1 глава
7 февраля 2014 г., 16:12
Леске принес от кормилицы бутылочку с молоком и, протянув ее мне, пошевелил дрова в камине. Гостиная была протоплена до духоты, но спорить со старым слугой бесполезно и почти кощунственно. Он был твердо уверен, что детей нужно держать в тепле, тем более таких слабеньких и недоношенных, родившихся суровой зимой.
Я устроил малышку на груди поудобнее и сунул ей бутылочку. Мои волчата вовсе не были слабыми. Они росли куда быстрее щенков Греты, маленькая Анника сегодня открыла глазки, Айке прозрел днем раньше. Зорген гордился, что наши детишки такие крепкие и бойкие, а, когда Грета пожаловалась, что малышка царапает ей соски растущими зубками, рассмеялся:
- Она просто знает, что с кровью вдвое вкуснее, - но все-таки позволил кормилице сцеживать молоко в бутылочку.
Анника обнимала бутылку и блаженно закатывала глазки, причмокивая от удовольствия. Я держал ее бережно, почесывая круглое белое пузико, которое у щенков надувалось во время кормления, как мячик. И куда в них столько влезает, недоумевал я.
Со двора доносился стук капели и оживленный гомон, устроенный Зоргеном и его подопечными.
Мой белый набрал себе новых «неистовых». Оставшись без должности в армии, «полковник без полка» явился к новоиспеченному маршалу – кто бы мог подумать, Клаусу Зоммеру – и объявил, что намерен собрать новое подразделение и перейти под начало командующего южной армией владыки Мельсбаха. Зоммер не нашелся, что ответить, а, скорее, побоялся влиятельных соратников покойного Вольфганга Кестнера, которые, как выбрали молодого коммандера на высокую должность, также легко могли и скинуть его оттуда, словно шелудивого пса. Народ любил Зоргена, а после слухов о Раце и месяце, проведенном в плену у клятых, он сделался в глазах горожан едва ли не святым. Так или иначе, Зорген получил разрешение и со свойственным ему энтузиазмом взялся за дело. На брошенный клич откликнулось едва не пол Альдеринка. Зорген, не связанный ни сроками, ни финансовыми ограничениями не отказал никому, кроме совсем уж явных калек. Надвигалась война, и требовалось обучить пополнение военному делу.
Проведав с утра волчат, Зорген целовал меня и уносился по делам. Отцовство не слишком изменило его образ жизни, получив в распоряжение солдат, он явно не собирался обременять себя еще и воспитанием собственных детей.
- Эрих, - ласково урчал он, медитативно почесывая мне холку, - вспомни, что ты говорил в форте? Забыл? А я отлично помню: ты обещал воспитать из них настоящих волков… прости, людей. Ну вот, тебе и карты в руки, а мое дело – война.
И целовал сладко-сладко, так что спорить с ним не очень-то и хотелось.
Надо сказать, я дал маху с этим обещанием. Точнее, я очень старался. Новая роль поглотила меня целиком, наполнила гордостью и радостью, и в то же время чувством огромной ответственности. Без труда управлявший фортом, я немного страшился этой ноши, понимая, что от меня зависит, какими станут наши с Зоргеном дети. Пока они были пушистыми комочками, которые спали и ели, и до первого обращения было очень далеко, но волчьи малыши растут быстро. Скоро придется учить их говорить, общаться с окружающими соответственно тому положению в обществе, которое от рождения занимали дети Кестнера. Я должен буду научить их решать проблемы с помощью дипломатии и драться, если дипломатия не помогает. Заставить побороть инстинкты и кланяться, когда хочется вцепиться в глотку. Исполнять свой долг, даже если сердце обливается кровью.
Я постоянно помнил о третьем.
Зорген запретил мне говорить о нем, называть его в разговорах хоть как-то, поэтому он стал для нас просто третьим. Двое оставшихся были знакомо-родными, обнюханными и облизанными, осмотренными до каждой родинки и каждого мягкого коготка. Они были Анника и Айке, Снежинка и Бесёнок. А тот был третьим. Призрачным, незнакомым существом, даже воспоминания о котором причиняли боль и чувство нестерпимой вины.
Я не мог ничего сделать, но и простить себя не мог за то, что отдал. И еще за то, что не был рядом со своим волком, когда ему, испуганному и страдающему, пришлось принять это страшное решение. Я был виноват перед Зоргеном, но, вопреки этому пониманию, в самой глубине души обижался на него. Даже не за то, что отдал. За равнодушие. Он не говорил о волчонке и не думал, и мне запрещал думать и говорить.
Анника фыркнула в моих руках.
- Ты же лопнешь, девочка моя, - пробормотал я, убирая бутылку от облизывающейся мордочки.
