Не верь мне

      Китнисс быстро засыпает в его объятиях: закрывает глаза и прижимается к груди, отчего сердце начинает бешено биться. Рядом. Ищет защиты. Словно от оглушающего выстрела пушки сонливость Пита проходит – голова заполнена мыслями. Просьба, такая нежная и трогательная, звучит в ушах, отзываясь теплом в душе.       Вдыхая тонкий и естественный аромат волос, Пит на несколько минут забывает о её крике, но чем удобнее располагается рука на спине девушки, тем отчётливее всплывает в памяти её испуг. Китнисс умоляла не прикасаться к ней. Больно. Неужели решила, что монстр вернулся и снова хочет подчинить её тело?       Ненависть к самому себе печёт не хуже настоящих ожогов. На опалённую душу падают капельки надежды. Яркие, золотистые, словно масло – они ещё больше раздражают рану. Зачем Китнисс вспомнила о ребенке? Зачем снова пытает его? «Ребенок мой!» Такие странные слова. Волнующе двусмысленные. Пробуждающие надежду. Пит уже ничего не понимает.       Только под утро приходит беспокойный сон. До самого рассвета в голове темно – Пит не видит снов.       Широко зевнув, он высвобождает онемевшую руку и тихо встаёт с кровати. В комнате сумрачно: первые солнечные лучи ещё не пробились через густой лес, запутались среди веток.       Пит бредёт в ванную. В ярком искусственном свете лицо кажется мёртвенно бледным, волосы торчат в разные стороны. Встав у зеркала, он сбривает светлую щетину, потом залезает в ванну и включает горячую воду, чтобы сбить озноб. Прозрачные струйки очищают тело, окутывают облаком брызг, и усталость отступает. Жаворонок* бодро встречает утро. Налив лужицу геля для душа на ладонь, он старательно втирает пахнущую персиками жидкость в кожу. Стойкий фруктовый аромат смешивается со свежим запахом берёзового шампуня.       Пит стряхивает воду с волос и вылезает из ванны, прячет капитолийские средства в шкафчик над раковиной. Дверца громко хлопает, а по запотевшему зеркалу скатывается несколько капель воды. Он вытирает осевший пар и смотрит на своё отражение: без щетины на осунувшемся лице ещё больше заметны скулы. Кожа болезненно бледна.       Из соседней комнаты доносится шорох. Пит настороженно прислушивается. Показалось. Он проводит носом вдоль руки - кожа пахнет персиком. Ему не раз говорили, что за ним следует аромат корицы, а теперь, с новыми вкусами Китнисс, такого нельзя допустить. – Пит! – он вздрагивает от резкого окрика. – Пит! – голос Китнисс доносится из-за запертой двери. Надрывный. Плачущий. Прикрывшись полотенцем, Пит выбегает в спальню.       Китнисс стоит у окна, повернув голову и прижавшись виском к стеклу – взгляд устремлён туда, где солнечные лучи проходят через арку ворот в Деревню Победителей. Она оборачивается на топот Пита, подбегает и обнимает его, зажмурив глаза. Капельки воды, стекающие по его груди, пропитывают тонкую ткань серой рубашки. Пит похлопывает девушку по спине, не пытаясь разжать её крепкие объятия. – Что случилось? – спрашивает он, видя, что Китнисс немного успокоилась и перестала дрожать. – Я думала, ты исчез, – говорит она с нескрываемой обидой. – Нет, что ты. Я здесь, – серые глаза едва заметно блестят. – И я останусь, – тихо добавляет Пит.       Китнисс слегка кивает, нос утыкается в его плечо. – Чем пахнет? Сладко. – Тебе нравится? – Да, – Китнисс глубоко вдыхает аромат, исходящий от его кожи. – Персик. Лучше, чем корица? – улыбается Пит. – Намного, от корицы меня тошнит.       