Descensus averno facilis est (Лёгок путь в ад)

Зорген явился домой навеселе. Когда он вошел в спальню, его глаз горел серебристо-алым, мундир был легкомысленно распахнут, а в руке он сжимал за горлышко бутылку. - Эрих? Почему ты не в столовой, нам накрыли стол на двоих. Со свечами и вином столетней выдержки. Я подошел к нему, втянул аромат пороха и раскаленного серебра, пота и стотрава, и все это перемешанное с любимым полынно-горьким собственным запахом моего волка. - Зачем ты пьешь? - Запиваю будущую разлуку, - обезоруживающе откровенно признался Зорген. - Будешь скучать? - Нет, - он решительно покачал головой, - не скучать. Буду умирать от тоски, как всю свою жизнь умирал без тебя. Пойдем? – Зорген поставил бутылку на подоконник и потянул меня из спальни. - Ты голоден? - Хочешь остаться в спальне? – догадался он и развеселился. – Мне нравится эта идея, дьявол с ними, со свечами, а подарок я и после могу подарить. Он обхватил мою шею обеими руками, прижался всем длинным горячим телом, бесцеремонно проходясь подошвами сапог по беззащитным пальцам. Лизнул в щеку, втянул прохладный запах спальни и резко отстранился: - Зачем ты это сделал, Эрих? - Что именно? – я притворился, что не понимаю, о чем он. - Щенкам место в детской, с кормилицей и слугами. Так заведено в этом доме испокон веков, - прошипел он, глядя из-за моего плеча на широкую постель, где в самой середине, прижавшись друг к другу пушистыми боками сопели в четыре дырочки Айке и Анника. - Мы поменяем традиции, - сказал я, заглядывая ему в глаза, - скажи, Зорг, сколько раз твой отец пытался свести тебя с породистыми суками? А ты выбрал меня – безродного пса с рыжим клоком… - Перестань, - Зорген захохотал еще в середине фразы, а к концу ее уже рыдал от смеха, - и нет у тебя никакого рыжего клока. Ты у меня дивно красив – черно-седой, будто присыпанный пеплом. - Я безродный волк, Зорген, - польщенный, я все-таки хотел донести до него простую истину, - во всем мире не было никого, кто любил бы меня, беспокоился обо мне, кто подарил бы хоть капельку тепла. Все это нужно было заслужить, вырвать у кого-то зубами. Нужно было драться, грызть других за мимолетный одобрительный взгляд, за одно слово похвалы… - Эрих! - Не перебивай, Зорген! Я не хотел тебе жаловаться и не считаю, что моя жизнь была чем-то плоха. Мне повезло встретить маршала Руди, Михаэля, а потом – тебя, который изменил всю мою жизнь, подарил тепло, подарил детей. Я просто хочу, чтобы им не приходилось выпрашивать любовь. Чтобы они чувствовали, что любимы просто так, потому что они есть. Зорген долго молчал, задумчиво почесывая кончиками пальцев мою холку, потом будто очнулся и проворчал: - Что же, у нас не будет прощания? - У нас будет прощание, - улыбнулся я, стаскивая с него пропахший войной мундир. Ветер слегка колыхал занавеску. Щенки сладко сопели во сне. Анника видела какой-то сон, дергала маленькими лапками, будто бежала и тоненько всхлипывала от старания. Я осторожно приподнял ее и положил себе на грудь. Розовый носик ткнулся ледышкой между ключиц, я принялся поглаживать мягкую спинку. Зорген смотрел с сомнением на мои родительские утехи. Я чувствовал, что ему хочется приласкать мальчишку. На Айке он строил много планов: уже выбирал наставника, кадетский класс, придумал отдать сына в гвардию. Я только посмеивался: он бы еще невесту ему выбрал. Хотя у благородных свои причуды, я слыхал, бывало и так, что волка и волчицу предназначали друг другу еще детьми. Зорген несмело потянулся к волчонку, взял и разбудил. Айке пискнул, задергался в руках отца, Зорген слушал