Ломая стены

Еще совсем недавно ему казалось, что он знает, что такое быть в плену. Любому в голову сразу придет заточение и ограниченность действий. А если предположить, что все эти догадки по-детски наивны? Полное подчинение и невозможность изменить свою дальнейшую судьбу, почти ежедневные пытки и упрямо не приходящий конец всем этим мучениям. Почти Святая Инквизиция? Он мечтал очутиться в той эпохе, чтобы признать себя виновным и спустя дюжину дней оказаться на костре. Здесь его слова не стоили и ломаного гроша – была только воля хозяина, зависимость от каждого его слова. Ему казалось, что он знает, что такое унижение, боль и страх. Полагал, что в состоянии вытерпеть их. Он ошибался. Видимо, у судьбы и стечения обстоятельств было другое мнение на этот счет. Темной полуподвальной комнате с сырыми стенами, выложенными грубым камнем, явно не один десяток лет. Можно было предположить, что это бывший винный погреб, но если так и было когда-то, то сейчас он был в весьма плачевном состоянии. Нет, кладка нигде не прохудилась, просто за ним не следили с таким тщанием, как за всем остальным домом. Где-то в углу, с противной частотой, на пол капала вода, образовывая глубокую воронку. Ударяясь о землю, капля рассыпалась на мелкие брызги, которые долетали почти до середины узилища. Стук капель въедался в мозг монотонным эхом, буквально сводя с ума. Поначалу с этим раздражающим фактором пытаешься что-то сделать. Убрать. Исправить. Позже – становится все равно. По ногам тянуло – то ли в вековой кладке от времени образовались щели, то ли маленькое зарешеченное окошко почти под потолком было неплотно прикрыто. Его периодически открывали снаружи, особенно, когда узника выворачивало наружу после очередных «встреч». Убирать заставляли его же, когда пленник был в состоянии встать на ноги. Поэтому он старался не допускать подобного. Там, снаружи, была зима, какой месяц, а тем более число, он затруднялся даже предположить. Призрачная надежда на то, что он выживет, гасла с каждым днем. Всепроникающий холод и сырость, в которых постоянно находился мужчина, похоже, мало кого волновали в этой импровизированной тюрьме. Хотя, почему импровизированной? Раньше он, как и все нормальные люди, побаивался очутиться в тюрьме, насмотревшись фильмов и наслушавшись историй от сидельцев. Сейчас же она казалась ему блаженством, персональным раем. Там соблюдали хоть какие-то права, было четкое расписание, какая-никакая работа, а еще там была койка и минимум одежды. А самое главное – все заключенные хоть где-то числились. Такие жуткие вещи, как побои и насилие, которыми в свое время пугали желторотых хулиганов, типа него, казались сейчас такой смехотворной мелочью. Это была не тюрьма. Темница, каземат, камера пыток. Все эти слова как нельзя точнее описывали место его заключения. Одежду не выдавали. Он был полностью обнажен, не считая наручников на запястьях и ошейника, прикованного цепью к стене. Тут все охраняется. Мужчина безразлично глянул на приевшийся за столько месяцев закопчённый потолок. Все та же грязь и паутина, хоть что-то остается неизменным. Как и его нахождение здесь, впрочем. Заперт в толще двухметровых стен за старинной, окованной железом дубовой дверью, которая превращала полуподвальное помещение практически в бомбоубежище. Через узкое окошко, которое было прорублено скорее не для света, а для вентиляции, мог пролезть разве что костлявый семилетний шкет. Хотя было непонятно, как ребенок сможет забраться на почти трехметровую высоту. Мужчина усмехнулся про себя, вспоминая собственные попытки сбежать. Зря он тогда, конечно, но не попробовать – быть полным ничтожеством. Каждый раз его наказывали так, что перелом пары конечностей мог показаться блаженством. Сдался ли он теперь? Пожалуй, нет. Просто рационально смотрел на ситуацию, и подходящего момента для побега все никак не