреть на всполохи ненастоящего огня. «Зачем я тогда пошел за ним? Зачем вмешался, укрывая от смертельной опасности? Смог почувствовать его ужас, его запах, который дурманил. Биение его сердца то частое, трепыхающееся в грудной клетке, то замирающее на несколько секунд, когда раздавался рык безумца… И кровь вязкая, соленая с металлическим оттенком, щекотавшая мой нюх, язык. Зачем тогда слизал ее с пальцев? Зачем притащил домой? Боялся, что эта ночь породит еще одного монстра? Но… Я не чувствовал яда в нем. Безумец не смог запачкать его. Да и цель была другая. Разорвать на мелкие кусочки, напиться сладкой крови. Но для начала вырвать сердце и смотреть, как оно еще какое-то время сокращается в руках. Еще теплое, живое, пытающее перекачать уже несуществующую для него кровь. Тогда я отчетливо слышал мысли этого психа… Давно ничего подобного не происходило в этом спящем городе. А сейчас… Странные убийства, имеющие определенную природу. Но и они отличаются. Одни имеют связь, а другие… Второй вариант меня беспокоит куда больше, чем первый. Ведь он может навредить всем нам, скрывающимся за покровом ночи, живущим при свете дня, нося маски. Эта жестокость… Такое ощущение, что она слишком долго спала, ждала свое время. А сейчас, под прикрытием первого варианта вырвалась на свободу… Ее надо остановить. Чем раньше, тем лучше. Но… У меня это уходит на другой план, когда вспоминаю его. Начинаю беспокоиться. Меня накрывает иррациональный страх, что с ним что-то еще может произойти. Ведь этот безумец не позволит своей сладкой жертве так легко ускользнуть. Как только представлю… Ксо! Что со мной происходит? Почему меня тянет к этому парню? Почему я схожу с ума по нему? Ведь у меня была моя половина… очень давно. Она погибла. Но… Что же сейчас? Что?» - я осушил полностью бокал, даже не почувствовал вкуса вина. Затем нашел пульт, завалившийся за подушку, и включил телевизор. Сегодня целый день по разным каналам в новостях крутили один и тот же ролик, рассказывающий о дерзком убийстве. - Еще бы, ведь агенты национальной безопасности Японии с ним не справились, допустили оплошность, - я налил себе еще вина. – Впрочем, ничего удивительного, - беседы с самим собой стали моей традицией в долгие, осенние дни. Именно они подтверждали, что еще живу, что не разучился разговаривать. День не в счет. Там была моя работа. – Бесит! Как же меня все бесит! – я сжал кулак с такой силой, что хрупкий бокал лопнул. Часть осколков стекла с тихим дзиньканьем упала на пол, а другая осталась в моих руках, впиваясь в кожу. По руке текло вино, каплями срываясь вниз, смешиваясь с каплями крови. Я разжал ладонь и перевернул ее, смотря на то, как оставшиеся осколки присоединяются к остальным, как они вместе с коричневым полом окрашиваются в бордо. Невольно поднес руку ко рту и стал слизывать сочащуюся кровь с привкусом французского вина. Взглянул в зеркало, в котором отражалась моя темная фигура, озаряемая всполохами электрического огня. Мгновение, и увидел, как сверкнули золотом два нечеловеческих глаза. Икута лежал и вслушивался в тихий разговор старика и пришедшего человека. Голос был молодой, довольно знакомый, но никак не мог понять, кому он принадлежал. Мысленно махнул рукой на попытки разобраться, кто пришел в дом, поежился и сильнее завернулся в одеяло, потому что почувствовал, что снова начало знобить. - Привет, болящим, - Тома посмотрел на вошедшего Каме и кивнул. – Прости, что без гостинцев. Я не знал, что ты заболел. Думал, что пропал или вообще сбежал. Прости… Прости… - Каменаши примирительно поднял руки вверх, видя долгий, возмущенный взгляд Икуты. – Я знаю, что такого совершенно не может быть. Но… Сам посуди, что мы могли подумать, когда тебя нигде не смогли найти, а на звонки не отвечал. Кстати, как ты умудрился так попасть? - Не знаю, - тихо прошелестел Тома. Он действительно не знал, как его укусила собака, не помнил, как попал домой. А все то, что, как ему казалось видел, чувствовал, оказалось бредом, вызванным лихорадкой. - Ты как себя чувствуешь? А то выглядишь не очень, - Каменаши