этот немужественный скулеж с неудовольствием. - Надеюсь, он хотя бы не описается, - поймав мой смеющийся взгляд, проговорил он. Айке оказался умницей. Уложенный под бок отца тут же снова засопел. Зорген выдохнул с облегчением и позволил себе победную улыбку. - Он услышал знакомый звук, - пояснил я. - Что ты имеешь в виду? - Стук твоего сердца. Они слышали его на протяжении двух месяцев, как ты думаешь, легко им сейчас, в разлуке с ма… с отцом? Зорген вздохнул. - Мне никогда этого не понять, - сокрушенно признался он. - Совсем ничего не чувствуешь к ним? – спросил я, отлично зная, что это не так. Просто чувства спят где-то очень глубоко, их нужно только разбудить. - Не знаю. Интерес, пожалуй, ответственность, а больше… Эрих, все так странно, - пожаловался он, - я боялся, что ты со мной только из-за них. Что разлюбишь, уйдешь. А ты не ушел, и даже любишь по-прежнему. Они перестали быть залогом нашей любви. - Они стали чем-то большим, - ответил я, - неужели ты не чувствуешь: мы теперь стая, настоящая маленькая стая, семья. Это… потрясающее чувство. И опять он замолчал, но в его мыслях больше не осталось ни сомнений, ни неопределенности. Зорген поверил и доверился мне, я надеялся, что в его таком огромном, таком горячем сердце найдется место и для наших малышей. Мы так и заснули, погруженные в свои мысли. Ночью я проснулся, чтобы подбросить дров в остывший камин и принести бутылочки от Греты. Оба щенка лежали на груди Зоргена и слушали стук его сердца. Михаэль проснулся оттого, что взошло ночное солнце. Его не было видно на дне ущелья, но каждый волк чувствует приближение полуночи, все инстинкты обостряются, обнажается сама сущность зверя, который спит в человеке. В темноте, царящей тут, не видели даже хваленые волчьи глаза, и коммандер перестал дышать, чуткими ушами ловя звуки. В ущелье метался ветер, шуршали и потрескивали сухие ветки замученных борьбой за выживание ползучих деревьев. Сбоку раздалось тихое сопение, какое-то подозрительное покашливание, и коммандер ахнул. В ущелье царил адский холод. Это клятые могут всю зиму ночевать в снегу, а у изнеженного вышнего после нескольких часов лежания до полного бесчувствия отмерз левый бок. Несчастный волчонок тут, на дне, уже не меньше суток, вот откуда эти звуки. Михаэль носом ткнулся рядом со своим брюхом, по запаху отыскал щенка и втянул себе на грудь, в тепло. Тот слабо пискнул, а запах был, скажем прямо, так себе. Повинуясь инстинктам, Ротбауэр вылизал волчонка, будто оставляя на нем свою метку, хотя кому это тут нужно. Но теперь это был его волчонок, за него он нес ответственность и должен был спасти. Первым делом накормить. Тихое, заунывное поскуливание показало, насколько он прав. Кряхтя, как старик, Михаэль поднялся на ноги, встряхнулся, ощущая омерзительный запах, исходящий от его собственной шкуры – он лежал в перепрелой листве, щедро сдобренной горными ручьями и кишащей тут всяческой живностью. Хотелось вычиститься, но сейчас это было недоступной роскошью. Он подхватил щенка за нежную складочку на загривке и отправился на поиски оленины. По его расчетам половина свежей, сочной тушки оленя должна была лежать максимум в десятке метров от места его падения. Он чувствовал ослабевающий запах мяса, крови, сочащейся из тела зверя, но самой тушки не было. Что-то тут не так. И дело не только в том, что они с малышом остались без мяса, но еще и в том, что здесь, в ущелье, находился хищник, который позарился на их еду и был достаточно силен, чтобы унести довольно весомую добычу. От дурного предчувствия шерсть встала на загривке дыбом. Михаэль