подворачивалось. Откровенно говоря, он уже устал ждать. Узник почесал нос. Не могло не радовать, что браслеты все-таки защелкивали не за спиной, и он мог позволить себе хоть какие-то действия. Грубый ошейник из толстой черной кожи, от которого к кольцу в стене тянется цепь с мелкими звеньями. Его парень тоже пытался содрать, расслабить, стянуть, расстегнуть – не позволяла хитроумная застежка. Возможно, ошейник и вовсе не снимался, а цепь сидела в стене слишком прочно. Пару раз попытался повеситься – спасли. Была ли здесь камера или за ним наблюдали откуда-то еще – непонятно. Приходилось постоянно быть начеку. Наверное, именно так чувствуют себя псы и окольцованные животные. Посаженный на цепь пес. Его заставляли чувствовать себя самой настоящей дворнягой, разве что над последними не ставят никаких экспериментов. Мужчина ютился на деревянном помосте в углу камеры, который больше напоминал сдвинутые вместе паллеты. Промежутки между досками не так остро чувствовались благодаря жесткому матрацу. Кусок ткани, служивший простыней, он стирал буквально вчера. От нее до сих пор несло дешевым мылом. Слишком маленькое шерстяное одеяло, под которым узник тщетно пытался спрятать длинные ноги. Настил стоял впритык к панели радиатора, хоть и едва теплого, но если прижаться всем телом, то можно нормально спать, не боясь замерзнуть. Не худший вариант, грех было жаловаться. Могли бросить и на земляном полу, хотя тогда он бы точно загнулся. Никому не нужны сломанные игрушки. Впрочем, чтобы заслужить такое блаженство, нужно было хорошо себя вести, ничем не разозлив персонального палача. Иначе цепь притягивали ближе к стене, и до батареи можно было дотянуться лишь пальцами ног. За последнее время пленник ни разу не провинился, и источник тепла радовал своей непосредственной близостью. Если прижаться к радиатору животом, то от неподвижности начинают мерзнуть пальцы на ногах. Потом приходилось долго растирать их, чтобы восстановить кровообращение. Нужно отдать должное закаленному организму, за все время заточения он умудрился лишь пару-тройку раз подхватить простуду. Хотя, если так будет продолжаться и дальше, еще неизвестно, чем все закончится. Поначалу, мужчина тешил себя надеждами, что его будут искать, каждый день ожидал конца этих мук. Пытался действовать сам, сбегая, как только подворачивалась возможность. После первой неудавшейся попытки он узнал, что все двери в коридоре заперты, и был вознагражден массивными кольцами в сосках. После второй – тот факт, что во всех технических помещениях на окнах стоят решетки. После этого побега он с трудом мог шевельнуться. Хозяин решил проучить своенравного раба и вырезал что-то на спине. Раны заживали медленно, но что удивительно – не было никакого заражения или чего-то в этом роде. То ли во владельце особняка действительно умер талантливый хирург, то ли тело узника отличалось поразительной способностью к регенерации. С третьей попытки он выбрался на крышу, не прихватив с собой веревку. Оказалось, что весь периметр особняка окружен высоким забором, а по двору снует охрана и матерые сторожевые собаки. Вокруг лишь лес. Звать на помощь бесполезно – его никто не услышит. За подобное любопытство он получил груду металла под кожу. Это был путь боли и страданий. Иногда мужчина становился объектом удовлетворения извращенных сексуальных фантазий хозяина, и это было самое меньшее зло из возможных. После нескольких неудачных попыток разведки стало как-то безразлично. Примерно через полгода заточения, если верить смене дня и ночи за окном каземата, он осознал, что его никто не ищет и единственный, кто сможет помочь ему выбраться отсюда, был он сам. Сейчас лежать приходилось на боку, новые раны на спине и груди уже зажили, но от соприкосновения свежих рубцов с грубой тканью возникали довольно неприятные ощущения. Хозяин наказал его около месяца назад, причем