Не верь мне

      Распрямив загнувшийся уголок, Китнисс переворачивает страницу блокнота. Сшитая тетрадь лежит на коленях, девушка уже ничего не пишет – просто просматривает главы. О последних неделях сказано мало: у неё совсем не хватало времени на дневник, да и записывать было нечего. Закинув ноги на подлокотник кресла, Китнисс отдыхает и вспоминает об утренних событиях.       С подозрением посмотрев на запеканку, Пит и Китнисс решили позавтракать в пекарне. Зайдя в кухню, он, наконец, отпустил её руку и пошёл ставить чайник. Медные бока зализал огонь. Вода ещё не успела запыхтеть, как Пит начал вести новую игру. Делая вид, что ничего не произошло, он расхаживал по кухне, то замешивал тесто, то разговаривал с посетителями, то становился рядом и помогал ей. Стоило Китнисс начать закипать от раздражения, ворчать, отказываясь от помощи, как он отходил, брался за свои дела, только изредка подбадривая её улыбкой или комплиментом.       Китнисс улыбается, вспоминая самую забавную его уловку.       Миска с сахаром почти опустела - Китнисс высыпала в тесто последние кристаллики, собираясь сходить в кладовку за новой порцией, но Пит уже скрылся за дверью, послышался звон посуды, и через секунду он уже стоял рядом с ней. Белые песчинки забились о миску. Блестящий поток становился всё тоньше, вот уже сахар начал сыпаться струйкой, последние кристаллики упали вниз. Отбросив пустой пакет в сторону, Пит положил руку ей на талию и поцеловал, не спрашивая разрешения, не давая опомниться. Он гладил её по спине, плечу и, прежде чем освободить из объятий, легко коснулся ладонью живота. Китнисс даже не успела испугаться. Ничего не успела сделать, как Пит уже оказался на другом конце кухни. Кто-то полюбил риск.       Сидя на мягком кресле, она почти не чувствует усталости: кажется, даже накопившаяся за много недель слабость рассеивается. Хотя утро и вызывает у неё улыбку, воспоминания о том, как прошёл день, горчат.       Пит снова зашёл в кладовку, Китнисс с интересом посмотрела на закрытую дверь. Может, он снова хотел её поцеловать? Минуты тянулись безумно долго. Минуты? В ней росло волнение, переходящее в беспокойство. Где же он? Девушка решила проверить и замерла на пороге. Она глубоко вздохнула при виде Пита, развалившегося на полу. Опять уснул. Китнисс дождалась, пока он очнулся, а потом трусливо сбежала, пробормотав: «Я на охоту», но побрела к своему дому, подгоняемая нелепым страхом и растерянностью. Закрылась и впервые за долгое время позвонила матери. Ей нужно было развеять опасения или подтвердить их. Всего лишь короткий деловой разговор – Пит может не радоваться. Единственное, что ей было нужно – узнать врага в лицо.       Китнисс посматривает на часы, думает, вернулся ли Пит домой или задержался подольше, пересаживается на узкий подоконник. Вечер за окном сгущается, накрывает улицу тёмным пледом, где-то в траве среди одуванчиков стрекочут сверчки. Пита всё нет.       Китнисс слезает с подоконника и разминает онемевшие ноги. Собравшись с духом, она выходит из дома. Ключ поворачивается в замке, и девушку окутывает душный и пряный запах прихожей. Дом кажется пустым, но с улицы она видела, что в окне чердака мерцал свет. На стук никто не отозвался.       Она поднимается по ступенькам, перепрыгивая через одну. – Пит! Ты здесь? – зовёт она. – Да, – отзывается голос. – Привет, – открыв люк, он высовывает голову с чердака. – Нам нужно поговорить.       Его лицо мрачнеет. – Хорошо, сейчас спущусь, – Пит закрывает люк, и Китнисс успевает заметить, что его палец испачкан коричневой краской.       Спустившись вниз, она проходит в гостиную и садится на диван. Колени дрожат, правда, Китнисс не уверена, что ей есть чего бояться. Возможно, не сейчас – позже. Шаги стучат по лестнице, она встаёт и подходит к Питу, всматриваясь в его лицо. Глаза лихорадочно блестят, кожа бледная. Зрачки чуть расширены. Китнисс поднимает руку и аккуратно кладёт ему на лоб. Пит раздраженно вздрагивает, скидывает её руку, но прежде пальцы девушки успевают уловить холодок, которым веет от кожи. – Что ты делаешь? – он смотрит на неё возмущенно, но не успевает ничего добавить: теряется, когда тело начинает дрожать. Она видит, как трясётся его рука, шарящая в кармане. Не тот карман.       