Поющие в шиповнике.

Фред не знал, как так получилось, не знал и не хотел знать, чтобы лишний раз не мучиться чувством вины за заведомо неправильный поступок, совершенный вопреки людской морали, устоявшимся общественным нормам и всему тому, что накладывает социум на отдельно взятую личность. Он знал одно: этот мальчик, его пасынок, это хрупкое создание с затаившейся в глубине глаз осторожностью, давно стал для него больше, чем сыном. Больше, чем миром. Он мог часами смотреть на спящего юношу, иногда замечая, как во сне тот нахмуривается, лицо его становится беспомощным и испуганным, но стоило провести ладонью по волосам, как Конрад глубоко вздыхал и снова засыпал, теперь уже спокойно. Нет, раньше Фред как-то даже не задумывался над тем, что этот хрупкий юноша, некогда униженный, почти сломленный чужими неумелыми и грубыми руками, почти сдавшийся по воле злых языков, сможет разжечь в нем забытое чувство. Забытое, и оттого не менее волнующее, в чем-то пугающее и словно бы новое. Он никогда не думал о Конраде, как о любовнике, видя перед собой сначала отзывчивого ребенка, тянущегося к добру и ласке, потом – юношу, рассудительного и ответственного, но все с теми же наивно распахнутыми глазами, которыми он взирал на мир. И каждый раз он видел его по-новому, пропуская недели из его жизни, встречая с удивлением перемены и отмечая становление характера. Но в какой-то момент он упустил его, позволил распускающемуся цветку практически погибнуть в чужих руках, и все-таки Фред сумел его спасти. И это был уже не тот Конрад: наивность ушла из взгляда, уступив место засевшей обиде, тихой неприязни ко всем тем, что были помечены как «альфа». Он стал замкнутым и упрямым, решив доказать если не себе, то всему окружению точно, что может быть человеком, даже родившись не с тем набором генов. И он шел, шагал к своей цели, а Фред смотрел, как этот светловолосый мальчик взрослеет. Учится, работает, набирается опыта и гнет себя под изменяющиеся условия. Он был серьезен и непоколебим, научился хитрить и изворачиваться, подобно многим юристом, при этом ответственно относясь к делу. Он познавал теорию на практике, засиживаясь в фирме Фреда до третьего часа ночи, обложившись проектами договоров с одной стороны и конспектами – с другой. В свои двадцать пять, он был полноправным партнером фирмы, заткнув за пояс многих. И только дома Фред Эванс снова видел тихого, домашнего Конрада, возящегося с подрастающим младшим братом, во всю предающегося прелестям переходного возраста. Вот только, едва Ленсу исполнилось четырнадцать, Конрад съехал на квартиру, объясняя тем, что не следует свободному омеге искушать молодого, еще идущего на поводу у гормонов, альфу, но он вряд ли понимал, каким искушением был для того, кого звал своим отцом. *** Все случилось неожиданно для них обоих. Фред и раньше не слишком реагировал на довольно таки непостоянные циклы пасынка-омеги, частенько оберегая его от посягательств обезумевших альф. Потом же, когда в двадцать пять Конни изъявил желание жить отдельно, он не стал противиться, просто снял ему квартиру и по настоянию сына взял себе запасной комплект ключей. Он часто привозил продукты и лекарства, но никогда в эти опасные дни не решался зайти внутрь, не проходя дальше коридора. И только однажды, он позволил себе вдохнуть этот пленяющий запах, в котором ему мерещились ноты шиповника, благоухающего на солнце удушливой волной сладкого аромата. Только раз, когда течка началась неожиданно для всех, на работе. Его мальчик закрылся в туалетной комнате и отказывался выходить, а двери осаждали разномастные альфы, работники и клиенты, на свою беду оказавшиеся в тот день в фирме. Они сходили с ума, звали, просили открыть, увещевали