Не верь мне

Упс! Предупреждение: тут есть довольно-таки грубая лексика. Чуть-чуть.       Темнота, окутавшая комнату, не пугала, напротив, она успокаивала и заглушала боль, плотно стелясь по полу и поднимаясь до потолка. Китнисс с головой спряталась под одеялом, чувствуя себя немного неловко. Лишняя одежда осталась на кресле, кончик косы расплёлся, разбрасывая волосы по плечам. Она беспокойно поёрзала, устраиваясь поудобнее, попробовала перекатиться на другой край. Пустые углы дома могли скрывать множество шорохов, но спальня была безопасна. От неё веяло теплом и уютом. Китнисс расслабилась, вдыхая едва уловимый запах тёплого хлеба. Возможно, аромат исходил от её рук, но надежда, что постель сохранила хотя бы частицу его тепла, не хотела умирать. И здесь Гейл никогда её не найдёт. Спокойно и тихо, она провалилась в сон без сновидений. Его дом – единственное место, где мальчик с хлебом ещё защищает её.       Китнисс по привычке проснулась с первыми лучами солнца, нежно потянулась, скидывая с себя одеяло. Она встала и начала искать одежду, которую сама же раскидала по комнате прошлым вечером, когда заметила, что нижний ящик прикроватной тумбочки приоткрыт. Девушка виновато осмотрелась, поддела ручку пальцем ноги, выдвигая ящик, и с любопытством заглянула внутрь. Морально приготовившись к чему угодно, в том числе к журналам с капитолийскими красавицами, Китнисс заранее покраснела, её щеки расцвели розовыми пятнами, но внутри лежали всего лишь кассеты, подписанные: 74, 75. Рядом ворохом были разбросаны какие-то бумажки, исписанные мелкими цифрами. Китнисс покраснела ещё больше. «Можешь брать, что хочешь». «Ну и возьму», – раздражённо подумала она, выходя из спальни Пита и возвращаясь к себе домой.       Войдя в гостиную, она сразу заметила Гейла, развалившегося на диване, и не почувствовала ничего, кроме раздражения. Он что, её сторож? Или опять ломился в спальню? Тихо, чтобы не разбудить, Китнисс прошла наверх, переоделась в уличные брюки и футболку и спустилась на первый этаж. Храпящий на диване Гейл едва ли будил совесть, но, кто знает, вдруг он действительно волновался. – Гейл! Гейл! – позвала Китнисс из коридора. Парень зашевелился и приоткрыл глаза. – Кискис? Ты здесь, – сказал Гейл хриплым после сна голосом. – Где ты была? – Доброе утро! Извини, я спешу, увидимся вечером, – Китнисс поспешила скрыться за дверью, игнорируя вопрос. Ей совсем не хотелось обсуждать с ним, где именно она провела ночь. – Удачной охоты, – услышала она, закрывая дверь. Китнисс хмыкнула и пошла к пекарне, морально готовясь к борьбе с тестом и охоте на изюминки.

***

      Пытаясь прогнать тревожные мысли, Гейл решил снова прогуляться по Дистрикту. Проходя по городским улицам, он вдруг наткнулся на маленький домик с вывеской, стоявший неподалёку от развалин старой пекарни. «Так Пит отстроил её заново». Гейл повёл плечами. Вся семья пекаря мертва, и даже новый дом скоро придёт в упадок: стены потемнеют от дождей, а крышу разъест стая дырок. Гейл зашагал дальше, но краем глаза уловил движение – маленькая девочка с трудом открыла дверь и выбежала на улицу, зажав под мышкой свежую буханку. Гейл резко остановился, не веря своим глазам, а потом зашагал в сторону постройки. Едва открыв дверь, он порычал: – Мелларк! – Как ты сказал? – Китнисс появилась из кухни и подошла к прилавку, смотря на него с подозрением. – Я думал, тут работает один из них, – поспешно объяснил Гейл. – Ты же знаешь, что семья Пита мертва, а сам он в Капитолии, ведь так? – Да.       Китнисс поправила складки на фартуке и развернулась к двери, собираясь уйти. – Стой! А ты-то что здесь делаешь? – Работаю, – ответила Китнисс и прикрыла за собой дверь.       Гейл вышел на свежий воздух, подставляя лицо ветру. Его начинает тошнить от запаха хлеба.