- Надо радоваться, когда у волчонка хороший аппетит, - наставительно сказал мне Леске, - вот герр Зорген, когда был младенцем, таким привередой был, скажу я вам. Уж мы с его милостью и так, и этак его уговаривали, а он нос воротил. Вот и рос сперва как бледный стручок, - сурово погрозив мне пальцем, закончил он.
Я прижал к себе малышку, которой явно не грозила гибель от истощения. И тут вошел слуга и доложил:
- Герр Эрвин Шуберт к вашей милости. Просит аудиенции.
Имя было мне незнакомо, но раз просит… Я отдал Аннику Леске, велел проведать Айке и отправился в кабинет Зоргена, где было принято принимать посетителей.
Что такое смерть, если не зимние сны? В белом кружении вьюг призрачные фигуры танцуют вальсы и польки, легкими грациями скользят меж деревьев, увлекая в свой хоровод, притупляя чувства, забирая мысли. Какие хорошие, холодные сны!
Но однажды приснился иной сон, тревожный и странный. Михаэлю снилось, что он стал огромной, старой птицей, много сотен лет летавшей под солнцами и не видевшей разницы между дневным и ночным. Он сидел на острой скале и своими зоркими, несмотря на старость, глазами созерцал то место, о котором старики слагали легенды и страшные сказки. Михаэль увидел расщелину, рассекающую надвое бескрайнюю северную пустошь. Черный зев ущелья заполнял мутный, гнилостный туман, оттуда веяло смертью и тленом. К пропасти приблизился человек, или же не совсем человек, столь возвышенно-жутким было его белое лицо. В костлявых руках извивалось и скулило волчье дитя. Почти замершее сердце заколотилось в груди. Михаэль распахнул глаза, стряхивая налипшие на ресницах льдинки, и услыхал тихое ворчание. В трех шагах от него стоял белый волк.
Мираж. Галлюцинация, предсмертная иллюзия умирающего мозга. От волка не пахло волком, и мыслей его коммандер не слышал.
Мираж потоптался, знакомо склонив голову, будто раздумывал о чем-то. Потом медленно приблизился к сугробу, в который был закован Михаэль, и прыгнул, нацелившись в его горло. Услыхав рядом с ухом низкий утробный рык, коммандер замер. О, Волчьи Боги! Неужели эти зубы разорвут его сонную артерию, подарив несчастному пленнику благословенную смерть. Щеки коснулось обжигающее дыхание. Странный, не пахнущий волком волк, фыркнул и вцепился… в ствол дерева рядом с шеей. Мокрый шматок коры прилип к коже, влажное дыхание и белые жесткие усы царапали щеку. С тонким хрустом острые зубы перекусили проволоку, позволяя сделать глубокий вдох.
Кто никогда не испытывал счастья просто дышать – ничего не знает о счастье. Михаэль понял, что только серебро держало его на ногах, от слабости качнуло, но связанные с обратной стороны ствола руки не дали упасть. Белый волк тем временем взялся за проволоку на запястьях. Порыкивая от старания, он грел обмороженные ладони дыханием и грыз проволоку, заставляя серебряные шипы впиваться в кожу еще глубже. Михаэль тяжело дышал, медленно приходя в себя. Онемевшее, замерзшее до полусмерти тело не слушалось, налилось тяжестью и болью, но запах свободы, спасения, весны уже заполнил грудь, заставил сердце биться чаще. Повалившись на четвереньки, коммандер сделал то единственное, что могло сейчас ему помочь – обернулся в волка. Отругал себя за глупость, запутавшись в одежде, принялся неловко выбираться. Белый за спиной опасно зарычал, так что благодарить его расхотелось, да и не понял бы он – почему-то в этом Ротбауэр был уверен.
Михаэль отбросил мокрую, тяжелую одежду, попал лапами в воду – под сугробами уже проснулись и потекли ручьи, встряхнулся, с трудом собираясь с мыслями. Он чувствовал себя так, будто проспал годы и века, будто мир вокруг стал другим, и ему в этом мире не было места. Что делать? Куда идти? Белый волк сердито рыкнул, подошел и ощутимо боднул в бок, словно подталкивая куда-то. Михаэль снова встряхнулся, потрусил от него, не до конца понимая, что от него хотят. Белый побежал за ним чуть поодаль, задавая направление. Когда коммандер начинал сомневаться и замедлять бег, ворчал и слегка прикусывал шею или холку, не давая сбиться с нужного пути. Вскоре Михаэль понял – они двигались на север, углубляясь в земли клятых, вместо того, чтобы возвращаться туда, где идет – или шла когда-то – война.
