Не верь мне

      Огонь, танцующий на почерневшем дереве, припадает к углям, тихо угасая. Медленно ступая по ковру, Китнисс подходит к поленнице и садится на корточки. Её веки припухли от слёз. – Держи! – она подкладывает дрова в огонь. – Глупо, конечно, но сегодня ты не имеешь права гаснуть, – девушка устало трёт покрасневшие глаза и садится на пол, прислоняясь к дивану.       Вечер клонится к закату – липкий день, проведённый у камина, подходит к концу. Голос Китнисс охрип от тысяч сбивчивых слов.       Принято рассказывать сны на воду, чтобы та унесла кошмары подальше, не дала им сбыться, но ей никогда не удавалось довериться стихии. Вода часто сметала жизни, так зачем же ей проявлять милосердие? Огонь ещё хуже. – Папа говорил мне, что день, проведенный наедине с тобой, был волшебным, – Китнисс смотрит на языки пламени, вновь разрастающиеся на свежем дереве. – Он рассказал о своих страхах, и ты сжёг все плохие воспоминания, не оставил сомнений. Папа твёрдо знал, что готов принести обет, – она вздыхает.       Китнисс отводит в сторону глаза, полные слёз. Сначала она старалась держаться: спокойно рассказывала о детстве, веря в очищающую силу древнего ритуала. Стоило дойти до смерти отца, как только-только окрепший голос сорвался и захрипел. Полились первые слёзы.       Говоря о хлебе Пита, об охоте с Гейлом, она ещё пыталась улыбаться, но после Жатвы история превратилась в сплошной кошмар. Пришлось рассказать о поцелуях с Гейлом, и то, что раньше казалось ей чем-то естественным, в новом свете выглядело предательством. Сухие факты, за которыми когда-то стояло так много чувств, потеряли смысл. Остался только скупой подсчет поцелуев и клятв. То с Питом, то с Гейлом.       Преодолевая себя, Китнисс говорила об Играх, о революции, о войне. Казалось, с каждой новой жертвой пламя разгоралось всё сильнее. Смерти мелькали в искрах огня. Её тошнило от слёз, слова жглись на языке, и кошмар никак не заканчивался, но Китнисс продолжала ритуал ради Пита. Говорят, огонь не терпит лжи и лишает счастья каждого, кто не был с ним честен.       Она выдержала рассказ о смерти друзей, союзников, о боли, о пытках Пита, о том, как он душил её в Тринадцатом, но Прим стала последней каплей. Каплей в сияющем море огня. Пламя камина запылало, закрутилось перед глазами вихрем, словно разорвавшиеся бомбы. Искры наполнили воздух, как осколки серебряных парашютов. Убежав, Китнисс забилась в угол и закрыла лицо руками.       Казалось, огонь обступил её со всех сторон, прижал рыжими лапами к стене, нашёптывая имя её сестры. Рваным голосом Китнисс заговорила снова, только чтобы перекрыть боль потери собственными страданиями. Она рассказала о переродке: жаловалась, ругалась, снова плакала, в душе радуясь, что на этот раз было, кого винить. Девушка прислушалась и, наконец, открыла глаза. Казалось, огонь отступил и больше не высушивал слёзы своим жаром. Она выглянула из-за дивана и подошла к камину, чтобы подложить дров. Нельзя дать свадебному пламени потухнуть.       История её жизни закончилась, и Китнисс вернулась к камину, чтобы сделать самое важное: принять решение. Глубокие тени уже легли на землю, и до семи осталось совсем чуть-чуть. – Почему-то мне казалось, что в конце ты должен заговорить, – Китнисс смотрит на повеселевшее пламя, пляшущее над поленом. – Разве не в этом смысл? Я рассказала тебе всё, а решение всё равно принимать мне. Да или нет?       Огонь молчит. – Ты бесполезен, – она кладёт ладонь на лоб, снимая жар холодными пальцами. – Ладно… И как вообще принимают такие решения? Наверное, надо спросить, люблю ли я его?       