***

      Вечер золотил крыши домов, когда Китнисс, сбежав из своего дома, снова забралась под одеяло в спальне Пита, стянув с себя лишнюю одежду. Глаза слипались, но любопытство одержало верх – она выдвинула ящик, достала первую кассету с надписью «74» и вставила её в проигрыватель. Воздух холодил голую кожу, так что она залезла обратно под одеяло, взяв в руки пульт. Она уже жалела о своём решении: всего пара кадров, и кошмары ей обеспечены.       Видео начиналось с обращения Сноу и агитролика. Тошнота подступила к горлу. Вдруг Китнисс вспомнила о кипе исписанных листочков, нагнулась и достала их из ящика. Сомневаться не приходилось: первые цифры – минуты, вторые – секунды, чуть ниже начинались часы. Она отмотала видео к первой цифре: Эффи называет имя Прим, она сама появляется на экране, выбегает, чтобы спасти сестрёнку. Из глаз девушки полились слёзы: всё было зря. Так или иначе, её маленькая сестричка мертва, гробовое молчание людей, вытянутые вверх руки, их поддержка – всё оказалось бесполезным. Как и она сама.       Китнисс сжимается в комок, смотрит в окно, различая свет в комнате Гейла. Нельзя его винить, но простить она не может. Если бы не его эксперименты с ловушками, кто знает, может, её сестра была бы сейчас рядом. Она уже тянется за отброшенным в сторону пультом, чтобы выключить эту пытку, но тут Эффи называет имя мальчика-трибута. Пит Мелларк выходит из толпы, ошарашенный и напуганный. Она не может оторвать взгляда. Мэр зачитывает длинный скучный договор с Дистриктами, но Китнисс пропускает слова мимо ушей. Коренастый парень с пепельными волосами украдкой посматривает на неё, с каждым взглядом выпрямляясь и приобретая уверенность. Он поворачивается к ней, чтобы пожать руку, лицо показано крупно, в голубых глазах уже нет страха, Пит смотрит на неё ободряюще, она почти чувствует его тёплое и крепкое пожатие на своей руке, спрятанной под одеялом. Она и не заметила, где именно началась «история о несчастных влюблённых». Китнисс нажимает на паузу, лицо Пита замирает на экране, их уже уводят со сцены. Она роется в ящике и находит карандаш, выводит цифры на обратной стороне листка. Теперь она понимает, о чём говорил Пит. Пусть через телевизор, но она видит его глаза. Словно он всё ещё рядом. Китнисс засыпает, обмотавшись одеялом.

***

      Пять утра. Гейл стоит у окна в гостиной. Прошло уже несколько суток, Китнисс всё также уходит на весь день, возвращаясь только вечером к ужину, сидит немного, уткнувшись в блокнот, и подходит к телефону. Звонки в больницу становятся всё короче, Гейл боится, что рано или поздно доктор сломается и выложит всё. Тогда обману, его и Мелларка, придёт конец. Китнисс уходит к себе, но ночью комната пустует. Он уже несколько дней подряд встаёт в темноте, только чтобы убедиться, что постель сиротски белеет. Наутро девушка, как ни в чём не бывало, пьёт на кухне чай и снова уходит.       В четверг Гейл стоит, опираясь ладонями на подоконник. Он уже знает разгадку, но хочет увидеть это собственными глазами. Из дома напротив появляется фигура, Китнисс, в домашней одежде, запирает за собой дверь и спешит домой. Он морщится и отходит от окна, садясь на диван. Как будто он ничего не видел. Сначала хлеб, а теперь это. Словно этот чёртов пекарь вселился в неё.