абсолютно беспочвенно, за какое-то неосторожное движение. Тогда он наконец понял, что от его поведения тоже мало что зависит. Он полностью в чужой воле, и с ним могут делать все, что заблагорассудится. Повод же к наказанию будет найден при любых обстоятельствах. Парень дернулся от боли и нечаянно выбил у хозяина из рук стерильную иглу, которой тот делал ему очередной пирсинг. В итоге хирург-самоучка завершил начатое, в назидание располосовав спину и грудь. Сведенными вместе руками он тронул висок. Волосы уже были ниже плеч, это раздражало. Раньше он никогда не позволял шевелюре отрастать больше, чем на два дюйма. Постоянно зачесывал волосы назад и укладывал их гелем. А вот хозяину нравилось именно так, и тот, весьма недвусмысленно, намекнул, что если пленник только попробует с ними что-то сделать, то лишится мизинца. Для пущей убедительности прищемил кожу на самом коротком пальце правой руки кусачками. Ну, длина волос – это не то, из-за чего следовало жертвовать собственными пальцами. А то, что его хватали за длинные пряди и безжалостно тягали, было сущей ерундой по сравнению с пристрастием хозяина к хирургическим вмешательствам. Модификации тела – как тот называл свои «высокохудожественные» изуверства. Заурчал желудок, двух ложек утренней каши с овощами было маловато. Если раньше у него были четырехразовое питание, вес около ста восьмидесяти фунтов и неплохой рельеф благодаря регулярным тренировкам, то сейчас через кожу проглядывали ребра. Щеки и живот куда-то запали, остро торчали скулы, ключицы и бедренные кости. Весьма странные предпочтения у хозяина, учитывая эту болезненную худобу в сочетании с немалым ростом. Еду приносили регулярно. Два раза в день. Довольно мало, поначалу даже кружилась голова, но постепенно объем желудка сократился, и он привык. Больше всего хотелось чего-то горячего. Еда всегда была уже остывшей, а приевшийся чай чуть теплым. Он бросил взгляд на буквально вылизанную от хронического недоедания утреннюю пластиковую тару. Миска отвратного корма для дворовой псины. Мужчина свернулся клубком, устало прикрывая глаза. Не сказать, чтобы в помещении было прям уж холодно, но сквозняк и время года делали свое дело. Вдалеке раздались шаги. Как всегда, четко по часикам. Лязгнул ключ, дверь со скрипом поползла в сторону. На пороге с мощным светодиодным фонарем в руке стоял грузный мужчина в возрасте. Том, по крайней мере, так его называл хозяин. Невыразительные глаза-щелочки, залысины, красные щеки, одышка. Даже в строгом костюме он напоминал откормленную на убой свинью. Любитель изящного, по совместительству его хозяин, наверняка держал его только из-за исключительной исполнительности. Удивительно, почему Том все еще здесь, учитывая количество побегов столь любимой хозяйской «игрушки»? Впрочем, расспрашивать жирдяя бесполезно, он уже предпринимал неоднократные попытки. Тот просто молчал, резко говорил заткнуться или вовсе давал под дых, когда ему казалось, что заключенный много болтает. Радовало то, что тюремщик не докладывал об этих вольностях хозяину, иначе количество шрамов на теле увеличилось бы в арифметической прогрессии. То ли было приказано не разговаривать с узником, то ли жирному было просто противно – это так и осталось для заключенного неразрешимым вопросом. Слепящий луч скользнул по лицу. Убедившись, что пленник не спит, Том прошаркал дорогими лаковыми туфлями по земляному полу. Звякнула цепь. Мужчина не шелохнулся, флегматично наблюдая, как холуй открепляет оковы от стены. Мыться и приводить себя в порядок его заставляли каждый день, чтобы в любой момент быть готовым к «встрече» с хозяином. Тот терпеть не мог промедления в интимном плане. То ли у извращенца были проблемы с эрекцией, то ли он был не единственным узником, то ли это были какие-то индивидуальные особенности, но наименьший перерыв между садистским сексом был в