Потерянной секунды достаточно, чтобы Китнисс среагировала. Как только стекло вспыхивает искрами на свету, она вырывает бутылочку из его пальцев и бросает как можно дальше. Хлопок, и стекло разлетается льдинками, а на сизых обоях остаётся несколько синих капель. Взгляд Пита прикован к расплывающимся пятнам. – Что ты наделала, – он не пытается кричать, голос хриплый и тихий. – Беги, – в глазах боль. – Прячься, – Пит умоляет.       Китнисс не может шелохнуться от страха: его тело всё дрожит, она чувствует, что ещё секунда, и кошмары снова станут реальностью. – Тогда уйду я, – Пит разворачивается и спешит в сторону двери с каждым шагом всё быстрее. Её ужас отступает: зверь не разорвёт её на части, на шее не останется отметин зубов. Мысль пронзает голову: куда он?       Китнисс срывается с места и догоняет Пита бегом, врезается в спину, сжимает в кольце из рук. Новый страх сильнее остатков прошлого: что он сделает? Снотворного нет – как он собирается поступить? Опыт подсказывает, что Пит готов на любую глупость. Вырываясь, он пытается разжать её руки. – Отпусти, – рычит он, разворачивается в её объятии. – Дай уйти, иначе убью тебя. Отпусти! – Пит толкает её в бок, отчего Китнисс зажмуривается и упрямо сжимает его ещё сильнее. – Прости, – он больше не дёргается, – я не хотел. Больно? – Нет. Ты никуда не уйдёшь, – она открывает глаза, боясь встретиться с холодным взглядом переродка. – Это всё ещё я? – тихо спрашивает Пит, больше не пытаясь сопротивляться. – Да, – она облизывает пересохшие губы, не разжимает объятий, их лица совсем рядом.       Повисает молчание, нарушаемое лишь тиканьем часов и стрекотом сверчков за окном. – А теперь? – его тело больше не дрожит. – Ты. – Отпусти, я не убегу. – Ладно, – она убирает руки, продолжая смотреть на Пита с подозрением.       Вернувшись в комнату, он садится на коричневый диван, расшитый золотом, запускает пальцы в волосы, поставив локти на колени. – Я не могу верить. Не могу. Вдруг ты только видение, вдруг сейчас я ломаю твои кости, вдруг убиваю тебя! Откуда мне знать?! – Пит раскачивается, смотря в пол. – Не подходи. Зачем? Скажи мне, зачем ты не дала мне выпить снотворное? Я бы уснул и всё. – Пит, всё хорошо. Это ты. Я не могла поступить иначе. Я позвонила маме - она подтвердила: ты пил сироп слишком долго. Он убивает тебя, – Китнисс походит ближе, борясь со страхом. – И что? – Пит поднимает на неё глаза, взгляд кажется немного безумным. – Пусть. У тебя есть идея получше? – Не говори так, – Китнисс садится рядом, кладёт руку на его запястье. – У тебя был приступ? Почему это всё ещё ты? – Я не знаю.       Китнисс всматривается в его лицо: глаза закрыты, Пит хмурится - она молчит, понимая, что он пытается разобраться. Время течёт невыносимо медленно, вечер, сгустившись, рисует темнотой на окнах, девушка ждёт объяснений. Наконец, Пит открывает глаза. – Я ничего не чувствую. Не слышу его. Не могу найти ложные воспоминания за последние дни. Ничего. – Это хорошо? – неуверенно спрашивает Китнисс. – Наверное. Если подумать, приступы в последнее время не такие, как раньше. Словно щекотка. Меня будто тянет выпить снотворное. – Это зависимость, Пит, – кивает Китнисс. – Ломка. Тебе нельзя больше его пить. Что, если переродка больше нет? – спрашивает она с надеждой. – Похоже на то, – Пит поворачивается к ней и слегка улыбается. – Но как? Почему? – Может… – он отводит взгляд и нервно сглатывает, – он полюбил тебя, – говорит Пит тихо, – тоже, – добавляет еле слышно.       