опустился на подушку рядом с Икутой и стал разглядывать его. Парень был очень бледным. Казалось, что вообще истончился после лихорадки, о которой рассказывал ему сосед. Вечно живые, смеющиеся глаза сейчас потускнели. Их выражение стало потерянным. Шелковистые, темно-коричневые волосы потеряли свой блеск, запутались, некоторые пряди прилипли ко лбу. Губы потрескались, превратились в тонкую, бледную полоску. Сейчас и не скажешь, что этот парень так привлекал слабый пол, что о его губах, поцелуях с ним мечтала чуть ли не каждая первая женщина в их отделе. - Сносно, - Тома сильнее завернулся в одеяло. – Что там с делом, которое нам поручили? Ответа не последовало, только легкое прикосновение ко лбу. Икута знал, что Каменаши следит за собой, что у него кожа очень нежная, но чтобы настолько даже не подозревал. - У тебя жар, - Тома видел, как Казуя поднялся и вышел из комнаты. Снова раздались голоса, еще какой-то звон. Вскоре Каме вернулся и принес градусник и охлаждающие полоски, которые сразу же наклеил на лоб Томы и поставил градусник. - У нас новое убийство, - тихо проговорил он. - Что? Но… Неужели не дождались времени? Неужели нарушена периодичность? Тогда… - Это убийство отличается от предыдущих, - прервал его Каме. – Не только тем, что было совершено намного раньше, чем должно быть, но и тем, что это был мужчина, да еще и своей жестокостью. Повисла тишина. Каждый думал о своем. Запищал градусник. Каме немного подождал, а потом вытащил его и посмотрел на температуру. - Ладно, я пойду. О работе не думай, выздоравливай. Я обо всем позабочусь, - Каменаши поднялся. – Начальство предупрежу, да и еще раз заскочу, проведаю. Пора нам нарушать сложившиеся традиции, - улыбнувшись, он попрощался и ушел. Икута ничего не сказал, перевернувшись на другой бок и закутавшись в одеяло, вскоре заснул. *** Ночь темная, ласковая с тусклым светом растущей луны. Бег легкий, бесшумный. Шелест опавшей листвы, жухлой травы, которую теперь встретишь только в парке. Ветер, бьющий в лицо при беге и ласкающий в бездействии. Как я люблю такие ночи. Особенно такие, когда не встретишь людей. Но в наше время такое редко происходит. Правда, сейчас стало намного пустыннее после введения комендантского часа. Но и то можно увидеть то там, то здесь кого-то, идущего в бар. Но не в парке. В такие ночи мне хочется петь. И чтобы мои песни слышала только вечная подруга-луна. Чтобы она разделила со мной все мои страхи, всю мою боль, моё одиночество. В такие ночи сердце раздирает тоска. В памяти всплывают ночи, наполненные теплом, смехом, жизнью. Потом картинка резко меняется, и хочется выть от тоски и боли. Все сознание затапливает красная кровь, которая стерла из моей жизни весь свет. Только холод и одиночество появились, заполнили образовавшуюся пустоту. Боль от того, что ничего не смог сделать, не смог спасти… опоздал, бездействовал… Так мне кажется. Хотя, меня и убеждали в обратном, но… Но я знаю, что мог намного больше. Боль от того, что не сказал самые важные слова, и они так и остались не произнесены. Слишком много надо было тогда сделать. После всего, что произошло, ко мне пришло видение. Она сказала, чтобы перестал себя мучить, что ничего нельзя было изменить, даже если вмешался бы. Но я не верю! Не могу поверить в это. Уже прошло столько времени, а эта боль не отпускает… Как не отпускает меня и вина, которую сам на себя возложил. И чтобы загладить ее, пытаюсь помочь другому: успокоить, подарить тепло и свет, сам при этом оставаясь в темноте. И помимо всего еще и непрошеные чувства. Наваждение. Мое личное безумие. На спуске, который подходил к реке, сидел волк, освещенный светом луны, и смотрел на холодное небесное светило. Он был неподвижен. Его густую, серую шерсть ласкал ветер, шелестевший в пожухлой траве, несущий упавшие листья. Его окружала тишина, нарушаемая только шепотом природы, что было так нехарактерно для крупного мегаполиса. Волк вздрогнул, как будто очнулся, вынырнул из своих размышлений и завыл. Его песня была такой протяжной, тоскливой, что те, кто слышал ее, чувствовали, как