сел, положил уже непрерывно скулящего волчонка между передних лап и грозно, громко завыл. Эхо подхватило и усилило его вой. Это был сигнал, что в ущелье волк, молодой и сильный, и подходить к нему себе дороже. Михаэль решил, что раз их с волчонком не прикончили, пока он отлеживался после падения, а просто трусливо уволокли мясо, значит, хищник не так уж силен и храбр. Возможно, их несколько, но можно попытаться и самому казаться внушительнее, чем он есть. Как бы то ни было, коммандер знал, что будет спасать волчонка при любом перевесе в силах и численности. Луна сияла над миром, кровь бежала в жилах быстрее, сердце билось мощнее, и раны спешили окончательно затянуться. Если бы веревка не оборвалась, с наступлением утра Михаэль попробовал бы выбраться из пропасти. Но сейчас главным было накормить детеныша, который, чувствуя заботу и тепло, разошелся не на шутку. Михаэль толкнул его мордой, лизнул и щелкнул зубами, как, бывало, фрау Ротбауэр на своих нетерпеливых щенков. - Не шуми. Волчонок примолк. Потом извернулся и впился крошечными, но безумно острыми, как десятки иголок, зубками в правую лапу коммандера. - Ах ты, звереныш! – с веселой досадой ругнулся Михаэль. – Надеюсь, ты не клятый, уж больно кусач. Но про себя порадовался прыти щенка. Раз кусается, значит, подыхать от голода не торопится. Боец, настоящий волк! Потом надо будет подумать, как его называть, настоящие-то родители, небось, не озаботились одарить дитя именем, выбросили безымянного. Какими чудовищами надо быть, чтобы обречь своего волчонка на такую страшную смерть! Михаэль этого не понимал. Он зализал укус и несколько раз прошелся по реденькой шерстке малыша, начавшей уже сменять нежный детский пушок. Волчонок засопел, умиротворенный, распластался, давая отдых некрепким лапкам. Он был упитанный, видно, прежде чем выкинуть на погибель, кормили его хорошо. Удивительно только, почему он так зубаст, ведь рано же? Михаэль подхватил волчонка, и они снова двинулись по следу. Оставалась вероятность, что они догонят воришку и смогут отбить у него мясо, а иначе хоть пропадай. Постепенно глаза немного привыкли к темноте, а может, в этом месте ущелье было шире и оттого светлее. След стал чувствоваться острее, а земля под лапами сделалась мягче. Улегшаяся было шерсть на спине снова встала от нахлынувшего ощущения опасности. Теперь со всех сторон слышались какие-то невнятные шорохи, щелчки, будто майские жуки расправляли крылья. Под ногами хрустнуло что-то, похожее на высохшую от времени кость. Точнее, тоненькую косточку – детскую. Волчонок пронзительно и испуганно пискнул, и коммандер ослабил стиснутые яростью челюсти, боясь снова сделать ему больно. Запах оленины ударил в ноздри, наполняя пасть слюной. Михаэль припустил по следу, торопясь добраться до добычи. Резкие запахи слышались теперь отовсюду, странные, нераспознаваемые, в одном коммандер был уверен – он никогда не встречал таких существ. В полумраке загорелись глаза, угрожающе зарычав, Ротбауэр одним прыжком оказался возле вожделенной туши, встал на нее передними лапами, показывая, кто тут хозяин. Звуки усилились, Михаэль крутил головой, пытаясь отыскать их источник, но не мог – они были везде. Оставалось рычать, капать слюной и оглядываться в поисках врага. Более безвыходную ситуацию сложно было представить. Странный поединок с безвестным противником продолжался довольно долго. Михаэлю некуда было отступать, поэтому он продолжал отстаивать свою добычу с таким же упорством и стойкостью, с каким держал тракт на Штейнбург. Нежданные воспоминания отголоском душевной боли