запершегося омегу, обещая золотые горы, а по ту сторону двери бился напуганный хрупкий парень, кидаясь на стены от жгучего, выкручивающего тело желания. Фред высунулся из своего кабинета на шум, желая понять, какого черта происходит в разгар рабочего дня и замер, оторопев. Подступы к туалетной комнате преграждала куча-мала, на разные голоса зовущая сероглазого омегу. Запах стоял просто умопомрачительный, выбивающий из колеи. Только каким-то неясным усилием Эванс взял себя в руки, пробиваясь через толпу вспотевших тел. И никто не посмел его остановить, сходящие с ума мужчины почему-то понуро отступали, вздыхали и отходили подальше, когда Фред выносил из помещения взмыленного, мокрого и лихорадочно дрожащего омегу, на ходу зычно крикнув всем разойтись. Он отвез его домой, напоил лекарствами и уехал к себе, где еще долго стоял под ледяным душем, пока не посинели губы и не отказалось слушаться задубевшее тело. Он смывал с себя въевшийся в кожу запах, но все равно возвращался к нему, стоило глянуть на брошенную кучей на полу одежду. А после, он метался по своей спальне, пока младший сын не вернулся из школы – тогда пришлось сдержать себя, сделать вид, что все хорошо. Но все равно, он так и не понял, каким образом оказался в квартире Конрада глубокой ночью, словно таящийся хищник, подкрадываясь в темноте к озаренной приглушенной светом спальне. Не понял, не помнил и не хотел помнить. *** Спальня встретила его тихими всхлипами и частым лихорадочным дыханием. Открыв дверь шире, Эванс замер на пороге, глядя на разметавшегося на простынях пасынка. Молодое гибкое тело извивалось, среди влажной ткани, лоснились от перламутровой смазки бедра, кожа блестела бисеринками пота. Он весь находился в движении: руки, гладящие тело сквозь тонкий и очень длинный свитер, ноги, сучащие по матрасу то сходящиеся в районе острых коленей, то призывно расходящиеся в стороны. И не было сомнений в том, что его заметили еще с порога, его запах, его присутствие, потому что серые, затуманенные желанием глаза смотрели прямо на Фреда, и тот не смог не подойти ближе, полной грудью вдыхая тяжелый, кружащий голову аромат молодого омеги, густым медом растекающийся по комнате, заполняющий каждый уголок, каждую трещину в стене… каждую клетку тела. А после Конни сел на постели, смотря на отчима снизу вверх: его грудь тяжело вздымалась, влажную шею облепили соломенного цвета волосы. Он держался из последних сил, но позволил завороженному Фреду неторопливо скатать кверху и снять промокший насквозь свитер, под которым оказалось поджарое тело, хрупкие плечи и тонкие ключицы. Воплощенное изящество, юное божество, поднимающее лицо с просяще приоткрытыми губами, припухшими, манящими, которые Фред тут же начинал зацеловывать, ласкать, нежно и грубо, жадно и трепетно, сжимая в объятьях своего мальчика, которого, словно бы растил для себя все эти годы. Фред целовал его шею, его плечи, осыпал поцелуями всего до кончиков пальцев на ногах, заходясь в каком-то неистовом счастье, когда Конни выгибался под ним, шепча что-то безумно нежное, прося, умоляя, требуя. А потом, Фред любил его. Долго, жарко, ночь напролет, и даже холодный зимний воздух, доносящийся из распахнутого настежь окна, не мог остудить разгоряченных тел. Они засыпали в сцепке, почти ничего не соображая от еще гуляющего по телу острого блаженства, а просыпаясь - едва успев умыться и поесть, снова оказывались в объятьях друг друга, забывая про время, забывая обо всем, о целом мире, суетливо бегущем где-то за стенами этой квартиры. *** Лишь потом, когда всеобъемлющая страсть стала сходить на нет, освобождая разум из оков первобытного, такого естественного желания, тогда пришла паника. Не у Фреда, у