сердце сжимается от тоски и боли, как навевает на них одиночество. Волк пел и пел, рассказывая луне о всей печали, которую нес в сердце. А потом замолк, резко обрывая вой. Он еще раз посмотрел на луну, поднялся и потрусил к выходу из парка. Каменаши сидел в номере гостиницы и смотрел на принесенную официантом еду. Он уже несколько раз успел глянуть на наручные часы, на дверь, которая так и не открылась. «Опаздывает или… Неужели забыл? Или все-таки не может? Но тогда бы предупредил», - Каме взял тарелку и наложил себе немного еды. Ждать уже больше не мог. Есть хотелось неимоверно, так как за целый день ничего в себя и не смог впихнуть. Только подцепил палочками немного риса, как дверь открылась, впуская в комнату долгожданного гостя. - Прости за опоздание, - тихий, хрипловатый голос, в котором слышалось какое-то звериное рычание. - Ничего страшного, - Казуя улыбнулся, поставил на стол свою тарелку и, взяв чистую, положил еды своему любовнику. - Томо, где ты все это время пропадал? В клубе тебя не было. Ямашита бросил пальто в кресло и подошел к кровати, опустился рядом с Каменаши. Он осмотрел комнату, которую на этот раз выбирал его любовник. Все в зеленовато-желтых тонах, напоминающих ясное утро в темном лесу. Кровать, тумбочка, кресло с небольшим круглым столиком и плазменный телевизор. Балкон, выходивший на когда-то оживленную улицу. - Трудно стало выбраться, особенно в вечерние и ночные часы после того, как правительство ввело комендантский час на улицах Токио. - Не смеши меня, - он впихнул в руки Томохисы тарелку с едой. – Люди до сих пор выходят на улицы, гуляют, ходят по магазинам и отдыхают в барах и клубах. - Только ходят по оживленным улицам, да и поток уменьшился, - ЯмаПи разглядывал свою тарелку, думая о том, есть ему или нет. – Простому народу легче, а вот ко мне прикрепили кроме менеджера еще и телохранителя, от которого очень трудно избавиться. Агентство опасается, что его кукла перестанет приносить доход из-за смерти или еще какой-нибудь порчи, - все же взял палочки и стал есть. – Как у вас продвигается расследование? Пресса вот не затихает, говорит о бездействии полиции и структур национальной безопасности Японии, еще и крутит версии о потусторонних силах: вампирах, оборотнях, призраках, призывает вооружиться осиновыми колами и серебряными пулями населения для их же безопасности. Тихий вздох. Каменаши, уткнувшись носом в свою тарелку, ковырялся палочками в еде. Вот только несколько минут назад очень сильно хотелось есть, а сейчас весь аппетит пропал после упоминания о работе. - Ешь давай. Каменаши кивнул и стал медленно есть, перемежая процесс разговором: - Томо, я устал. Уже месяц гоняюсь за химерой, - поставив на стол опустевшую тарелку, посмотрел на Ямашиту, с аппетитом евшего свою порцию. Сколько себя помнил, Томо никогда не отказывался от еды. Это была его любовь, наверное, единственная, которую он признавал. – Пресса баламутит население, коллеги подтрунивают надо мной с озвученной мною версией об оборотнях. Даже Икута, когда вернулся после странной болезни, стал подшучивать. Начальство давит, чтобы мы быстрее закрыли это дело… После тех двух случаев наступила тишина. Но… Томо, я боюсь, - Каменаши уткнулся лбом в плечо Ямашиты, немного потерся о него. - Чего? – ЯмаПи отставил пустую тарелку и слегка приобнял парня. - Через несколько дней полнолуние. И у меня такое чувство, что снова все повторится. Две смерти… Томо, я такого страха еще никогда не испытывал, за все время работы никогда. Это какой-то иррациональный страх, такой, как был в детстве. Томо… - Шшшш… - Ямашита толкнул Каме на кровать и навис над ним. – Не бойся, я с тобой… Я же обещал. - Ты ничего не сможешь сделать, - Томохиса наклонился и легко коснулся губами открытой кожи шеи, стал потихоньку расстегивать белую рубашку. – Ты не сможешь предотвратить эти смерти… Не сможешь. Конечно, коллеги решили участвовать в спланированной мной операции, будут дежурить в полнолуние, но, боюсь, что спустя рукава. Никто не верит, что это снова произойдет. А я… Боюсь. Внутри