Наследник

Завтракали в молчании. Ребекка с отвращением водила чайной ложкой по баночке с вишневым йогуртом, Стефан уткнулся в свой стакан с кофе, а Элайджа собирал завтрак для Хейли. Кэтрин так и не удосужилась спуститься к первому приему пищи, Клаус и Кэролайн еще не появлялись, хотя, судя по всему, ночь они провели поодиночке – в мастерской Клауса всю ночь горел свет, а Кэролайн читала в спальне чуть ли не до утра. - Доброе утро, - Клаус, появившись на пороге, неожиданно по-человечески пожелал приятного времяпрепровождения собравшимся в столовой и беззлобно усмехнулся: - Элайджа, что ты делаешь? - Собираю завтрак для девушки, о которой ты уже успел забыть. - О, когда она соизволит убраться из моего дома? – поинтересовался Клаус, опускаясь на собственный стул во главе стола и придвигая к себе кофейник. Элайджа резко посмотрел на младшего брата: - Она будет находиться здесь, Никлаус, столько, сколько ей потребуется. Она имеет на это полное право. Ребекка отвлеклась от йогурта и с любопытством взглянула на Клауса: у того уже ходили желваки по лицу. Конечно, он не любил, когда с ним разговаривают в таком тоне, но собеседником был Элайджа, и грубо оборвать его – тем более, при сестре и Стефане – он не мог. Да и не хотел. - Я не собираюсь больше терпеть ее здесь! Пусть убирается, или я сверну ее шею! – разгорячился Клаус. Кэролайн, собиравшаяся присоединиться к завтраку, застыла на пороге столовой и прислушалась. - Хейли несколько месяцев носила твою дочь, Никлаус, прояви уважение к этой девушке! – воскликнул Элайджа. – То, что она потеряла ее – не ее вина. – Он замолчал. - Договаривай! – окончательно разозлился Клаус. – Обвини моего ребенка! Я думал, Элайджа, хоть ты поддержишь меня, - это было сказано осуждающе, хотя отчего-то не исключало насмешки. Это было в его стиле. - Я не собираюсь никого обвинять, - снова принял невозмутимый вид Элайджа. – Я просто хочу сказать, что та девочка – тоже была твоим ребенком. Твоей дочерью. И то, как ты сейчас обходишься с ее несчастной матерью… Клаус резко выдохнул, когда Кэролайн переступила порог столовой. Она не выглядела расстроенной и ничего не понимающей – скорее растерянной. И злой. Глаза Кэролайн вспыхнули лихорадочным блеском, и он был хорошо знаком Клаусу: она смотрела на него с таким. Однажды. Когда одновременно злилась и не понимала – отчего он так поступает? Отчего покушается на невинных? Глупая девятнадцатилетняя девчонка посмела тогда осудить тысячелетнего гибрида и влюбить его в себя – да так сильно, что он готов был все простить ей. Все и всегда. Только вот ей тяжело давались прощения. Потому что поступки Клауса были ужасны, зачастую – бесчеловечны. Но почему Кэролайн мирилась с этим? Потому что с недавних пор она жила им. Потому что теперь изо всех сил переубеждала свою светлую чистую натуру: так надо. Это правильно. Но это не было правильным – и она знала. Она пробиралась сквозь дебри бесчеловечности Клауса, стараясь вновь отыскать в нем то неприкосновенное человечное, что было свободным и сильным, таким же, как его любовь к этой девушке. Но она не находила – и она подозревала, что больше никогда не найдет. Может, это было выше ее сил, а может, она просто устала бороться за человека, который настолько глубоко прятался внутри чудовища, что выхода уже не было. Кэролайн пыталась убедить себя и другими способами: вспоминала любимую сказку о Красавице и Чудовище, но ведь там – вдруг поняла она – все было совершенно наоборот. Он был Чудовищем лишь внешне, а внутри него все равно билось доброе, человеческое сердце. Так вот, Клаус был другим. Очаровательная внешность скрывала сухое черное сердце, не желающее мириться с мирской справедливостью и творя хаос. Кэролайн совсем не хотелось устраивать сцен, особенно в столовой, где собрались почти все. Ей просто нужно было прийти в себя и все осмыслить, но прежде всего, ей, бесспорно, требовались объяснения. Ей было… неприятно. Может быть, даже мерзко. Воображение отчего-то услужливо рисовало картины, в которых Клаус нежно заботился о Хейли. Хотя нежная забота его… это было более чем странно. Он не проявлял таковую даже к Кэролайн, ведь нежность – совсем неподходящее чувство для этого гибрида. Но фантазия ее не могла успокоиться и подкинула новое изображение: Кэролайн представила, как Клаус с удовольствием играет с маленькой темноволосой девочкой, на губах у которой яркой чертой проступает его улыбка. Это было невыносимо – видеть