Моё чудовище

Уже на пятый день совместного пребывания в загородном доме Майкрофта, Джон начал понимать, что с его очередным заданием что-то не так. Его подопечный, полностью придерживаясь своего невысказанного обещания не создавать конфликтов, действительно их не создавал. И в «окоп» Джона не лез. Совершенно… Но и из своего окопа вылезать тоже отказывался. Упрямо, наотрез, окончательно. Все попытки Джона его спровоцировать на ответную реакцию он игнорировал. Вежливо, тактично, без грубостей и агрессии. Он просто не обращал на него внимания, будто Джон был предметом домашней мебели или грызуном в стеклянной банке, на худой конец. Собирая по дому клочья, когда-то бывшие одеждой очень дорогих дизайнерских брендов, Джон хмурился и пытался представить, о чем таком важном умолчал Майкрофт, и почему Джон теперь должен ломать себе голову, пытаясь адаптировать младшего брата своего работодателя, который, по-видимому, совершенно в этом не нуждался. Первым секретом этой китайской шкатулки оказалось то, что переходить в животную форму Шерлок мог не раз в месяц, и даже не раз в неделю, а произвольно… Когда и как долго хотел. Сметая щеткой темную шерсть с мягкого ковра в гостиной в четвертый раз за неделю, Джон почувствовал, что зародившееся подозрение о причинах того, почему Шерлок не просто предоставлен себе в своем нежелании вливаться в общество, имело свои основания. Возможно, кто-то намеренно прятал его необычные способности от широкого круга лиц, чтобы не привлекать внимания на такой прорыв в физиологии. И если предположить, что все это началось в его раннем детстве, то единственным, кто мог претендовать на эту роль, был его отец, Александр Джозеф Холмс. Джон уже прочитал все, что нашел о нем в огромной фамильной библиотеке и в сети интернета, которую ему пришлось прочесать буквально частым гребнем, чтобы собрать те немногие, скудные крупицы информации. Александр Д. Холмс был крупным ученым в сфере химии и биологии, работавшим в закрытой для общественности лаборатории Баскервиль где-то в графстве Девоншир. И по тому, что никаких внятных сведений о характере его исследований, упоминаний его научных работ нигде не было и следа, Джон сделал вывод, что мистер Холмс-старший работал на правительство… Острый ум… идеальная память… невероятные физические возможности… внешность… хмм… да, внешность… Это вообще была отдельная тема для размышлений. Джон видел портрет отца двух братьев, висевший над камином в кабинете… Нет, у твинов внешность разумеется несла черты основного носителя. Возможно, не так ярко выражено, но все же. И, как правило, у них было не принято говорить «родители», а упоминать только одного отца… В общем, Майкрофт был более Холмс, чем его младший брат. Разумеется, для них обоих был общим высокий рост, гордая осанка и одинаковая посадка головы… Они одинаково вздергивали в удивлении правую бровь, но это вряд ли можно было назвать фамильной чертой, скорее общей привычкой к зеркальному копированию поведения старших… А вот дальше начинались различия. Одинаково тонкие пальцы рук, у Шерлока были длиннее, изящнее, а тонкую, мраморно гладкую кожу запястий прорисовывали, словно голубоватые ручьи, нежные венки… Огромная пропасть пролегла в цвете и разрезе глаз… в форме носа и…, о боже, в форме губ… Джон поймал себя на мысли что облизывает свои при одном этом воспоминании… И вообще, Джон был зол. Он злился на себя, на Майкрофта и, совершенно непрофессионально, на Шерлока… К концу третьей недели Джон окончательно понял, что им пора поговорить… … Ничего не происходило. Двое сосуществовали в одном пространстве, как две параллельные вселенные. Шерлоку нравилось проводить время возле камина в гостиной, и Джон составлял ему в этом компанию. Ну, в том смысле, в каком может составить компанию кресло или кофейный столик. Присутствовал. Иногда ему удавалось обратить на себя внимание, и тогда он мог считать, что день прошел не зря. Шерлок пил кофе литрами. Именно поэтому Джон каждый вечер тщательно и неустанно заваривал для него исключительный по аромату и вкусу свежий чай. И когда четвертая за вечер чашка летела в стену, Джон терпеливо откладывал газету, поднимался и шел за совком и щеткой. И