какое-то беспокойство, которое не дает мне покоя, - Каменаши задержал дыхание, когда ЯмаПи слегка прикусил сосок, а потом стал с ним играть языком, дразня. Руками же оглаживал гибкое, обнаженное тело, которое отвечало на ласки, как отлаженный инструмент. Казуя закрыл глаза, пытаясь полностью отдаться нахлынувшим эмоциям, как всегда бывало с Ямашитой, но сейчас страх не давал этого сделать. Он словно притягивал к земле, не давая полностью расслабиться. - Так не пойдет, - тихий шепот, от которого по коже пробежали мурашки. В нем было что-то нечеловеческое. Как будто дикий зверь сейчас был рядом с ним, подчинял своей воле. Поцелуи требовательные, страстные и жесткие. Уже не было в них никакой ласки, нежности. Они заставляли полностью отвлечься, забыть о том, что происходило в реальности. Прикосновения рук сильные, сжимающие. Укусы. Тихое рычание, смешивающееся со стонами. Если бы Каменаши не отдался полностью ощущениям, то понял, что и его ответные действия были далеки от той нежности, ласки, которые обычно дарил. В одно мгновение он выгнулся, протяжно застонал, когда почувствовал наполненность внутри себя, сильные, размашистые движения. Боли при вторжении давно никакой не было, только легкий дискомфорт, который вскоре сменялся на легкие покалывания, приносящие удовольствие. Если бы Каме мог посмотреть со стороны на себя, своего партнера в момент единения, то смог бы увидеть, почувствовать гибкость, грацию, жестокость хищника в каждом движении. Казуя ощущал, как нарастает в нем напряжение, как все больше хочется от него освободиться, но не дают, не дают почувствовать легкость и облегчение. Только мучают, заставляют сгорать в огне собственного желания, ощущать, как судорожно сокращаются мышцы во всем теле, принося боль и какое-то иррациональное наслаждение. Он чувствовал, как быстро бьется его сердце, как начинает не хватать дыхания, которое уже давно сбилось. Осознал, что скоро не выдержит такого темпа, как вдруг вскрикнул, выгнулся, ощущая, как все мышцы сводит судорога, по которой пробегает электрический ток, приносящий за собой неимоверную легкость. Чувствовал, как внутри него стало горячо, как его лица партнер касался очень нежно и осторожно. Чувствовал, как по комнате разлился запах леса, смешанный с горечью и соленостью. Ямашита лежал и смотрел на плотно сомкнувшего глаза Казую, на его часто вздымающуюся грудь. Он видел, как постепенно напряжение отпускает парня, как черты его лица разглаживаются и принимают умиротворенный вид. Пи улыбнулся и слегка повел плечами, ощущая, как саднит кожа спины. Потом положил на грудь своего любовника руку и, закрыв глаза, стал впитывать каждый удар сердца, так непохожий на его. - Мальчик мой… - Мммм? – Казуя лениво приоткрыл один глаз и посмотрел на потолок. Ему не хотелось вырываться из той неги, которая окутала его после секса. Но этот голос… Снова в нем чувствовались звериные нотки. - Давай, ты забудешь о том, что будешь проводить в дни полнолуния операцию, и передашь руководство кому-нибудь другому? Например, своему напарнику. А мы эти ночи проведем вместе. - Звучит заманчиво, - Каме повернулся набок, прижался плотнее к Ямашите, уткнувшись носом в ямку между ключицами. – Но не могу. - Душ? – в голосе Пи чувствовалось какое-то разочарование и обреченность. - Утром, - Каменаши вдохнул этот терпкий, но в то же время свежий аромат кожи ЯмаПи, всегда появляющийся после занятий любовью. В нем ощущалась опасность и тайна, которую хотелось разгадать. Но она всегда ускользала, забываясь или переносясь на потом. Ну, не мог так пахнуть мужчина. Не мог по определению. «Спи, мой мальчик… А я за тобой пригляжу». Громкий, быстрый стук каблуков, раздающийся на пустынной улице, заливаемой холодным светом полной луны. Мягкий шелест лап, иногда легкое цоканье когтей. Сбившееся, шумное дыхание. Грозное, утробное рычание, заставляющее замирать сердце, леденеть душу. Липкий страх, такой манящий, сладкий. Женский крик, наполнивший своим резким, пронзительным звуком окружающее пространство и смолкнувший на тихой, булькающей ноте. И тишина.