всколыхнулись в груди. Вспомнились ледяные звезды, выстроившиеся в Звездный путь, ледяные ночи, когда, казалось, застывали даже внутренности, и кровь не бежала по жилам, заледенелые шесты, на которые клятые нанизывали головы поверженных врагов. Когда Михаэль вернулся мыслями в ущелье, в сегодняшний день и час, все вокруг стихло. Некоторое время он еще стоял, замерев, прислушивался и принюхивался, но убедился, что все относительно спокойно. Тогда он устроил малыша рядом с оленьей тушкой, лег рядом, чтобы греть и оберегать, и принялся кормить своего волчонка. Тот жадно глотал пережеванные куски оленины, причмокивал, благодарно лизал лапу Михаэля и снова ел, сосредоточенно сопя. Коммандер, к счастью, вовремя припомнил, что щенка нельзя перекармливать. Нежный желудок не выдержит такого количества грубой пищи, и начнется расстройство, а им сейчас только этого и не хватало. Недовольный волчонок сердито попищал, но Михаэль решительно отодвинул его себе под брюхо и принялся есть сам. Теперь, когда мясо было найдено, следовало подумать о самой главной проблеме – как выбираться из этого чертова ущелья. В Люпинии, после разговора с Ротадором, Эрих поделился подробностями с Михаэлем. Он рассказал почти фантастическую историю, как это чудовище, будучи в нежном щенячьем возрасте, наточило когти и взбиралось по стене, используя выбоины и трещины. Михаэль не знал наверняка, возможно ли такое. В том месте, где он спускался, стена была отвесной и почти что гладкой, но, возможно, где-то дальше рельеф и состав почвы поменяется, и взобраться по стене станет реально. Если уж Ротадор сумел. В любом случае, нужно ждать утра, чтобы своими глазами увидеть и оценить шансы на спасение. Коммандер даже не рассматривал мысль, что они с малышом не сумеют выбраться и останутся тут умирать. - Герр Раске, ваши вещи уже в экипаже, - доложил слуга в расшитой серебряной нитью ливрее. Я уже не удивлялся приверженности Кестнеров к чрезмерной роскоши. По-правде говоря, я был даже рад подвернувшейся возможности покинуть обитель бывшего советника. Атмосфера особняка Зоргена давила на меня, привыкшего к спартанской скромности в одежде и обстановке, мне приходилось учиться соблюдать зачастую откровенно смешные и глупые нормы поведения в высшем свете, даже дома нельзя было ослабить бдительность ни на минуту. Тут же появлялся Леске и с чопорностью старой вдовы объяснял, в чем моя ошибка и где в этом доме мое место. После рождения щенков стало немного легче. Новые обитатели, «молодые господа», сделались центром внимания слуг, но я до сих пор считал Леске, а не Зоргена хозяином этого дворца. - Хорошо, уже иду, - кивнул я и с сомнением уставился на шкатулку маршала. Стоило ли мне взять ее с собой? Не заглянет ли Зорген в мое отсутствие в переписку Рудольфа? Зная его неуемное любопытство, определенно, заглянет. Но безопасно ли везти ее через весь юго-восток страны? Вдруг кто-то осведомлен о письмах и нашем путешествии, и шкатулка привлечет нежелательное внимание. Я не мог рисковать волчатами. Да и бумаги были слишком важны, чтобы перевозить их с места на место. Я открыл шкатулку, задумчиво покрутил ее вокруг своей оси и закрыл, замкнув переданным мне ключом. Ключ я носил на шее, не снимая ни на миг. - Раздумываешь, не взять ли ее с собой? – прозорливости Зоргена можно было позавидовать. Мой волк подошел сзади и обнял, прижимаясь грудью к спине. От простого незатейливого объятия по телу пробежали мурашки удовольствия. И тут же заныло в груди. Как мне жить, как дышать вдали от него? - Хочешь совет? – жарко подышал мне в ухо Зорген. – Избавься от