ставил на стол пятую чашку… Когда наутро все в той же гостиной он обнаружил эту чашку с давно остывшим напитком, но совершенно целую, Джон почувствовал, как улыбается… Они почти не разговаривали, кроме тех случаев, когда Джон интересовался, что бы Шерлок хотел на ужин. И всякий раз тот неизменно говорил «мясо». И это была вторая болевая точка. Шерлок терпеть не мог приготовленной пищи. Была ли она жареной, вареной или тушеной, не имело значения. Про овощи речи вообще не шло. Когда Джон впервые увидел, как тот впивается своими белыми человеческими зубами в мягкую, сочную, кровоточащую плоть, его крупно передернуло. Он знал, что многие твины время от времени употребляют в пищу сырое мясо, будучи в фазе, но ему не доводилось видеть, чтобы это делали так… Разумеется, в кулинарных предпочтениях даже простых людей, синглов, присутствовало сыроедение, но… Шерлок делал это намеренно, демонстративно. Джон пытался с этим бороться. Он избавился от запасов мяса в их холодильнике и старался готовить его сразу же после доставки из магазина. Причем умудрялся приготовить так, что умопомрачительный аромат жареного бифштекса мгновенно заполнял собой дом, словно дикие полчища гуннов Европу, а в животе начинало жалобно урчать. Не помогло. Не найдя для себя ничего съедобного, Шерлок угрюмо сверкал голодными и от того еще более яркими глазищами, хлопал дверью спальни, после чего Джон мог быть совершенно уверен, что к утру ему снова придется собирать шерсть и растерзанную одежду по всему дому, равно как и отмывать пол в прихожей от отпечатков грязных лап… Его бешеный, упрямый зверь уходил охотиться на всю ночь в парк. И почти каждый раз, Джон сидел на ступеньках дома, устало вглядываясь в темноту, курил одну сигарету за другой и ждал. Его не смущало, что он ни разу так и не дождался его возвращения. Джон был совершенно уверен, что Шерлок, невидимый и неслышный в сгустившихся сумерках, наблюдал за ним. И это был еще один крошечный шаг… Шерлоку было не все равно… А еще Джон не любил дождь. После Афганистана сырая лондонская погода навсегда для него стала синонимом болезни и слабости. Джон не пытался анализировать, было ли это вызвано чисто психологической травмой, или в этом была какая-то реальная причина… Когда шел дождь, он мерз, причем так, что не спасала никакая теплая одежда, даже вода в душе не казалась ему достаточно горяча, хотя его кожа уже и становилась багровой от прилива крови и от нее начинал исходить влажный пар… Не помогал любимый им чай и камин… Во всем теле поселялась мучительная ломота, травмированные когда-то кости ныли, безумно хотелось начать срывать на ком-нибудь внезапно испортившееся настроение… Наверное, со стороны это было заметно, хотя Джон изо всех сил себя одергивал и старался держать себя в руках. Но это очень сложно, когда бок о бок с тобой присутствует живой сканнер. И не важно, что его поза за последние два часа не переменилась и на сантиметр, а глаза все так же непрерывно перебегают от одной строчки в старой книге к другой… Джон чувствовал, стоит ему на миг утратить зрительный контакт с этой неподвижной фигурой, острый, внимательный и заинтересованный его состоянием взгляд уже скользит по его телу, отмечая изменения дыхания, скрытые жесты, усилившееся напряжение плеч, участившееся покусывание губ… И Джон физически чувствовал это ментальное прикосновение к своей коже. Потому что от каждого из них по ней пробегали электрические дорожки. И он пугался от догадок об их конечном пункте назначения. А еще Джон знал, что Шерлок, наоборот, очень любил дождь. Он вообще любил воду в любом виде. Он мог часы проводить в ванной, оглашая весь этаж довольным фырканьем, шумной возней и даже несдержанными воплями, когда включал режим контрастного душа… Джон просидел всю ночь на деревянной скамейке под старой липой. Было относительно тепло. Но тяжелые капли гулко барабанили по глянцевитой листве, собирались в частые струйки и размеренно стекали вниз, дополняя равномерный шелест падающей с черного, беззвездного неба воды. Где-то сонно и недовольно бормотала невидимая птица. Шумно захлопав крыльями, она вдруг сорвалась с ветки, вызвав своим резким взлетом еще один водопад, и отбыла