Китнисс качает головой, хотя в душе и разливается непрошеная радость: – Нет. Не говори глупостей. Это невозможно. Придумай что-то пооригинальнее. – Ладно, если тебе не нравится, - пожимает плечами Пит. - Знаешь, когда теряешь контроль над собственным телом, чувства очень странные. Как будто тебе легче, чем обычно. Видишь, что происходит, точнее, то, что сам себе придумываешь, но все действия немного медленные, а слова иногда глухие, будто в ушах вата. И это всего от одного потерянного дня, а он не возвращался в тело уже несколько недель. – Думаешь, он улетел? – недоверчиво спрашивает Китнисс. – Улетел, – Пит не может подавить смешок. – Возможно. По крайней мере, ослаб. Потерялся в собственных выдумках. – Ложные воспоминания… они как сны? – Скорее, как ожившие желания. Додумываешь всё в свою пользу, пока не понимаешь, что это нереально. – И ты тоже додумывал? Каждый раз? – к щекам приливает кровь, Китнисс чувствует, как краснеет в ответ на его кивок. Как бы она хотела, чтобы воображение помогло ей, прикрыло тяжелые воспоминания ложью, спрятало уродливую правду. – Тогда поверь в них.       Она встаёт с дивана, отходит к стене, чтобы спрятать пылающие щёки, смотрит вниз, на крошечные брызги, въевшиеся в сизые обои. – У тебя же есть эти воспоминания. Поверь в них, – просит она, мечтая, чтобы и ей было, во что верить. Картинки прошлого слишком яркие, слишком чёткие, лучше бы расплывались, лучше бы путались. Даже слова забыть не получается, ведь в её ушах ваты не было. – Я не должен забывать правду. Так нельзя. – Забудь, если только сможешь.       Пит подходит сзади и прикасается губами к волосам, обнимая за плечи. Пальцы касаются так мягко, что она почти забывает, что они могут оставлять синяки. Почти. – Мама сказала, как только ты перестанешь принимать сироп, будет трудно. Может, судороги, жар или озноб, боль в мышцах, рвота. Иногда потеря сознания. Не отходи от меня далеко. – Ничего страшного. Не волнуйся, это мелочи, – голос у самого уха невыносимо щекочет, согревает и убаюкивает - она откидывает голову назад, на его плечо. – Хочешь спать? – Немного. – Тогда пойдём. Останешься у меня? – Пит берёт её за руку.       Она кивает: – Вдруг появятся первые симптомы.       Поднявшись по лестнице, они заходят в спальню, готовятся ко сну. Одеяло окутывает Китнисс тёплым облаком, трётся о кожу, когда Пит ложится рядом и тоже накрывается им. Сверчки стихли, или их пения не слышно на втором этаже. Китнисс закрывает глаза, хотя спать не хочется.       Она лежит неподвижно несколько часов, прислушиваясь к шуршанию сбоку. Пит ворочается, иногда покашливает. Тоже не спит. Наконец, дремота побеждает, и Китнисс отключается от тихих звуков ночи.       Проснувшись, она открывает глаза и садится на кровати. Душное одеяло окутало её двойным слоем, Китнисс поворачивает голову: Пит не спит, смотрит на неё, сжав губы. – Кошмар? – спрашивает он, приподнимаясь. – Извини, я не заметил. – Нет. Просто проснулась, – глаза привыкают к темноте. Свет луны рисует на кровати бледный силуэт окна. По лбу Пита ползёт капелька пота. – Как ты? Что-то болит? – Всё нормально. Жарко. – Да, немного, – ёрзая, она подвигается ближе к изголовью кровати и кладёт руку ему на лоб. Кожа горит. – Слушай, Пит. Тебе не обязательно терпеть. Завтра купим в аптеке что-нибудь послабее. Мама сказала, что можно перейти сначала на что-нибудь попроще, чтобы сбить ломку. Потерпи до утра, ладно? – Не надо, – он смотрит на неё серьёзно, касается руки. – Надо разделаться с этой дрянью раз и навсегда. Не бойся, я справлюсь. – Конечно. Только не упрямься - говори, если будет тяжело, что-нибудь придумаем, – Китнисс устраивается поудобнее, чтобы продолжить прерванный сон.       Пит тоже кладёт голову на подушку, ложась на спину. – Скажи, ты здесь только потому, что мне плохо? – Нет, – она смотрит на Пита с удивлением, не понимая, к чему такие вопросы. – Даже после всего, что я сделал, ты всё равно… – слова даются ему с трудом, – любишь меня, правда или ложь?       Язык заплетается, а руки дрожат, выдавая её слабость, но Китнисс удаётся пролепетать: – Правда.       Пит обнимает её за плечи, притягивая к себе. От его тела веет спокойствием и теплом. Нежный поцелуй скрепляет робкое слово. Он улыбается и шепчет: – Я тебя люблю. Теперь у нас всё будет хорошо, – Китнисс чувствует, что так просто произнесенное «у нас» может исцелять. Когда-нибудь она соберётся с духом и подарит ему это лекарство, а пока сил хватает только на то, чтобы прижаться к Питу ещё крепче и уснуть. И поверить.