Огонь одобрительно потрескивает. – Да, – отвечает себе Китнисс. – Только это ничего не решает: нам ведь не нужно жениться. Мы и так живём вместе, работаем вместе. Я всегда рядом. Разве что-то изменится?       Неприятная мысль заползает в голову, подсказывая ответ на вопрос. Руки девушки начинают трястись. – Я не смогу, – признаётся она пламени. – Я боюсь. Каждый раз, когда Пит прикасается ко мне, мне страшно. Приятно, но так страшно. Мне сложно довериться ему. Если стану его женой, мне придётся быть с ним. Как?       Китнисс прячет лицо в ладонях, скрывая от огня новые слёзы. – И мой ребёнок. Знаю, у него должен быть отец, но ведь совсем не обязательно для этого становиться семьёй. Какая из нас семья? – она грустно качает головой. – Мы просто не можем ей быть. Я не могу.       Пламя возмущённо трепещет. Такие отговорки огонь слышит часто. – Так хочется убежать! Не только сейчас, а вообще. Я бы так и сделала, но… – она подергивает плечами, – я не могу с ним так поступить. Не хочу. Пит никогда не простит, если я откажу, – Китнисс задумчиво рисует пальцем узоры на своей ладони. – Или простит. Пит всегда прощает. Я себе не прощу.       Огонь дожёвывает поленья, опять затихая, но Китнисс не торопится подбрасывать ему новую пищу. Осталось совсем чуть-чуть, ведь она сказала всё, что хранила на сердце. – Я была достаточно честной?       Девушка вглядывается в языки пламени, ища ответ. Все в Дистрикте знают, что с огнём шутить нельзя: он может дать счастье или отнять его, если история не придётся ему по душе. Если он почувствует ложь. – Пожалуй, всё, – она вздыхает. – На этом моя история заканчивается.       Китнисс встаёт с пола и тушит огонь - остаются только тлеющие угольки. Открыв окно, она впускает в комнату свежий воздух. По её лицу пробегает тень сомнения. Прежде чем выйти, девушка оборачивается через плечо и тихо спрашивает: – Тогда почему моим родителям выпало так мало счастья? Папа говорил, что был честен, – не ожидая ответа, она выходит из гостиной, оставляя за спиной потухший камин.       Угольки рыжеют в сумерках. Зола дышит. – Да, Китнисс, – шепчет дымок, – твой отец говорил правду. А вот мать… ничего не сказала про Мелларка. – Ты умнее, – добавляет затухающая искорка. – Ничего не скрыла о Гейле.

***

      Вечерняя дымка спускается на погрустневшую улицу, и Пит устало улыбается, сидя перед камином. – Неплохая история вышла, да? Спорим, тебе не часто такие рассказывают. А сегодня целых две, – он бросает взгляд на окно, за которым выцветает в сумерках дом Китнисс.       Упитанный огонь лениво полизывает дрова. – Хочешь знать, почему я сделал ей предложение? Проще некуда. Я люблю её. Она моя. Можешь смеяться, но это так. Только моя, – он прислушивается к глухому потрескиванию пламени. – Я думал так и раньше. С самого начала, но теперь, после всего, что мы пережили, это очевидно. Когда она рядом, я могу забыть о пытках, обо всём… и при этом помнить. Помнить друзей, семью. То, что дорого. Я всегда её пойму, всегда выслушаю.       Пит взъерошивает волосы, переводя дух. Беспокойство сбило дыхание: чувствует ли Китнисс то, что для него так очевидно? – Наверное, я поспешил, – признаётся он, прикрывая глаза, слезящиеся от дыма. – Надо было дать ей больше времени, – Пит качает головой. – Я вижу, как Китнисс вздрагивает от моих прикосновений. Я не слепой.       Протянув руку, он греет пальцы в лучах камина. – Но я не мог удержаться. Не мог не предложить ей стать моей женой. Просыпался каждое утро и видел её рядом, на кровати. Словно мы уже семья. Или мне просто хотелось в это верить, – он закрывает глаза. – У неё будет ребёнок… у нас, – Пит пробует новое слово на вкус. – Я был уверен, что она откажет, но всё равно рискнул.       