Пит хмурится. – Нам нужно поговорить, – его снова начинают грызть сомнения. – Я только оденусь, – Китнисс отпускает его и удивленно смотрит на мокрые пятна на своей рубашке, переводит взгляд на его грудь, полотенце, повязанное вокруг бёдер. Предательский румянец заливает щеки. – Я пойду, – Китнисс отходит в сторону. – Позавтракаю, – торопливо собирает свои вещи. – Ты надолго? Мы могли бы позавтракать вместе. – Я только сбегаю переоденусь, ладно? – она дергает за край рубашки, натягивая пятнистую от воды ткань. Взгляд всё ещё опущен. – Хорошо, – Пит позволяет ей уйти и спрятать смущение. А вот его вопросы так просто не скрыть. Он жаждет узнать правду.       Весеннее солнце уже поднимается над макушками деревьев, согревает легкий ветерок, ласкающий каждого, кто выглянет на порог. Одна только Китнисс добегает до своего дома так быстро, что он не успевает её догнать и улетает обратно в соседние улицы.       Девушка неплотно прикрывает дверь и идёт к лестнице, чтобы взять другую рубашку, когда с кухни доносится звон. Она поворачивает голову и видит Сэй. Та складывает в шкафчик посуду. На плите стоит сковорода со свежей запеканкой, над которой вьётся ароматный пар. Китнисс заходит на кухню. На душе тяжело: она не собиралась задерживаться, но и отвергнуть заботу женщины девушка не может. Слишком мало людей относится к ней по-доброму. – Доброе утро! – впервые за последние недели улыбка девушки не притворна.       Сальная Сэй кивает, продолжая возиться с кастрюлями. Китнисс подходит к плите, чтобы отрезать себе запеканки. Сладкий аромат ударяет в нос, запах приторный, к горлу подступает тошнота, девушка прикрывает рот ладонью и глубоко вздыхает. – Так и должно быть? – Сэй смотрит на неё вопросительно. – Беременность. Постоянно раздражает то один запах, то другой. Мутит. Это нормально? – Так ты ещё беременна? – спрашивает женщина. Китнисс опускает глаза. Почему-то ей стыдно. Обидно, что Сэй думала, что она может избавиться от ребёнка. – Да.       Во взгляде Сэй читается задумчивость, печаль. Она сжимает одну руку в другой, кажется, принимая какое-то решение. Молчание затягивается, и Китнисс чувствует себя неловко: – Да, – повторяет она с вызовом. Если Сэй собирается её осуждать, пусть лучше выскажет всё сразу. – Иногда ты напоминаешь мне дочь.       Китнисс пытается вспомнить, слышала ли она что-нибудь о детях Сэй. Внучку – хрупкую, забитую девочку, живущую в своём мире – она знает хорошо. Правда, уже давно её не видела. – А где твоя внучка? Мне нравилось, когда она приходила. – Нечего ей здесь делать, – Сэй перекидывает полотенце через руку. – Вы с моей дочкой похожи упрямством. Она никогда не подчинялась правилам. Помню, недели не прошло после свадьбы, как сбежала из дома. Пришла ко мне и давай жаловаться на мужа. Говорила, что он одежду оставляет, где попало, едой недоволен, бурчит постоянно. Со временем смирилась. Прожила с ним много лет и всё равно бунтовала. У них всё не было детей. Уже думала, что никогда не стану бабушкой, – махнув рукой, Сэй замолкает, на её лице отражается боль прошлого. – И вдруг пришла вся в слезах, сказала, что беременна.       Китнисс совсем не по душе такое сравнение, но язык не поворачивается перебить женщину, которая всегда так мало говорила о себе. Настолько мало, что Китнисс даже не знала, что у неё есть дочь. – Дочка никогда никого не слушала, – Сей покачивает головой и закрывает глаза. – Сколько я просила её не рисковать, не бегать в лес, а она всё никак не унималась. С каждым годом становилось всё хуже. Я умоляла её перестать, посидеть дома, хотя бы во время беременности, но нет, – голос женщины срывается от накопившегося отчаяния. – Наверное, этого упрямства муж и не мог вынести. Давно у них всё не ладилось, а от беременности дочка стала ещё раздражительнее, злее. Огрызалась. Потом, когда родилась девочка, врачи так и сказали: ребёнок недоношен, будут проблемы. Я-то не боялась. Мало ли этих проблем в жизни? А вот дочка всё никак не могла успокоиться. Кричала, что все наши беды из-за правительства. Я сдерживала её, как могла, но разве уследишь?       