районе семи дней. Когда же о пленнике «забыли» на добрый месяц, если он, конечно, не сбился со счета, наблюдая смену дня и ночи за решетчатым окном под потолком, показалось, что мучения закончились и хозяин не хочет его видеть. Как же он ошибался. Тот, можно сказать, даже соскучился. Не выпускал его из камеры пыток всю ночь, растягивая «удовольствие» до самого утра. Хирургических экспериментов временные рамки не касались. Пленника могли вытащить из этого острога и поволочь в «пыточную» в любой момент. Поначалу был страх – панический, сводящий с ума. Внешне он старался не подавать виду, храбриться. Позже понял, что его потуги никому не интересны. Более того, даже злят этого «доктора Франкенштейна». Цепь натянулась. Пора. Мужчина не спеша поднялся, опираясь закованными в наручниках кистями о помост, и безмолвно поплелся за Томом в душевую. Привыкшие к темноте глаза резанул чересчур яркий свет, заставив зажмуриться на несколько секунд. Выложенная кафелем маленькая комната без излишеств. На единственной деревянной полке лежало мыло, гель, пена для бритья и помазок. Видимо, теперь ему никогда не забудут, как он разбил стеклянную и осколком пытался вскрыть себе вены. Не получилось: от спешки порез вышел недостаточно глубоким, да и время было ограничено. Пленник потерял много крови, но все сшили. Было кому. А после того, как он оклемался, естественно, последовало наказание. Тогда еще он пытался или убить, или умереть сам. Надо было действовать хитрее, пока отовсюду не убрали острые предметы. Позже, когда он пытался разбить голову о камень в подвале и повеситься на цепи, Том был более бдителен. В итоге мужчина отделался побоями, а лакей пригрозил, что еще одна такая выходка, и он обязательно доложит о подобной самодеятельности хозяину. Слуга включил воду, защелкивая цепь в кольце рядом с полкой. Как же он терпеть не мог мокрый после душа ошейник. Благо кожаный хомут не туго затянули, и мокрая черная кожа не слишком раздражала шею. Том отточенным движением раскрыл опостылевшие наручники, подарив такое приятное чувство избавления хотя бы от части оков. Можно попытаться сбить слугу с ног и бежать, вот только охрана поймает его на выходе, а если окажется, что хозяин был дома, то неизвестно, когда узник снова сможет самостоятельно встать на ноги. Он не спеша намылился, осторожно обводя свежие рубцы, оттирая чересчур бледную кожу, смыл с себя пену и методично вымыл длинные волосы. — Он ждет меня сегодня? — не надеясь на ответ, флегматично поинтересовался мужчина, смотря на приближенного его непосредственного палача. Выражение лица Тома не изменилось, он лишь выудил из кармана безопасную бритву, протягивая ее узнику. — Без глупостей. Ну, конечно, когда это на его вопросы отвечали. Удрученно подхватив пену для бритья, он и не надеялся на продолжение, но оно зачем-то последовало. — У него сегодня гость. Это означало, что сегодня игрушка либо останется без внимания, либо гость присоединится к утехам его палача. Ведь если за действиями хозяина сегодня будет наблюдать посторонний, то тот обязательно устроит целое представление. А фантазии владельцу было не занимать. Что ж. Раньше, буквально около года назад, такое уже было, тогда пленник содрогался от отвращения и унижения, теперь было абсолютно все равно. Организм не выдерживал такое количество страха. Мужчина провел станком по скуле от уха до подбородка. Его обладатель не признавал щетины на пленнике. Владельцу импонировала гладкая кожа во всех местах. Иногда очень хотелось оставить недобритую полосу жестких волос и посмотреть на реакцию хозяина. Может быть, у того сразу упадет от увиденного. Только вот бдительный Том тщательно проверял результаты его работы и заставлял доделывать, если что-то было не так. Когда он закончил, слуга ухватил его толстыми, как сосиски, пальцами за подбородок и, повернув голову направо-налево, оглядел