"А что бы сделали вы, будь на моём месте?"

      Шли дни, солнце садилось и медленно опускалось уже бессчётное количество раз с того момента, как Гарри и Лиз договорились совершить побег из интерната.       Они жили вместе в одной комнате, вместе завтракали, обедали и ужинали, сидели в саду, когда их выпускали на прогулку. Гарри очень привязался к девочке. Возможно, при других обстоятельствах остальные дети придумывали бы им обидные прозвища и называли женихом и невестой, но никто не обижал их, и Гарри понимал, что это заслуга Тома — ведь это от него все шарахаются. Точнее, шарахаются от него самого. Каждый вечер Лиз и Том вместе, с головой забираясь под одеяло, обдумывали всё новые и новые детали их побега, который казался им всё более реальным. Лиз всё больше доверяла Тому, ей нравились все его предложения. Вот только Гарри всё больше и больше сомневался в успехе их операции. Стоило ли сбегать вообще? Решение, принятое им всего месяц назад, уже не казалось ему хорошим выходом из положения. Да, за тот месяц, пока он был здесь, его наказывали уже три раза. Первый раз его морили голодом три дня, второй — били тонкими осиновыми прутьями после того, как кто-то из детей сказал, что Том якобы толкнул кого-то из детей, а в третий раз его снова заперли в той самой комнате, в которой он просидел три дня. Над ним тут издевались, пытались сжить со свету, он очень хотел убежать, но теперь понимал, что бежать ему некуда. Даже если бы они с Лиз и отправились в Хогвартс, что могло дать ему уверенность, что его выслушают? А даже если и выслушают, то не поверят. Тем более, волшебником из них был только Том… Да, он мог бы сбежать из интерната и остаться в Хогвартсе, но Лиз не могла — это было ясно, как день. Гарри не мог допустить того, чтобы Лиз осталась одна. Не мог. Ему нужно было что-то придумать. Придумать до того, как его заберут. Он всё ещё строил планы побега вместе с Лиз, тайком пробирался с ней на кухню и крал конфеты — говорил, что это для побега, но в конце концов они вместе съедали их. — Ещё не время. Мы не можем убежать сейчас, понимаешь? А конфеты оставить нельзя — их найдут и нас обоих накажут — говорил девочке Том каждый раз и протягивал несколько шоколадных конфет. Лиз всегда улыбалась ему и принимала конфеты. Но он видел в её глазах непонимание, и эти моменты царапали его душу. Она делила с ним свои конфеты, и Том брал их. Он ненавидел конфеты, но не хотел обижать её. Даже жизнь у Дурслей не казалась ему такой ужасной, как то, что происходило с ним в интернате. Но тогда Гарри не мог убежать — ему некуда было бежать. С чего он взял, что Хогвартс примет его теперь? Гарри не знал. Уже не понимал. Он ведь Том. Просто Том. О нём ещё никому ничего не известно ни в Хогвартсе, ни где-либо ещё. Теперь мальчик понял: ему совершенно не на кого надеяться, кроме себя. Но Лиз… До Гарри наконец-то дошло. Он не сможет выбраться отсюда до того, как за ним придёт Дамблдор. А Дамблдор придёт, ведь он это уже знает. Но Лиз ещё может выбраться отсюда. У Гарри созрела идея. Ему казалось, что он может всё исправить. Он содрогался каждый раз, когда думал об этом, а глаза его тускнели с каждым днём. Улыбка становилась всё сдержаннее, а погода за окном всё холоднее. В последний раз, когда Тома закрывали в «комнате наказаний», он забрал оттуда часы и теперь точно мог знать, какое было число.

***

Наступила поздняя осень. Лужи на улице полностью оледенели, не раздавалось пения птиц в саду интерната и их всё реже выводили на улицу, а мелкий снег шёл всё чаще, но он был грязный и оставался на земле позёмкой, через которую было видно промёрзшую чёрную землю. Наступил ноябрь. Сегодня было третье число, а это значило, что мальчик находился здесь уже почти пять месяцев… — Том, — прошептала Лиз, тихонько прокравшись в комнату на носочках, как будто это было незаконно. — Признайся, можно я поговорю с тобой, Том? .. Мальчик уже знал, о чём она хочет с ним поговорить. Или думал, что знал, но он боялся этого разговора, наверное, больше всего на свете. Он молча кивнул ей и жестом указал на кровать рядом с собой. Девочка скромно прошла и села рядом с ним. Она выглядела сейчас очень мило: рыжие, чуть кудрявые волосы были немного растрёпаны, глаза смотрели в пол, прикрываемые густыми светло-рыжими ресницами, а пальцы её теребили холщовую ткань платья, что доходило ей до колен. Лиз собиралась с мыслями? Возможно. Но Тому казалось, что она пытается решиться произнести вслух тот единственный вопрос, что мучает её вот уже… — Ты же не хочешь сбежать, да? Её голос дрожал настолько, что скажи он что-нибудь резкое — она тут же заплакала бы. Том знал, что она спросит это, но что он мог ей сказать? — Ты ведь понимаешь, что мы не можем сейчас убежать, Лиз? — единственное, что он мог ей противопоставить. Он не мог сказать ей, что давно изменил свои планы. Точнее, не хотел. Думал, что так ей будет лучше. Том надеялся, что девочка не замечала, что выедало его душу с каждым днём всё больше и больше. Надеялся, что она видит в нём всё того же мальчишку, каким он был для неё прежде. — Уже холодно, мы просто не сможем, понимаешь? Мы просто не сможем… —, но он так и не договорил. — Выжить? — прошептала Лиз и перестала теребить своё платье, она смотрела прямо в глаза Тома, и он чувствовал ток, что проходит по его телу. Она смотрела на него, и ему было по-настоящему больно. Он просто не мог скрывать от неё что-то. Том любил её. Любил, но не мог позволить себе признаться ей. Лиз не должна была знать его нового плана, иначе была бы против. Он и сам был против, это противоречие разъедало его, но он нашёл единственно верный выход. Том кивнул, продолжая смотреть прямо в её зелёные глаза, которые уже блестели. По её щекам, покрытым едва заметным детским пушком, прокатились две маленькие слезинки. Том больше не мог этого выносить. Он соскочил с кровати и обнял её. Лиз уткнулась лицом в его плечо, и Том чувствовал, как они сливаются в нечто единое, он чувствовал себя настолько счастливым, что не мог вспомнить ничего. Том гладил её рыжие волосы и смотрел в упор на грязно-болотную стену, что находилась прямо перед ним. Ему уже было всё равно. Он бы даже убежал сейчас вместе с ней, куда угодно, если бы она только попросила! Лишь бы быть рядом с ней… Но Лиз не просила. Она не говорила ничего, только обнимала его, обхватив руками вокруг рёбер, и тихо плакала. Всё плечо мальчика было уже мокро от слёз, но он чувствовал себя самым счастливым. Он не хотел потерять её, он хотел, чтобы у неё всё было хорошо, но у Тома был план. Теперь ему нужно было выбирать: потерять её навсегда и сделать её жизнь лучше или остаться с ней и навсегда поломать её жизнь. Но он уже знал, что не сможет… Том плакал. Лицо его не меняло своего выражение — было таким же спокойным и непоколебимо-гордым, лишь редкие слёзы капали на затылок Лиз. — Я люблю тебя, Том. Очень люблю. Как взрослые, только ещё больше, — дрожал голос девочки, которая всё ещё не поднимала глаз на мальчишку, что был на голову выше её. — Я счастлива с тобой. Я всегда буду счастлива с тобой. Том Реддл плакал первый раз.