Способность к выживанию

Ему снился яркий красивый мир. Просторные улицы, блестящие автомобили, витрины магазинов, украшенные к Рождеству, пёстрые зонтики уличных кафе, фонтан с золотыми рыбками, которые весело плескались в прозрачной воде. Детская площадка в парке — корабль с алыми парусами, качели из покрышек, верёвочная лестница, яркая пластиковая горка. Пляж на берегу залива — белоснежный, солнечный… брызги прибоя долетают до брошенных на песке полотенец и подстилок. И — ни души. Ни на улицах, ни в парке, ни на пляже. Мир прекрасный, но мёртвый. И только они с Джаредом бредут по полосе прибоя, босиком, загребая холодную океанскую воду. Солёный ветер треплет волосы Джея, разлохмачивая их ещё больше, и он улыбается, сощурив глаза на солнце. Город принадлежит только им. Им двоим. Это совсем не страшно, а даже приятно — иметь в собственности целый маленький мир. Джаред останавливается, раскидывает руки, и Дженсену кажется, что он сейчас взлетит. Но тот медленно падает на спину, в чистую тёмную воду океана, и волны смыкаются над ним, как края большого одеяла. Дженсен видит лицо Джареда сквозь толщу воды — оно светится, у губ колышутся пузырьки воздуха, глаза открыты и в них — золото закатного солнца. А потом он медленно идёт ко дну, и Дженсен не может пошевельнуться. Только смотрит и понимает, что беззвучно плачет. Он проснулся рывком, содрогаясь от слёз, и поспешно вытер лицо тыльной стороной руки, хотя понимал, что Джаред всё равно не видит. Сквозь раздёрнутые занавески лился солнечный свет и сильно пахло морем — пляж начинался практически от ступенек крыльца маленькой виллы, каким-то чудом уцелевшей при ударе. Даже занавески остались, обветшавшие за двадцать лет, выцветшие, но такие… уютные. Правильные. Словно напоминание о той, бывшей жизни. Джаред сидел на краю кровати, лицом к окну, спиной к Дженсену. Солнечные блики играли на обнажённой коже, и это было так красиво, что Эклз, не задумываясь, провёл ладонью по широкой спине, очертил пальцем выпуклости мышц, скользнул вдоль позвоночника вниз. Джаред вздрогнул. — Щекотно, — глухим голосом проговорил он. — Прости, — Дженсен перекатился на бок, сел рядом. Джаред молча «смотрел» в окно, на бесконечную океанскую гладь, на белый песок, на ржавый остов корабля, вросший в отмель. Его глаза отливали тёмным золотом, радужки без зрачков были похожи на тусклые монетки. С того дня, как они выбрались из разрушенного взрывом убежища, прошёл месяц. Они провели его на этой маленькой вилле, и каждый день был похож на предыдущий — под равномерный рокот прибоя монотонно текли часы вынужденного безделья. Им больше не нужно было никуда идти. Пустой мир казался огромным заброшенным домом, из которого не было выхода, и они маялись, запертые в пространстве, сотканном из воды, солнца, воздуха и песка. Первое время они надеялись, что Джаред потерял зрение от сильного удара и всё восстановится, когда пройдёт сотрясение, но ничего не произошло. Джаред был здоров, силён, все повреждения, полученные им во время взрыва, прошли за рекордно короткое время, но зрение так и не вернулось. В первую ночь, когда они набрели на эту виллу, Дженсен лёг на пыльную кровать и притянул к себе Джареда. Они легли лицом друг к другу, и Дженсен аккуратно рассёк себе кожу в том месте, где шея переходит в плечо. Ему не было больно, не было страшно — он чувствовал лишь бесконечную усталость и почти болезненную нежность, когда Джаред прильнул губами к ране, высасывая кровь. Он придерживал лохматый затылок, глядя в черноту ночи за окном, Джей обнимал его, крепко прижимая к себе, и этом объятии воедино сплелись отчаяние, страх и безумная надежда. Когда всё закончилось, золото в глазах Дженсена медленно померкло, но радужки Джареда оставались всё такими же — бессмысленными, пустыми, тусклыми. Подождём, сказал тогда Дженсен. Слишком сильное повреждение. Нужно время. Они уснули, прижавшись друг к другу, овеваемые потоками стылого влажного воздуха из распахнутого окна, а утром Дженсен открыл глаза и увидел спящего носом в подушку Джареда. И его неудержимо потащило к нему, буквально впечатало в сонное расслабленное тело… Дженсен, задыхаясь, прижал к себе Джареда, переплёл руки, спутал ноги, потёрся бёдрами, чувствуя, как внутри медленно раскрывается кровавый цветок безумного вожделения, и прильнул к губам, с готовностью раскрывшимся ему навстречу. Он чувствовал каждый изгиб длинного горячего тела, прижатого к его спине. Ощущал тугую плоть, касающуюся его ягодиц. Вздрагивал от жадных поцелуев, которыми Джаред осыпал его плечи, слышал сбивчивый шёпот и не понимал ни слова, но, доверяя, отдавался с жадностью изголодавшегося зверя. И когда легкая боль прострелила шею, и горячие губы прижались к открывшейся ране, Дженсен почувствовал, как золотой, ослепительно яркий поток вливается в тело Джареда, окружаяя их обоих нестерпимым