Не верь мне

      Невысказанные слова повисли в пустоте, накалив и без того знойный воздух. Китнисс и Пит замерли. Руки примёрзли к столу, двигаются только взгляды. Ладони в муке, крошечные бусинки мака. Предплечья, вены, которые просвечиваются сквозь бледную кожу. Мощные плечи, широкие полосы льняного фартука. Адамово яблоко и пепельные волосы, выбивающиеся за ухом, почти незаметная светлая щетина. Штрих муки на щеке. И глаза: чистые, голубые, яркие. Доходя до них, взгляд обжигается, убегает – снова падает на стол, руки, пальцы. Слишком быстро, чтобы заметить, что его глаза отвечают.       В соседней комнате шуршат шаги: первый утренний посетитель ждёт у прилавка. Тонкое, хрупкое волшебство падает, растворяется, оставляет щемящее чувство опустошенности. Китнисс сбрасывает с себя оцепенение, делает несколько шагов к двери, но Пит уже её обогнал и идёт к выходу. – Не волнуйся, я сам, – он исчезает за дверью, слышатся приглушённые голоса, через несколько минут – детский смех. Китнисс возвратилась к работе: придаёт форму вытянутым хлебцам из ржаной муки. Тыквенные семечки мелькают в тесте. Оно не лепится, пристаёт к рукам, тянется за пальцами. Китнисс начинает злиться, раздражённо раскатывать шарики в тонкие лепёшки. – Тебе помочь? – Пит стоит в дверях, смотрит на неё по-доброму. Желание ощетиниться, свернуться ёжиком отхлынуло – девушка кивает.       Пит подходит и становится рядом, собирает помятые шарики в один, раскатывает тесто в тонкий лист и делит его на треугольники. – Что это? – Китнисс наблюдает за ним с интересом. Его пальцы нежно касаются теста, видно, что он увлечён и сосредоточен. Пит сворачивает треугольники в трубочки, укладывает одну за другой в ряд. Остановившись, он поднимает на неё взгляд, долго смотрит в глаза. – Когда-то они были единственным, о чём я думал, когда слышал слово «рог», – он протягивает руку к оставшимся треугольникам, приглашая девушку попробовать самой. – Это рогалики, – улыбается Пит немного грустно. – Ещё бы добавить щепотку корицы… – Не надо, – обрывает его Китнисс. – Почему? Тебе же всегда нравилась корица, – Пит хмурится: не верит, что мог что-то забыть о её вкусах: слишком много он думал о том, как завоевать её внимание. – Раньше - да, – отвечает она с полуулыбкой, – а теперь терпеть не могу.       Скручивая полоски теста в узкие, продолговатые улитки, Китнисс вспоминает о жизни «до»: о голоде, семье, охоте. – Пит, – начинает она. Парень отрывает взгляд от её рук, – а как ты жил до? – фраза кажется недосказанной, но Китнисс не знает, что добавить: до Игр, войны или до любви к ней. Пит долго смотрит на неё, молча. – Раннее детство было лучшим в моей жизни, – наконец, признаётся он. – Отец рассказывал легенды на ночь, мать ещё заботилась о нас, укрывала перед сном. Тогда мы редко голодали. Но не знаю. Может быть, у меня просто мало воспоминаний о том времени. Помню только хорошее: как в первый раз попробовал рисовать, как отец привёл в пекарню, как играл с братьями. Жаль, что это продлилось совсем недолго. – Что случилось? – тихо спрашивает Китнисс, боясь спугнуть откровение. – Я не знаю. Могу только догадываться. Просто однажды понял, что родители не любят друг друга. Не уверен, любили ли когда-то, но с каждым годом становилось всё хуже. Отец был таким холодным, отрешенным. Больше не приходил в нашу комнату по вечерам. А мать… Когда мы были совсем маленькими, она даже пару раз целовала нас перед сном. Однажды она ушла на рынок, а вернулась уже не в себе. Отец как почувствовал, чем от неё несёт, начал кричать, а она только молчала и сжимала в руках бутылку. Потом я пошёл в школу, отец показал мне тебя во дворе, сказал, что твоя мать убежала от него с шахтёром. Я много об этом думал. Столько, сколько можно думать в пять лет. Смотрел на родителей, пока не понял, что они не любят друг друга. Вообще. И потому несчастны. Мне кажется, отец всю жизнь любил твою мать.       Пит замолчал, хотя ему ещё было, о чём рассказать. Например, о том, как, увидев девочку в красном платье в клетку, подумал, что нет никого прекраснее. О том, как, услышав её голос, решил, что будет любить малышку с двумя косичками всю жизнь. О том, как боялся превратиться в отца, как страшился того дня, когда перестанет чувствовать и замкнётся в себе. – Разве можно любить так долго? – Китнисс кажется, что вопрос звучит по-детски глупо. Пит пожимает плечами. – Он мог. Я видел, как он иногда смотрел на твою мать. Такие взгляды ни с чем не спутаешь.       Склонив голову набок, Китнисс любуется аккуратным рядом рогаликов, россыпью муки, рукой Пита, лежащей на столе. По телу пробегает волна мурашек – она надеется, что сейчас один из таких взглядов устремлён на неё.       Проскользив рукой по столешнице, девушка робко дотрагивается до его пальцев, просовывает руку в темное убежище под ладонью. Пожатие тёплое, успокаивающее, домашнее. – Моя мать очень любила папу. Я так злилась на неё. А она просто не могла жить после его смерти. До сих пор не знаю, как её простить. – Позвони ей. Поверь, любая мать лучше, чем… когда её нет, – Пит притягает девушку к себе и обнимает за плечи. Она послушно приникает к нему всем телом, ища спокойствия и теплоты – то, что он всегда мог дать.       Руки Пита сцеплены вокруг её талии, Китнисс отгибается, хмуро смотрит на опухшую щёку. – Надо помазать чем-нибудь, – подушечки пальцев порхают, не касаясь кожи. – И откуда такое?       Пит молчит, руки, лежащие на талии, едва заметно напрягаются. Он словно чувствует тень у себя за спиной. Высокая мрачная, она ступает бесшумно, всегда подкрадываясь сзади. Пит может рассказать много историй: добрых, грустных, весёлых, много старинных и мудрых сказок, но ни слова об этом призраке – самом глубоком его страхе. Пит боится, что она убежит с шахтёром. – Ты тоже будешь врать? – зло спрашивает Китнисс, отстраняясь. – Ну, сколько их было? Три, пять, десять? Думаете, я не пойму, что вы подрались? – Пита бьёт дрожь, он засовывает руку в карман и достаёт снотворное. – Не пугайся, я не причиню тебе вреда, – трясущимися пальцами Пит вытаскивает пробку, несколько синих капель падают на язык. – Всё будет хорошо, – он ложится на пол и закрывает глаза. Пит чувствует, что Китнисс в замешательстве замерла над ним, всё ещё зло покусывая губы, но он ничего не может поделать. Приступ сотрясает всё тело, пальцы судорожно сжимаются в кулаки. Наконец, дыхание выравнивается, снотворное растекается по венам, принося расслабление мышцам и свободу мозгу. Образ шахтёра, уводящего Китнисс за собой в лес, манящего своим чарующим голосом, растворяется, мысли путаются – Пит засыпает, надеясь, что во сне Гейла не будет, и она останется с ним.