пленника. Довольно цокнув языком, с трудом присел на корточки, без стеснения рассматривая выбритый пах мужчины. Явно удовлетворенный результатом, Том швырнул ему полотенце. Когда он тщательно вытерся и поежился от холода, повеявшего из открытой двери, тюремщик отстегнул цепь и потянул из кармана мешковатых брюк хитроумную черную повязку в стиле садо-мазо. Вот, собственно, и ответ. Чтобы находится в собственной темнице, черный кусок кожи на голове не нужен. Сейчас начнется. Вот теперь сердце ускорило свой ход. Может этот день – последний? Хозяин не позволял увидеть его. Тугая повязка на ремешках была обязательным условием. Слуга проверил крепление под подбородком, расправил маленькие торчащие уши. Снова эта собачья роль. Цепь натянулась, увлекая ничего не видящего пленника за собой, но тот не сдвинулся с места. — Шевели булками, и так опаздываем, — зло выплюнул Том, вцепившись в волосы пальцами и буквально протащив того по коридору. Несколько шагов, и они в камере пыток. Это легко распознать по тому, как жесткая дорожка сменилась на пушистое ковровое покрытие, а температура внутри значительно отличалась от подвальных помещений. Хозяин долго и с расстановкой ее оборудовал. Чего в ней только не было. Каждый раз пленнику казалось, что он все испробовал на себе, но не тут-то было. Растяжки под потолком, цепи, разномастные веревки, плети, куча секс-игрушек, разные прищепки, электроды, иглы, кольца… О скрытом потенциале этой комнаты даже страшно было предположить. Он осторожно потянул воздух ноздрями. Знакомые до зубовного скрежета, приторные духи с пряным запахом корицы. Запах опасности в его случае. Хозяин уже здесь. В подтверждение догадки Том толкнул его в плечо, натягивая железный «поводок» вниз. Он тут же послушно присел, упираясь обеими руками в пол. Все раны и проколы отдались в теле неприятной тянущей болью. И это только начало. Звякнула опущенная на пол цепь, тяжелые шаги слуги, спешно покидающего «лабораторию» и скрип двери. — К ноге, пёс. Этот немного хрипловатый низкий голос. Интонации какие-то торжественные, скорее всего, в комнате есть кто-то еще. Когда они одни, хозяин более молчалив. Направление движения следовало угадывать по голосу. Хозяин молчит, а это значит, что за ошибкой неизменно последует наказание. Он ползет на четвереньках, вставать нельзя, это правило. Тяжелая цепь тащится за ним, перетягивая горло массивным ошейником. От содранных коленей спасает пушистый ковер, который здесь только потому, что хозяин ходит босой. Угадал. Вот она, левая нога, он уткнулся лбом в мягкую ткань брюк и теперь быстро развернулся, присаживаясь на корточки и упираясь ладонями в пол. Бок должен быть прижат к левой икре хозяина, иначе он будет наказан. А учитывая постороннего, с особой жестокостью. Звякнули звенья цепи – хозяин подобрал это подобие поводка. — Хороший мальчик, — костистые пальцы потрепали по голове. Где-то в стороне раздался смешок. Вот и гость. Тишина. Хозяин ждет от него вполне определенной реакции. Он зарычал. Вначале было мерзко отождествлять себя с собакой. Он сопротивлялся, орал, не желал подчиняться. Хозяин «доходчиво» объяснил ему, что не собирается менять тему, и пленнику оставалось только изменить к этому отношение. — Это свой, — хриплый голос откуда-то сверху и натянутая цепь. — А на своих не рычат, пёс. Он заскулил и виновато лег животом на колени, облизывая стопу и холодные пальцы на ногах хозяина. Вот же. Если бы он промолчал, то, наверняка, был бы наказан за недостаточную бдительность. Бред. Впрочем, стоит отдать должное чистоплотности. От ног не было никакого запаха. Вот только если бы не эти удушающие духи. — И не надо подлизываться, — произнес хозяин под одобрительный «хмык» гостя. — Непослушных псов нужно наказывать. Хозяин всегда строил диалог так, что он где-нибудь да ошибался. Так что без разницы. Лучше даже раньше.