Языки пламени, шурша, обугливают поленья. – Конечно, Китнисс может передумать, – говорит Пит задумчиво. – У нас столько страхов, – он замолкает, собираясь с мыслями. – Я не хочу ей лгать, но есть вещи, о которых я не смогу рассказать: о темницах Капитолия, о её отце. Теперь об этом знаешь только ты.       Огонь заговорщицки подмигивает облачком искр. – Китнисс видела худшее, что есть во мне. Я принёс ей столько боли, – Пит наклоняется ближе к пламени, рыжие отблески озаряют его лицо. – Ты же умеешь хранить тайны?       Лицо окатывают волны жара, но он придвигается ближе и говорит совсем тихо: – Я признался Китнисс, что переродок, который живет, – Пит запинается, – то есть жил внутри меня, это тоже я сам. Не создание Капитолия, а всё самое тёмное, что когда-либо было в моей душе. Только она не знает, что я уже встречал его раньше. Был им.       Отодвинувшись от огня, Пит облокачивается на диван. Языки пламени, объятые порывом воздуха, следуют за ним, наклоняются к кованой решётке, чтобы услышать продолжение. – Когда узнал, что на арене Китнисс притворялась, когда понял, что она всё делала ради Игр, я долго не мог простить. Конечно, я бы не причинил ей вреда, но я помню вкус любви, смешанной с ненавистью. Я помню, как не мог её простить, и потому мне страшно.       Он потирает пальцами виски – голова начинает болеть. – Думаю, любовью можно ранить, причём очень сильно. Стоит Китнисс поцеловать меня, как внутри растёт желание. Я боюсь. Не знаю, что будет, если освободить его. Может, я никогда не смогу сделать её счастливой.       Пит открывает глаза и серьёзно смотрит на огонь. – В любом случае, я слишком люблю её, чтобы не попытаться, – он грустно улыбается. – Думаю, на этом всё. У меня одно желание: пусть она придёт. Пусть не сегодня – когда-нибудь. Я буду ждать столько, сколько нужно: ты же знаешь, что я умею, но у меня нет вечности. Всего одна жизнь.       Пит бросает быстрый взгляд на часы: стрелка начала свой путь к семи. – Я был честен. Не наказывай нас больше. Если это правда, если ты умеешь влиять на судьбы, помоги нам. Если Китнисс всё-таки придёт, пусть наш брак будет счастливее, чем у моих родителей. Это не должно стать проклятием.       Потушив огонь, Пит уходит, не заметив, как дым тонкой струйкой поднимается над золой, нашёптывая слова воздуху: «Это не проклятие, Пит. Просто твои родители не сказали мне ни слова».       Вечерний воздух прохладен и пахнет гарью. Пит не оглядываясь спешит в пекарню. Ещё слишком рано, чтобы смотреть по сторонам. Почти половина седьмого. Отперев дверь, он проходит внутрь и садится за стол. Не сводит глаз с часов над дверью. Стрелка ползёт невыносимо медленно. К горлу подступил комок горечи, он рассеянно потирает озябшие пальцы. Обычно тёплые руки похолодели.       Стрелка не успевает пробежать и десяти минут, как дверь всхлипывает, впуская в пекарню порыв ветра. Пит чувствует, как по полу пробегает сквозняк. На пороге появляется Китнисс в воздушном платье до колен. Распущенные волосы падают на плечи. Все сомнения рушатся, осыпаясь на лёгкие тонким слоем пыльного щебня, или почему ещё ему так сложно дышать? – Ты пришла, – говорит Пит, вставая со стула. Подойдя ближе, он осторожно касается её плеча. – Ты тоже, – отвечает она, опустив глаза. – Ты такая красивая, – он кладёт правую руку ей на талию и притягивает к себе. Пальцы скользят по бледно-алой ткани лёгкого платья. Пит улыбается, вдыхая тёплый аромат её волос, потому что знает, что на этот раз её нежный образ не для Капитолия – он для него. Прим. автора: Намёк о том, что Пит не может рассказать Китнисс о некой тайне о её отце, здесь не просто так. Будет спин-офф.