Не верь мне

      Кровь льётся из раны на шее прямо на подпалины шкуры зверя. Его пасть скалится в хрипящем подвывании. Может показаться, что он смеется.       Китнисс проснулась, резко сев на кровати. Сон испугал её. Кошмары снились почти каждую ночь, но Пит в них был её союзником, другом, любовником. Когда жертвы выкрикивали проклятия ей в лицо, когда сестра стучалась в окно, сверкая выжженными отметинами глаз, когда Финника разрывали на куски, Пит всегда был впереди, оборачивался и протягивал руку. Привычно она искала его глазами, выбирая в какую сторону бежать. Он перестал приходить в образе врага, когда его забрали в Капитолий. Воображение, столь дерзкое в выборе ночных развлечений, услужливо оставляло её последнюю опору. Лучик надежды в каждом сне помогал сохранить рассудок. После этого пробуждения сердце Китнисс сковал страх. Он держал её в тисках, когда она спускалась по лестнице в ночнушке, когда пробегала мимо ярко освещенной кухни, когда рывком открывала дверь и бежала по дороге в двадцать метров, которая разделяла их. Если бы она хоть на секунду оглянулась, то увидела бы, какой кровавый закат опускается над городом. Китнисс дернула дверь - та, на удивление, поддалась. Она едва не натолкнулась на Пита, который стоял в прихожей.       Он замер с фартуком в руках, обернувшись на звук открывшейся двери. В проеме появилась Китнисс: вечерний ветер теребит кончики тёмных волос, глаза распахнуты и полны ужаса, грудь вздымается от тяжелого дыхания. Легкая белая ночнушка немного помята сбоку. Кажется, что серебро её глаз переливается на щеку, оттуда тонкими полосками ожога на шею и руки. Пальцы цепляются за косяк. В вечерних сумерках за её спиной кровавый закат играет на окнах, окрашивая стёкла в багряный цвет.       Пару секунд она медлит на пороге, содрогаясь то ли от холода, то ли от страха, наконец, обнимает его, и серебристые дорожки слез расцветают на щеках. — Кошмар, – шепчет она. — Всё хорошо, Китнисс. Мы дома.       Дома, дома, дома. Она обнимает его крепче, положив подбородок ему на плечо. Пит делает то же самое, прикрыв на секунду глаза. Кровавый закат все быстрее и быстрее мерцает в доме напротив, прыгает с одного окна на другое, оживая на стекле кухни. Там лучи собираются и танцуют. Глаза Пита раскрываются шире.       Судорожно выдохнув, Пит прищуривается, отталкивает Китнисс. — Сиди здесь.       Её дыхание сбилось, грудь в месте удара саднила. «Какого чёрта? Сиди здесь? А зачем ещё я пришла? Конечно, я сяду. Если не будешь толкаться».       Пит, по-видимому, толкаться больше не собирался, но и разговаривать тоже. Он схватил ключи со столика, спешно вышел, пробормотав что-то вроде: «Так будет лучше». Китнисс услышала скрежет проворачивающегося в замочной скважине ключа. Значит, она заперта. Но зачем? Она решительно ничего не поняла. Снова.       Прихожая освещалась только лучами, проникающими из соседних комнат. Китнисс насторожилась. В углах было темно, но п-у-с-т-о. «А чего ты ожидала? Сообщников? Других переродков? Брось, это же Пит». «Зачем он тогда ушёл?» «Он сказал сидеть, значит, вернётся. Успокойся и сиди». Прихожая выглядела жутко. Китнисс поднялась и подергала за ручку двери. Та не поддалась, но попробовать стоило. «Надо пойти куда-нибудь. На кухню. Там же нет ничего личного. И подожду. Просто подожду». Кухня ничем не отличалась от её собственной. Разве что количеством посуды. Тот же стол, гнутые стулья, камин, широкий стеклянный проём. «Окно. Может, он ещё не ушёл далеко». Китнисс подошла к решетчатому окну. Через одно из мелких стёкол, зажатых в тиски деревянных реек, она отчетливо увидела свой дом. На кухне, в доме напротив Пит танцевал, сжав губы в едкой усмешке. Его гримаса заставила Китнисс отшатнуться.