Постепенно лапы обретали уверенность, он смог бежать быстрее, а голова стала лучше соображать. Он больше не задавался вопросом, куда направляется. Сон, где он был птицей и видел дьявольское ущелье, заполнил все его мысли. Волк свернул где-то на развилке дорог, каким-то особым чутьем догадавшись, что Михаэль больше не нуждается в подсказках. Сомнения не мучили коммандера. Для Дархайма он был мертвым, его никто не искал, не ждал и – Ротбауэр был уверен – не плакал о нем, а свой долг перед родиной он счел выполненным. Зато впереди его ждало крошечное, беспомощное существо, невинное волчье дитя, безжалостной рукой брошенное на погибель в страшную бездну. Михаэль боялся лишь одного – что опоздает и спасать будет уже некого. Поэтому он мчался со всей скоростью, на которую было способно истощенное и не до конца восстановившееся от ран тело.
Ему пришлось отвлечься, когда от нестерпимого голода стало темнеть в глазах. Он сильно ослабел, находился в чужих лесах и был не уверен, что сможет найти еду. Он упустил двух молодых косуль и сознательно обошел стороной матерого рогатого лося. Совершенно измученный блуждал он по буреломам, когда наткнулся на след молодой волчицы. Та тащила тушу убитого олененка. Выбирать не приходилось. Прежде Михаэль никогда не подумал бы, что может отобрать еду у недавно ощенившейся самки, но сейчас у него не было сомнений. Он нагнал волчицу на границе леса и, схватив зубами за загривок, оттащил от добычи. Та смерила его удивленным взглядом, он так и не понял, признала ли в нем врага – вышнего или же просто посчитала за чужака из другого рода, но добычу отдала беспрекословно. Михаэль унес олененка под покров деревьев и утолил голод, а остатки закинул на плечо и потащил с собой.
Перед ним раскинулась огромная, пестрая равнина. Островки снега в ней перемежались прогалинами, остро пахло мокрой землей, клятыми, которые населяли этот край, еще чем-то незнакомым, от чего шерсть на загривке вставала дыбом. Если бы не война, Михаэлю не пройти бы к ущелью живым, но сейчас его некому было остановить. Он мчался, не тратя времени ни на сон, ни даже на краткий отдых, надеясь застать волчонка живым.
Пропасть поразила его воображение. Глазами птицы во сне он не смог оценить ее истинных размеров, а она оказалась чудовищно огромной. От одного края до другого не смог бы допрыгнуть даже самый ловкий волк. Вместо дна внизу виделась лишь чернота да туман. Подобравшись к краю, Михаэль лег на брюхо и тихонько позвал. Все щенки понимали эти звуки, даже те, кто никогда не знал своих матерей. Они закладывались в подсознание, и если волчонок услышит его, то обязательно поймет, что помощь пришла, и отзовется. Михаэль медленно брел по краю пропасти и звал. Ему отзывались птицы, где-то неподалеку в селеньях клятых другие щенки слышали и узнавали этот звук, да волчицы, признавая чужака, сердито и встревожено тявкали в ответ. До самой темноты коммандер звал волчонка, и с каждой минутой его надежда таяла, как снег под солнцем. Неужели все было зря, неужели и этот безвестный малыш погиб в темной утробе дьявольского ущелья?
Когда совсем стемнело, Михаэль подошел к самым скалам. Здесь он поел, спрятал остатки мяса и устроился на ночлег ближе к теплым, нагревшимся за день на солнце камням.
Округа засыпала долго. Клятые шумели, матери никак не могли угомонить своих чад, в горах пронзительно кричали какие-то птицы, а под снегом в старой прелой траве шуршали полевки. Михаэль не стал обращаться в человека. Прежде он никогда не был так долго в волчьей шкуре, ему не нравилось ощущение затуманенного инстинктами разума, давление запахов, звуков, образов, обрушивающихся на волка, требующих постоянного осмысления.
Но на этот раз он вдруг понял, как это удобно – быть зверем. Мир виделся будто через цветные очки, обнажая все скрытое от человеческого восприятия, раскрывая сокровенные тайны волчьего рода.
Когда, наконец, на небосклоне загорелись звезды, вся пустошь угомонилась, и из всех звуков осталось только еле слышное дыхание самой бездны, а Михаэль начал засыпать, послышался жалобный писк. Совсем рядом, внизу. То есть глубоко, очень глубоко внизу, но прямо под тем местом, где устроился на ночлег Ротбауэр.
Михаэль вскочил, будто подброшенный пружиной, бросился к обрыву и отозвался:
- Малыш, я здесь! Не бойся, я помогу тебе! Не плачь, маленький, все будет хорошо, все хорошо!