Неприятное чувство растёт внутри Китнисс. Почему-то ей кажется, что такая история не может кончиться хорошо. В глазах Сэй уже стоят слёзы. – Потом муж не выдержал. Прибежала она ко мне вся в слезах и с дочкой на руках, говорит, устал он от её криков и ушёл. Хотела вернуть. Бросила на меня внучку, а сама пошла мужа разыскивать. Нашла в одной пивнушке, так он какую-то девку обхаживал, – зло говорит Сэй, не отрывая взгляд от своих рук. Горькая обида сквозит в голосе. – Больше его не видела. Заперлась у себя, даже к дочке не подходила. Говорила: «Зачем мне такая больная?» Словно забыла, что это её ребёнок. Всё бегала ночами по улицам, новых знакомых завела. Уходила утром в лес, а возвращалась вся грязная и в листве. Однажды просто ушла и всё. Исчезла. Я уж её искала-искала. По всему городу, да что толку? Знала ведь, что в лес ушла, а туда мне было не пробраться. Тем более с внучкой на руках. Вот и осталась. Все глаза проплакала, – женщина вытирает скатившуюся по щеке слезу.       Китнисс всё молчит, уже не понимает, к чему была эта история. Разве она похожа на эту девушку? Она бы не бросила ребёнка. Семья – это главное, особенно теперь, когда от неё почти ничего не осталось. – Она так и не вернулась? – спрашивает Китнисс, только чтобы убедиться. Но всё понятно и без слов. Долго в лесу не выжить, даже если знаешь его с детства. Да мало ли, что вообще могло произойти. – Нет. Не вернулась. Только когда на Дистрикт посыпались бомбы, и мы оказались в Тринадцатом, я вдруг осмотрелась вокруг. И вижу: она стоит. Изменилась, конечно. Почти пятнадцать лет как не виделись. Но всё такая же упрямая. Я, понятно, познакомила её с дочкой. Обе пугались друг друга первое время, но потом привыкли. Вскоре начались все эти собрания, я тоже ходила, уж не знаю зачем, когда лучше бы с внучкой посидела. Дочка всё больше к девочке привязывалась. Приходила по вечерам и сидела с нами. Казалось, Тринадцатый совсем её не изменил.       Китнисс пытается представить себе тихие семейные вечера в Тринадцатом, но не может. Слишком уж сухим, безобразно чистым казалось это государство. Словно там не было места любви. – Просила её не лезть в самую гущу, поберечь себя ради дочки. Казалось, подействовало. Уж очень она к девочке привязалась. Да и внучка тоже с ней спокойнее была, счастливее. Да только разве она когда-нибудь слушала? Тряслась вся за победу, поехала в Капитолий.       Китнисс бьёт дрожь. В той войне многие погибли. Сколько было отрядов повстанцев? Сколько таких судеб? Хорошо, что старого Капитолия больше нет. Её ребёнку ничего не будет угрожать. И она не бросит. Будет рядом, что бы ни было. Сможет одна сражаться против всего мира, если понадобится. Не в первый раз. – Мы в Тринадцатом остались. А тут сообщают. Нет её больше. Думала, умру. Так больно было, – Сэй тяжело вздыхает. – Только малышка ничего не понимала - всё спрашивала, когда мама придёт. До сих пор иногда вспоминает. И хорошо, что она всё видит совсем иначе. Не так больно.       Сэй подходит к тёмным выжженным следам на полу - отметинам от пожара. Языки мёртвого огня тянутся к столу, подбираются к шторам. – Ничего не говорили сначала. Думала, взрыв какой. Или огонь. Мало ли, что на войне бывает. На бомбы мы нагляделись. Только потом сказали, так я и не поверила сначала. Шептались, – Сэй поворачивается к Китнисс, теребящей край рубашки. – Говорили, Сойка мою Альму убила. Стрелой.       Ужас сжимает Китнисс цепкой клешнёй. На глаза наворачиваются слёзы. Хочется закричать, что она спасала Панем, что не дала родиться новому тирану, что она не жалеет, что Койн заслужила. Но разве хочет Сэй это услышать? Ей всё равно. Она потеряла дочь. Не диктатора, а ребёнка. Китнисс страшно. Женщина перед ней совсем старая, хилая, но смотреть в её глаза даже хуже, чем тогда, в Одиннадцатом, увидеть семью Руты. Она виновата, что Сэй потеряла дочь. Не потому, что не смогла спасти, а потому, что убила. И самое страшное – она не чувствует раскаяния. Только сочувствие горю этой женщины. Китнисс не знает, что сказать. Нужны ли слова, когда единственное, что успокоит – месть?       