нее. Держать такое в доме опасно, везти с собой – вовсе безумие. - Ты читаешь мои мысли? – подозрительно обернулся я, и сразу моими губами завладели губы Кестнера. - Не все. Но я хорошо тебя знаю, Эрих. Пока ты ненавидел меня, я за тобой наблюдал, и даже достиг определенных успехов, - самодовольно фыркнул он, энергично растирая мне мышцы живота горячими ладонями. - Зорг, - дыхание сбилось, по позвоночнику прокатилась сладкая волна, - нам пора ехать. Руки тут же исчезли, с возникшим холодком появилось неприятное понимание – мы расстаемся. - Я вообще-то пришел не за этим, - сказал Кестнер, оживляясь, - у меня есть для тебя кое-что. Смотри. У меня никогда в жизни не было украшений. Сам себе не покупал, а дарить их мне было некому. Единственный свой подарок – кинжал маршала Хазе – я хранил как реликвию до тех пор, пока не всадил Зоргену под ребро. На раскрытой ладони лежал перстень с крупным, непрозрачным рубином. Даже несмотря на неприятные воспоминания о кольцах Вольфганга, я не мог не признать, что перстень очень хорош. Кроме изумительно ограненного кровавого камня больше никаких украшений – строгая оправа со старинным волчьим знаком – чертополохом на фоне луны. - Нравится? – сразу ощутил мое одобрение и довольно заурчал Зорген. – Надень. Давай, Эрих, не стесняйся. Примерь его. Мне не хотелось его обидеть, хотя все это выглядело как запоздалый выбор невесты, причем в роли невесты здесь был я. А мне самому даже нечего было ему подарить. Волку, который отдал мне свое сердце и родил детей, я не подарил даже вшивого цветочка, не говоря о настоящем ценном подарке. - Ты подарил мне свое сердце, - широко улыбнулся Зорген, - а все остальное у меня и так было. А потом посерьезнел и добавил: - Знаешь, что я хочу взамен? - Говори! - Твою верность. - Она у тебя есть, - ответил я, удивляясь, отчего вообще возникли сомнения. Ведь не дурацкие же бредни о несчастном Михаэле терзают его душу. - Тогда больше мне нечего просить. Зорген шагнул и неожиданно целомудренно поцеловал меня в лоб. - Надень, - попросил он, - это не просто кольцо. Это половина моего сердца, в нем моя кровь, кровь Кестнеров и… впрочем, неважно. Бери. Вот теперь я принял его с трепетом. После услышанного рубин страшно было взять в руки, будто я, и правда, брал в руки обнаженное сердце Зоргена. На безымянный палец кольцо село, как влитое. - Если когда-то ты будешь в беде, отдай его врагу, продай, откупи им свою жизнь, - наклонившись к моему уху, прошептал Зорген, - не жалей. Я буду счастлив, если оно спасет тебя. Иногда мне было страшно от силы его любви. Я обнял его, совершенно уверенный, что уезжаю зря. Нельзя нам расставаться сейчас, перед войной. Если бы не волчата… - Все будет нормально, - утешил меня Зорген, вновь становясь самим собой, - не торопись, побудь с малышами в Танхау, возвращайся к весеннему затмению. - Какому затмению? – встревожился я. - Разве ты не знаешь? В середине весны будет свадьба солнц – дневного и ночного. Астрологи орут об этом уже несколько месяцев, предсказывая ужасные войны и бедствия. Я, конечно, не верю во всю эту чушь, но хочу, чтобы в этот день мы были вместе. - Я вернусь раньше, - выпалил я, встревоженный его словами. Всяческие знамения и прочие пророчества действовали на меня угнетающе. Свадьба солнц – придумали же. Это будет не свадьба, а война. И нас она тоже ждет, поэтому я отвезу Аннику и Айке, и сразу же вернусь в Альдеринк. Старые люди говорят, что если в проклятое время потерять свою пару, можно даже на Звездном лугу не найти друг друга и вечные века блуждать в поисках половинки своей души.