это. Поэтому Кэролайн предпочла молча развернуться и рвануть с места; наблюдавшие за немой сценой участники в столовой вздрогнули, услышав, как резко хлопнула входная дверь. - На твоем месте я бы догнала ее, - вкрадчиво произнесла Ребекка. - Нет, сейчас нельзя, - возразил Стефан. – Ей нужно выпустить пар – иначе она сорвется на тебя. – Он взглянул на Клауса, который уже поднялся на ноги. – Дай ей все осмыслить. - Она еще ничего не знает, - вступила с ним в полемику Ребекка. – Пусть лучше Ник расскажет ей все, а то она накрутит себя. - С чего вдруг такая забота о Кэролайн возникла у тебя? – не смог сдержать любопытства Стефан и, наткнувшись на ее сердитый взгляд, поторопился добавить: - Я не то, чтобы осуждаю или что-то такое… Просто интересно. - Каким бы ни был ребенок у нее внутри, это все равно ребенок, - пожала плечами Ребекка. – Мой племянник. И я не хочу, чтобы он пострадал из-за ее психованной натуры. Невозможно было быть уверенным, что она говорит искренне – может быть, ирония все-таки пряталась за ее полуравнодушным-полузаботливым тоном. По крайней мере, таких интонаций Стефан еще никогда не улавливал в ее голосе, и это бесспорно точно означало что-то новое. К плохому это новое могло привести, или к хорошему – он, конечно, не знал. Но Ребекка – он мог поклясться – переосмысливала что-то там, внутри, что-то, что давалось ей так тяжело. Но, как видно, она старалась изо всех сил. Сейчас древняя вампирша вряд ли дала бы кому-нибудь заглянуть в глубины ее души. То ли темной, как у старшего брата, совсем черной и сухой, то ли освещенной какими-то невероятными, только ей знакомыми, искрами. Но по ее взгляду, наполненному этим ее странным полусчастливым-полугорьким светом, Стефан понимал: с ним она обязательно поделится. Может, когда из столовой уйдут все остальные, а может, когда, по ее мнению, придет время. Клаус, тем временем, таким подробным анализом интонаций голоса и взгляда сестры заниматься не собирался – гораздо больше его, несомненно, волновала другая блондинка. Стремясь объяснить ей все и поняв, что пришло это дурацкое время правды, он отправился на ее поиски. Впрочем, вскоре они увенчались успехом: Кэролайн сидела в беседке, что находилась позади особняка и стояла будто бы в отдалении от всей этой суматохи. Беседка оказалась неожиданно небольшой и очень уютной; Клаус не был в ней… пожалуй, никогда. Ему не нравились такие теплые, семейные места, да вообще никто из Майклсонов, кажется, никогда и не входил сюда: эта была бесполезная беседка, которую никто не замечал, словно и не было ее на этом месте вовсе. Она была деревянной, обвитой диким виноградом, листья которого к осени приобрели приятный красный оттенок и даже радовали глаз. Внутри беседки помещался круглый стол и невеликая серая скамья, на которой с удовольствием и уместилась Кэролайн. Ей понравилось в этом заброшенном хозяевами местечке; здесь было как-то спокойно; можно было просто расслабиться и забыть о том, что совсем рядом находится кишащий нечистью и бесчеловечностью особняк. А здесь лишь она и ветер, превращающий свое легкое дуновение в приятную мелодию, задевающую струны души этой девушки. Клаус отчего-то не торопился открывать небольшую дверцу беседки, хотя стоял уже на верхней ступеньке и знал: Кэролайн заметила его. Просто вовремя отвернулась. Он тоже успел многое заметить – Кэролайн больше не была растеряна или зла, на ее лице застыло выражение смиренного покоя, такого, что бывает на картинах, но разве что ренессансной эпохи. Наверное, сам да Винчи вдохновился бы ее образом сейчас. Клаус бросил беглый взгляд на ее полуулыбку, которая словно бы освещала лицо, а потом резко – пропустив все остальное – остановил свой взор на ее ладони, лежащей на животе. Это казалось ему таким естественным и одновременно таким важным, что даже у этого тысячелетнего гибрида, познавшего, казалось, весь мир, перехватило дыхание. В первый раз Клаус действительно видел свою любимую женщину, готовящую себя к самой понятной, но вместе с тем и к самой таинственной роли – к роли матери. И это заставляло Клауса – пусть и на доли секунд – задумываться и о своей будущей роли. - Я не люблю оправдываться, Кэролайн, - сообщил он, заходя в беседку и опускаясь рядом с девушкой на скамью. Начал как-то неправильно: сразу с претензии, но все равно не смог ничего с собой поделать. - Тебе и не нужно, - задумчиво отозвалась Кэролайн, переводя на него взгляд. – Я же не требую объяснений. Мне