Сквозняк тянется от двери к окну, пробирая Китнисс насквозь. Шорохи, хлопок – все звуки уходят на второй план, кажется, что в ушах вата, или она снова оказалась рядом со взрывом. – Мне жаль, что Пит тогда пострадал. Он хороший парень, – Сэй задумчиво разглядывает следы огня на полу. – Так этот пожар – поджог, – наконец, доходит до Китнисс.       Сэй пожимает плечами: – А что ещё я могла сделать? В мои-то годы. Не думала, что Пит может быть в доме.       Пожар, начавшийся так внезапно, в котором Пит винил себя, и правда не случайность. Акт мести. Единственное возмездие, доступное старой женщине. Ещё пару месяцев назад, погрязнув в апатии, Китнисс согласилась бы умереть. Она почти жаждала этого. Это бы принесло облегчение несчастной матери. Но теперь ей есть, ради кого жить. К горлу подползает страх, сжимается тугим комком. Наверное, это отражается у Китнисс на лице, потому что Сэй говорит: – Тебе нечего бояться. Я никогда не отниму у ребёнка мать, – Сэй утирает кулаком скопившиеся слёзы. – Просто постарайся быть хорошей матерью.       Китнисс кивает и устало подходит к столу. Силы отхлынули, оставив её слабой. Она опускается на кривоногий стул и кладёт правую руку на стол. Рукав рубашки задрался, сквозь кожу проглядывают вены. Сэй молча проходит мимо неё и исчезает в коридоре. Её шаги очень громкие, отчётливые в тишине. Китнисс слышит дыхание у себя за спиной, оборачивается. Сзади стоит Пит. – Ты всё слышал? – она сидит прямо, повернувшись к нему спиной. – Многое, – Пит кладёт руки ей на плечи. – Китнисс, ты должна объяснить. – Что тут объяснять? – огрызается Китнисс. – Койн – дочка Сэй, и я убила её. А она подожгла мой дом. Ты не виноват.       Несколько секунд Пит молчит. – Я не об этом, – тяжело вздыхает он и сжимает её плечо. – То, что Сэй сказала в конце. Это правда? – Да, я беременна, но тебе не о чем беспокоиться. Я справлюсь сама. – Беспокоиться? Думаешь, это я чувствую? – его голос дрожит. – Откуда мне знать, что ты чувствуешь. Это моё решение. Я его не изменю. – Что? Как ты могла вообще подумать о таком? – Пит берёт её за руку, приглашая встать. – Посмотри на меня.       Его рука скользит от запястья вдоль по руке Китнисс. Голубые глаза вглядываются в её лицо, ища ответ. – Ты правда думаешь, что я не хочу этого ребёнка?       Она едва заметно кивает, на что Пит хмурится. – Хочешь знать, что я чувствую? – Пит серьёзен, кладёт руку ей на плечо. – Я счастлив. Можно? – Да, – серые глаза его разглядывают, а губы чуть приоткрыты. Поддавшись импульсу, Пит целует её, прижимает к себе. Плотно обхватывает её губы, жмурясь и быстро дыша. Китнисс позволяет. – Ты не этого ожидала, правда? – наконец, отпустив её, спрашивает Пит. Щёки покрываются лёгким румянцем, голубые глаза прячутся под светлыми ресницами, но рука продолжает поглаживать её спину. – Правда, – отвечает Китнисс. – Ты против? – Нет. – Тогда я рискну ещё раз, – шепчет Пит и целует её, на этот раз со всей страстью и нежностью. Ласкает её спину. Гладит волосы. Пьянеет от её сладких губ и робкого ответа. От ладошки, опустившейся на поясницу. Наконец, нехотя отпускает Китнисс, кладёт ладони ей на щёки и широко улыбается. – Ты даже не представляешь, насколько я счастлив. * Жаворонок. Верю, что фамилия Мелларк не зря включает в себя часть «lark», что значит «жаворонок, шутка, потеха, шалость, веселье». Таким образом, название пейринга, Everlark, можно понимать как «вечное веселье».