в неизвестном направлении, хриплыми протяжными криками жалуясь кому-то на погоду… Джон был с ней солидарен. И будь у него крылья, наверняка составил бы ей компанию… Может быть… Он вымок до нитки и замерз до синих ногтей. Шерлоку повезло, что у него толстая, густая шкура… Сейчас набегается по мокрой упругой, душистой от ночного дождя траве, разгонит в венах горячую, полную безумных желаний кровь, и потом, яростно отряхнувшись, вернется в дом, привычно перемазав грязью все исторические ковры, уляжется возле камина и будет дремать, пока последняя капелька на его черном подшерстке не испарится, согретая добрым теплом горящих веселыми язычками пламени потрескивающих поленьев. Утром в столовой Джон шмыгал покрасневшим носом, и Шерлоку хватило одного встревоженного взгляда, чтобы сделать выводы и поставить жирную галку где-то в своем мысленном списке решений… … Язвительность Шерлока никуда не делась. Особенно в дни, когда у него что-то не получалось… Особенно в дни, когда ему было нечем заняться… Особенно в дни, когда ему было скучно… Почти всегда… Основным для него занятием были биохимические эксперименты в обустроенной для него большой, забитой до отказа самым современным оборудованием, лаборатории. Джон бывал там чаще, чем этого хотелось его соседу, но реже, чем требовалось для того, чтобы вызвать этим его прямое возмущение. Правда, время от времени его присутствие в ней приветствовалось, когда объектом исследований являлся он сам. Шерлок знал, что Джон не будет спорить, и пользовался этим вовсю. Облепленный проводами и датчиками Джон безропотно топтал беговую дорожку, получал электроразряды, отдавал на анализ любую телесную жидкость, что у него требовали, и послушно рассказывал о своих субъективных ощущениях… А еще от его помощи никогда не отказывались после очередного провала опыта и очередного разгрома лаборатории, который за этим следовал. На следующий день Джон убирал все осколки и обломки, звонил в компанию и по списку, составленному естествоиспытателем еще в первый раз, заказывал все оборудование заново… … - Ты не думаешь, что это унизительно? - Игнорируя укоризненный взгляд, Шерлок подцепил край защитного воротника у Джона на шее одной фалангой указательного пальца. Сегодняшним утром они встретились в кухне. Джон с сомнением болтал в руке коробку со вчерашним молоком и по слабому плеску в ее недрах понял, что омлета у него сегодня не будет – ночью Шерлок снова совершил набег на холодильник. При этом неизменной жертвой было именно молоко. Шерлок уничтожал его, как личного врага… или назло Джону… - И что именно? – Джон спокойно позволил себя подтянуть, не выпуская из руки коробку. Ему пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы смотреть в глаза роскошной глубины… И почему ему это нравится?.. - Ошейник… - Шерлок непривычно близок, и Джон не знал, рад он этому или нет… Сознание разрывается и бьется в голове, как та, ночная птица с мокрыми, тяжелыми крыльями… и эти… эти губы, они тоже так близко… и говорит что-то… что-то… обидное? Джона ведь должно радовать, что Шерлок пытается его задеть… - Воротник, - ответили губы Джона, вернув взятое взаймы дыхание, - он защищает меня… - И от чего? – изумительно приподнятая бровь высказала искреннее удивление. Рука легла поверх прогнувшейся ткани, начавшей свое сопротивление. - Именно от этого… - сглотнул Джон и облизнул вмиг пересохшие губы… и что же Шерлок так старательно ищет на его лице… - Кто-то может захотеть сжать руку посильнее… - Кто-то может сделать и так… - ладонь скользнула чуть выше и два пальца, большой и указательный, сомкнулись на коже сразу под челюстью, стиснув горло до боли. Джон чувствовал, как его пустившийся вскачь пульс тяжело стучит в эти горячие пальцы. И опять он разрывался от желания отстраниться и наоборот, прижаться к ним сильнее. Примерно так, как его грудь коснулась холодного шелка домашнего халата, наброшенного на очевидно голое тело… - Чтобы это сделать… нужно захотеть… - прохрипел он и выдавил из легких последний воздух, - ты… хочешь? Коробка выскользнула из ослабевших пальцев, и в ту же секунду разжались пальцы и на гортани. Но что это было… там, в бриллиантовой глубине… за миг до того…