***

      За спиной ухнула сова. Пит снова пробирался через ветки, тяжело переставляя ноги в темноте. Наконец. Он дождался четверга. Дни на озере казались такими медленными и одинокими, что он почти радовался приступам, когда можно было выпить снотворного и исчезнуть в забытьи. Ничто не пугало так, как отстутствие новостей. Он заставлял себя выждать хотя бы ещё неделю, убедиться, что его метод работает. Нельзя было рисковать. Перед глазами постоянно стояли её тонкие руки и хрупкие плечи. Зачем только она взвалила на себя пекарню? Ей не выдержать. Руки сжимались в кулаки от беспомощности, когда он думал об удушающей жаре, стоящей у печи. «Ничего, пусть пашет, раз решила, что она кобыла», – «успокаивал» переродок, но Пит чувствовал, что даже он поражён. – Как Китнисс? – Пит сидел на краешке стула на кухне Сэй, пепельные волосы свисали клоками, взгляд безумно цеплялся за выражение лица старой женщины: он хотел прочитать правду. – Хорошо. Вот, попробуй, – Сэй протянула ему какую-то булку.       Нет. Не может быть. Почему она продолжает? Золотистый хлеб в руках женщины отдавал красным. Ему казалось, что на нём её кровь. Пит закачался на стуле, морщась от нахлынувших воспоминаний. Пещера, Китнисс, лужа крови натекает из раны на лбу, и, что самое ужасное, его почти здоровая нога. Её кровь и его здоровье. Его трясущиеся, неумелые руки, перевязывающие рану. Палец, скользящий по щеке, растирающий капли крови, и его голос, без конца повторяющий: «Китнисс, Китнисс, ты меня слышишь?» Он не может позволить ей издеваться над собой. Только не снова. Он должен вернуться. – Теперь-то Гейл за ней присмотрит, – как бы между прочим замечает Сэй. – Гейл? – его внутренности растекаются внизу живота. – Да, он недавно приехал.       Горчит под языком, как будто он его прикусил. Может, так и есть. Ревность накрывает его жгучей волной, Пит едва может усидеть на месте, но в глубине он чувствует облегчение. Гейл не позволит ей страдать. Вытряхнет всю глупость. Значит, он не нужен.       Пит встаёт из-за стола, берёт еду и выходит в раннее утро. Он почти ничего не видит перед собой, образы застилают глаза белой дымкой. Его маленькая девочка в чужих руках. Гейл приподнимает её от пола и сжимает в объятиях. Ему больно глотать. «А чего ты хотел? Сам бросил её, оставил одну, лучше радуйся, что кто-то всё равно рядом», – убеждает он самого себя. Пит слышит хриплый смех у себя в голове: – Я же говорил. Видишь, как легко тебя заменить. И двух недель не прошло, а она уже с другим. С этим Гейлом. Я же говорил, что ей нельзя верить. Сначала клянётся в любви, а потом спасается в руках другого. О, я уже представляю их поцелуи. А ты можешь? – Заткнись. – Представь, они, наверное, спят вместе, Гейл обнимает её. Друг детства. И никаких кошмаров. Только сны о ребятишках с тёмными волосами и серыми глазами. Может, у них будет девочка, похожая на мать. Такая же шлюха. – Заткнись! – крик срывается с его губ, распугивая сонных птиц. – Если ты сейчас же не заткнёшься, я выпью чёртово снотворное прямо здесь. Мы посмотрим, кто живёт в лесу. Много ли тут хищников. И ты, наконец, сдохнешь. – Ты тоже. – Я хотя бы знаю, зачем. – Ладно, молчу. Мне больше не надо ничего говорить. Твоё воображение справится само.       Пит ненавидит переродка всей душой, но он прав. Образ маленькой девочки, бегущей по зелёной траве и срывающей одуванчики, застрял в голове. Она топчет их стебли крошечными ножками, подбегая к отцу. Волосы, заплетённые в косичку, покачиваются из стороны в сторону, когда Гейл поднимает её на руки. Теперь кошмары преследуют Пита наяву.

***

      Вечером Китнисс решает исследовать дом. Она почти не ходила никуда, кроме спальни. Другие комнаты кажутся необжитыми, в гостевых явно никто никогда не спал. Она разочарованно бродит по дому, спускается вниз и ещё раз набирает доктора Аврелия. Номер намертво застрял в памяти. – Доктор Аврелий? Как Пит? – Плохо. Очень плохо! И перестаньте звонить, – он снова кидает трубку.       Разве так можно? Так же не разговаривают с пациентами. И вообще. Почему он не пытается продолжить её терапию. Она же тоже псих. Странно.       Китнисс поднимается наверх и замечает лестницу, ведущую на чердак. Там она ещё не была. В её доме верхний этаж набит непонятными и ненужными вещами, но, может, здесь осталась хоть частичка Пита. Она залезает наверх и щелкает выключателем. Едва свет озаряет маленькую комнатку, из её глаз начинают литься слезы. Вокруг только она. Как будто десятки зеркал, на неё смотрят портреты. Дрожа, она подходит к окну и смотрит на две картины, ещё прикреплённые к мольбертам. Одна из них светлая, полная счастья, солнечных лучей и одуванчиков, другая чёрная и жестокая, дышит огнём и болью. Она проводит рукой по языкам пламени, понимая, что переродок имел в виду: ей уже всё равно, кто из них вернётся. Она согласна на любого Пита.

***

      Китнисс долго стоит перед картинами, рассматривая мазки. Каждый – движение его руки. Доктор что-то недоговаривает, Гейл что-то скрывает. Она чувствует.       Она выбегает на улицу и спешит к своему дому, поднимается по лестнице и распахивает дверь в его спальню - та с грохотом ударяется о стену. Гейл открывает глаза, но она уже залезла ему на грудь и придавила рукой шею. – Где Пит? – шипит Китнисс, в её глазах горит огонь. – Я… я, – Гейл начинает задыхаться, тогда она ослабляет хватку. – Правду. Мне нужна вся правда. – Его нет там, ясно? Он сбежал. Подстроил всё. Этот доктор – сообщник. Я не знаю, где он, но примерно через месяц доктор должен сказать тебе, что он умер. Такой вот план.       Китнисс широко раскрывает глаза и слезает с него, ноги подкашиваются, она падает на пол. Перед ней расплывается темнота. Прим. автора: И да, теперь этот фик точно макси. Надеюсь, я вас ещё не уморила.