Конни. - А что если… - он сглотнул, переводя глаза на Фреда, которого кольнуло это испуганно-неуверенное выражение, заставив приподняться на постели, - Па.. Фред, черт, - в голосе слышались нотки истерии, Конрад был растерян столь разительной переменой в отношениях. Он открывал и закрывал рот, видимо, не в силах подобрать слова, да и мысли у парня бегали, словно вспугнутые мыши. Фред обнял его за плечи, нежными, невесомыми поцелуями касаясь тонкой, точеной шеи. И когда его мальчик перестал вздрагивать в руках, расслабился и с тихим стоном потянулся за ласками, произнес: - Не волнуйся. Беременность тебе не грозит. - Как это? – Конни тяжело, томно выдохнул, запрокидывая голову, соблазнительно выгнулся в руках любовника, тихо всхлипнув, когда губы Фреда накрыли чувствительные, слегка припухшие от прежних ласк соски. - А так… Вазэктомия, дружок, - хрипло прошептал Фред, наслаждая уже не таким густым, но безумно родным, сладостным ароматом тела Конни. И хотя пару дней назад течка прекратилась, он все еще находил в квартире пасынка, не в силах насытиться томным горячим дыханием и страстью молодого любовника. Вазэктомия. Ответ был прост и банален, однако спасал, по мнению Эванса, от многих проблем, которые их связь могла принести Конраду. А главное, устраивал всех. Его мальчик был еще молод, еще мог найти себе приличного альфу, который будет носить его на руках, хотя от этих мыслей уже немолодого Эванса захлестывала жгучая ревность. Но приходилось признать правду – годы хоть и щадят его, но все равно неотступно берут свое. Пройдет еще десяток лет, и он превратится старика, про которого будут говорить, дескать, он деньгами удерживает рядом с собой молодого любовника. И когда-нибудь наступит тот день, когда Конрад обзаведется своей семьей, родит одного, а может и не одного, малыша, а он, Фред, останется за бортом. Впрочем, тогда он еще не подозревал, что его жизнь прервется в самом расцвете. *** «Такой молодой», - шептали все вокруг, и не понятно, кого имели в виду – Конрада, или погибшего Фреда. Он умер так глупо, так быстро, что Конрад не сразу поверил в то, что Фреда больше нет. Еще утром, нехотя выпустив его из постели после сладостной близости, которой всегда было мало, он провожал его, целуя у дверей, пылко, неистово, как в последний раз. Впрочем, они был последним. Никто даже не думал, что человек строящий планы на вечер, влюбленный по уши, выбирающий ресторан, который понравится возлюбленному, через пару часов будет мертв. Скончается в реанимации и врачи, сделавшие все, что могли, и даже больше, констатируют время смерти, отключал аппараты ИВЛ и кардиомонитор, и передадут тело в морг. В тот день Конрад посчитал это чьей-то глупой шуткой, страшной шуткой, и чтобы развеять ее, согласился приехать в больницу на опознание. Он стоял над телом и не верил, видел и не желал понимать, а потом молча ушел, оставив Ленса возле отца. А после, напился. Впервые в жизни, пил, почти не пьянея, грозя последовать за альфой следом, свалившись от алкогольного отравления, и рыдал, сетуя на несправедливую судьбу, и даже брат в этот момент не решался его потревожить, только сидел, словно чужой, так и не притронувшись к почти выдохшемуся виски. «Такой молодой», - сочувственно шептались все те, кто пришел попрощаться с Фредом, когда Конрад, возглавляя траурную процессию, брел по кладбищу, сжимая в занемевших пальцах одинокий цветок, исколовший острыми шипами мягкие пальцы омеги. И ему не было дело до того, кого жалеют все эти люди, что они знаю, что видят. Его скорбь была сильна. Его скорбь, была единственным, что осталось в этом мире, потому что свет ушел, Фред ушел. И никто в этом не виноват. Почти никто. Фреду было сорок пять лет.