сиянием, даря самый яркий, самый чистый в мире экстаз. Он выгнулся, принимая в себя мужчину — в первый раз в жизни, совершенно не задумываясь над тем, правильно ли это… он слишком многое делал в последнее время, что вообще никак не укладывалось в рамки разумного, и из всех возможных «зол» это было самым приятным. Самым нужным. Им обоим. Они бродили по полосе прибоя, чаще — молча, но в этом молчании сквозила пронзительная нежность. Дженсен совершенно не представлял, что способен на такое; словно боль Джареда послужила катализатором взрыва абсолютно неведомых Эклзу чувств, которые в его прежнем мире ценились едва ли не меньше, чем патроны, вода и противогазы. Он не мог себе представить, что там — тогда — был бы способен вот так… с кем-нибудь… неважно, с мужчиной или с женщиной; только здесь, в этом диком, обезлюдевшем, потерянном мире всё случилось само собой — словно назло обстоятельствам. Или по велению их природы. Или ещё по какой-то неведомой причине. Дженсен не хотел вдаваться в размышления. Он просто брал Джареда за руку, садился рядом с ним на раскалённый песок и рассказывал. Про свою прежнюю жизнь, про Опоссума и Шелли, про Десяточку, про Дэннил, про то, какое яркое сегодня солнце, про цвет воды в волнах прилива, про ржавый каркас корабля, вросший в берег и напоминающий скелет огромного кита… Да, бывали мгновения, когда нельзя было молчать, и приходилось без умолку изливать на Джареда воспоминания вперемешку с неуклюжими описаниями окружающего мира, только чтобы тот не начинал вдруг задыхаться и зажимать ладонями, испачканными в песке, свои невидящие глаза. Дни походили один на другой — как две капли океанской воды. Они гуляли, молчали и говорили, купались в пронзительно ледяной воде, занимались любовью… на теле Дженсена прибавилось ран, которые быстро затягивались и так же легко открывались навстречу жадному рту Джареда. Но лечение всё чаще казалось Эклзу больше приятным, чем полезным, и это угнетало. Один раз он поделился осторожными предположениями с Джаредом, но тот пожал плечами: он не знал иного лекарства, он не чувствовал никаких положительных перемен, и ему, судя по всему, медленно становилось плевать на всё. Чтобы хоть как-то вывести его из тягостного состояния, Дженсен раскопал в залежах хлама на чердаке несколько запылённых, буквально рассыпающихся в руках книг и начал читать Джареду вслух, каждый день, в одно и то же время, игнорируя слабые попытки увильнуть. Он даже пел — хрипло, не слишком умело и в основном какие-то дурацкие детские песенки, которые неожиданно всплывали из глубин памяти, как наивные напоминания о том, что утеряно навсегда. Часто они ложились спать прямо на берегу — не чувствуя ни холода, ни пронзительной сырости; лежали, соприкасаясь только плечами и пальцами рук, или сжимали друг друга в объятиях, образуя жаркий нервный узел переплетённых тел. Звёзды казались огромными. Ночь — бесконечной. А жизнь навсегда разделилась на до и после. Дженсен тряхнул головой, отгоняя сон. Джаред всё так же неподвижно сидел на кровати, сгорбив плечи. Последнее время он всё чаще замыкался, уходил в себя, в свою глухую черноту. Лицо казалось пустым. — Идём, — сказал Эклз, вставая. — Там солнце. Поплаваем… Я помню, как мы в детстве с мамой ходили на пляж. У меня был мяч… полосатый такой. И я прыгал на волнах. И ни хрена не знал, что через семнадцать лет буду делать то же самое. Джаред медленно поднялся, словно нехотя; отросшая чёлка закрывала глаза, золотилась на солнце. Он направился к двери и вдруг замер, как будто поражённый внезапной мыслью. — Дженс… Эклз машинально скатывал пляжный коврик. Вскинул голову: — Что? Джей? — Помнишь, ты рассказывал мне, как тебя любили в твоём Убежище? Как выделяли из толпы остальных… как этот твой… Шелли… тебя прочил в наследники… — Да, — Дженсен нахмурился. — Прекрасно помню. А что такое? — А про Дэннил… это правда? — Что я с ней спал? Правда. Шелли дико хотел внучка. Джей, вот только не… — Блядь, — вдруг сказал Джаред, с размаху садясь на порог распахнутой двери. Эклз подлетел, ухватил за плечо, заглянул в пустые золотые глаза. — Джей? — Она забеременела? — Дэннил? — глупо переспросил Дженсен. — Ну вроде да, а что ты… Внезапно — то ли благодаря выражению лица Джареда, то ли по собственному наитию — на него лавиной обрушилось осознание того, что он только что сказал. Его прежняя жизнь казалась сейчас настолько бессмысленной и далёкой, что он совершенно забыл об этом. О своём вынужденном отцовстве. О Дэннил. О продолжении рода маленькой коммуны в далёком Дипвелле. — Чёрт, — прошептал Дженсен, леденея от внезапной мысли и считав собственный ужас с искажённых черт лица Джареда. — Она же… я… блядь, Джей, мой ребёнок… он… Он никак не мог заставить себя это произнести. Ему помог Джаред. — Да, — глухо сказал он. — Твой ребёнок — это не продолжение вашего рода. Это его смерть.