просто неприятно. – Добавила совершенно зря, через секунду после этого тут же прикусила язык и дважды прокляла себя за несдержанность, но ничего больше и не оставалось. - Что именно? – Клаус уточнил, хотя правильный ответ все равно знал наизусть. - Все это. – Девушка как-то неопределенно обвела свободной рукой пространство вокруг себя. – Этот город, эти ведьмы… - И я? - Нет, - покачала головой Кэролайн, и пара светлых прядей упало ей на лицо. – Я не собираюсь осуждать тебя – ничего такого. Ты смирился с сущностью моего ребенка, ты защищаешь его и не даешь ему погибнуть… - Твоего? – повторил Клаус. Кэролайн поймала его взгляд – она не была уверена, что он выражал. Может, растерянность, а может – его дурацкое чувство собственничества ко всему и вся. - Ты ведь не любишь его? – спросила она как-то равнодушно-просто. - А ты любишь меня? Его невыносимая привычка отвечать вопросом на вопрос всегда раздражала девушку, но этот вопрос… Он был слишком резок. Хотя, несомненно, понятен, и заявить в ответ «я не знаю, о чем ты говоришь» было бы сейчас большой глупостью. Кэролайн даже не знала, отчего теряться больше: от его вопроса, или от того, что он не собирался отвечать на ее вопрос – о любви к ребенку. Который, между прочим, будет остро нуждаться в отце – если она уедет. А она уедет. Кэролайн твердо решила это для себя, потому что они с Клаусом будто бы находились на разных планетах, с диаметрально противоположными законами. То, что казалось ей бесчеловечным – было человечным для него. То, что он считал свободой – считала пленом она. Но даже на разных планетах, находящихся друг от друга на расстоянии тысячи его лет, Кэролайн не могла отрицать: у нее и правда есть к нему чувства. Весь вопрос, который метался внутри, был лишь в одном: какие чувства пересилят? Те, что отвечают за любовь к этому … человеку, или те, что отвергают его со всей силой ее пылкой, горячей души? - Этот ребенок, что был у Хейли… где он? Клаус отвел взгляд. Конечно, она никогда не ответит тебе, идиот. - Да, у нас и правда была одна ночь с Хейли. Я знаю, ты будешь осуждать… - Я не буду осуждать. Куда делась эта девочка? Сейчас в глазах Кэролайн мелькал страх: кажется, она догадывалась. - Ну, я рассказал тебе не всю легенду. Но это слова Софи, и мы не обязаны верить им, - добавил Клаус и запрокинул голову назад, стараясь не встречаться взглядом с девушкой. – В ту ночь… В общем, когда Хейли потеряла ребенка, мы не могли понять, что произошло, ведь ничего не предвещало этого. Тогда Деверо, когда я уже окончательно сорвался, вспомнила про эту легенду, и там говорилось… Там говорилось, что первой жертвой этого ребенка будет его не рожденная сестра. Клаус замолчал и взглянул на Кэролайн. Она молчала, и неясно было, что она чувствует. Девушка осторожно отняла ладонь от живота, и это как-то кольнуло Клауса. Он даже не понял, почему. - Это была ночь перед тем, как я приехал к тебе. - О, я помню эту ночь, - какая-то странная, нервная улыбка пробежала по губам Кэролайн. – У меня внутри все разрывалось от боли. Я думала, что умираю. Как это возможно? – вдруг без перехода спросила она. – Как он сделал это … на таком расстоянии? - Я не знаю, - последовал очевидный ответ. – Я думаю, здесь нам может помочь только один человек. - Твоя Деверо? – скепсис отразился на лице Кэролайн. - Нет, - покачал головой Клаус. – Ее тетка, но я даже не знаю, жива ли она. Правда, у меня есть адрес и все прочее – она живет в Ирландии. Или жила. - Она правда может что-то знать? – задумчиво переспросила девушка. - Я думаю, да, - кивнул Клаус. – Может быть, она знает какую-нибудь лазейку: знаешь, как избежать того, чтобы пророчество сбылось. Было бы неплохо проведать ее. Кэролайн какое-то время размышляла. В ее взгляде отражалось сомнение, а обе ладони крепко сжимали края скамьи. Клаус сидел рядом и наблюдал за тем, как ветер хозяйничает на земле, перебирая опавшие листья. Ему казалось, будто они сидят вдвоем где-то на окраине целого мира, повиснув между небом и землей; повиснув между добром и злом – перетягивая друг друга на эти разные стороны, но не в силах сделать этого; повиснув между человечностью и бесчеловечностью – пытаясь понять, каким будет их ребенок; боясь будущего; своих чувств; отчаянно не понимая друг друга; но вдвоем. На краю своих миров. Пытаясь схватиться друг за друга. Жить. - Хорошо, Клаус, - наконец, выдохнула она. – Здесь ты прав. Я согласна отправиться с тобой в Ирландию.