А чего ты боишься больше всего?

Гречка с молоком. Наташа уже сидела за столом, когда Ваня подпёр дверной косяк, всем своим видом показывая, что барышне у плиты пора исполнить долг старшей сестры и покормить ребёнка. В кабинете пахло совсем не так. Здесь, на кухне, залитой светом, семейным уютом и запахом горячего молока было тепло и спокойно. В кабинете же – по ночному волнительно, по нервному тихо и прохладно. У письменного стола семеро мужчин. Один из них отодвигает стул. Садится. Берёт перьевую ручку в правую руку. К нему нагибается Шкварцев, советский посол, показывает что-то в документах. Молотов кивает, глядя в бумагу, неосознанно чуть поднимает руку, кладёт обратно, мизинцем облокачиваясь на поверхность стола. За спиной Молотова, ему через плечо, наблюдает Риббентроп, справа от него довольно улыбается в усы товарищ Сталин. Его переводчик задумался о чём-то, расфокусировав взгляд, смотря куда-то в окно. Всего одно мгновение, запечатлённое как фотоаппаратом, растянулось как резиновое, превратилось в вечность. Иван мог без труда восстановить это мгновение в своей памяти. Не только людей, но и ветер, дующий из окна, ласкающий скулу, оставляющий мурашки на открытой части шеи. Мурашки словно по команде, с чёткостью военных на параде на Красной площади, переходят в наступление, «свиньёй» двигаясь от лопаток вниз по позвоночнику. Ваня и сам не знал, о чём думал в тот момент, и думал ли вообще. Он просто смотрел на картинку, так любезно предоставленную глазами, вместе с ним смотрел и мозг, просто смотрел, не делая никаких выводов, не обдумывая происходящее. Где-то далеко-далеко, в другом мире, в параллельной вселенной, стоящие рядом часы пробили два. Деревянная облицовка отражала и рассеивала мерный желтый свет от настольной лампы. На секунду комнату осветил белый яркий свет. Людвиг, моргнув от вспышки, повернул голову в сторону Брагинского и какое-то время молча его рассматривал. Люди аплодировали друг другу какое-то время, посыпались поздравления, смех, улыбки. Обстановка немного разрядилась, стало как-то легче дышать. Далее был банкет, на него остались Сталин, Молотов, Риббентроп и Шуленбург, посол в Советском Союзе и Людвиг с Иваном. В начале четвёртого наполнили бокалы, встали неровным кругом, принимающей стороне следовало произнести тост. Тост последовал: «Я знаю, как сильно германская нация любит Гитлера, и поэтому мне хочется выпить за его здоровье». Выпили. А потом ещё. И снова. Тостов было произнесено множество, большую часть ни Иван, ни Людвиг не слышали. После первых нескольких, Людвиг поймал взгляд улыбающегося Вани: - Пойдём на улицу? - А? Давай. На улице было свежо. Высоко-высоко над землёй висел иссиня-чёрный небесный купол. До черноты глубокий синий атлас небосклона богато усеян бриллиантами звёзд, луны не было видно. Воздух был свежий и чистый, как в горах. Пространство сияло и искрилось, дышать было так легко, что хотелось вдохнуть как можно больше воздуха и дать ему зарядить всё тело удивительной живительной энергией. Людвиг открыл начищенный блестящий портсигар и протянул Ивану. Закурили и какое-то время стояли молча. - Фюрер говорил, что из-за этого договора потерял сон, для него очень важен наш союз… - Сам он не смог присутствовать? - Много дел. Да и зачем? Он вполне доверяет и своим дипломатам и Советскому государству. - А насчёт Феликса… ты уверен? - Да. Западней меня не ждут, во всяком случае, так скоро и так резко, ведь, было бы логичней после Польши… - Напасть на Советский Союз, - закончил за него уже Иван. Он прекрасно понимал, что происходит сейчас и как сложится обстановка в ближайшее время. В каком-то смысле, надвигающаяся угроза прошла стороной, и теперь душу грело облегчение и ощущение своды от тягостных неприятных мыслей. - Именно, - немец как и всегда говорил чётко, без лишних разглагольствований. Хотя последние события и изменили его. После Первой Мировой войны он сильно похудел, цвет лица стал каким-то болезненно-серым. Но шесть лет назад всё начало меняться. Не заметил бы только слепой, Людвиг стал приходить в норму, больше занимался спортом, возвращалась потерянная осанка, перестал сутулиться. Всё больше и больше заражался идеями о идеальных людях и стремился стать таким идеальным: сильным, смелым, гордым, уверенным в себе, уважаемым всеми. В какой-то степени его идеи и стремления были близки Брагинскому. Они оба стремились изменить мир, оба хотели бежать куда-то вперёд, к светлому будущему. Людвиг, первый из европейцев принял нового Ивана, первый пожал руку Союзу Советских Социалистических Республик. Привлекало и то, что оба они оказались выкинутыми за борт политики начала века. Людвигу досталось за развязанную им войну, Ивану – за резкую смену курса. Новое государство, отрицающее деньги и своё прошлое , боялись другие страны, не знали, что ожидать от этого обновлённого, вспыльчивого, бескомпромиссного Ивана. Германию боялись тоже. Стремясь не допустить возможной войны, соглашались на его просьбы и требования. Хотя, наверное, боялись меньше. Ведь с капиталистических рельс Германия не сошла, и хотела она войны, за землю, за «расширение жизненного пространства», добиваясь этого своими силами, а не действуя рукой Коминтерна. И всё-таки Людвиг был здесь, рядом. Эта близость географическая тешила европейцев мыслями о близости духовной. А Иван был где-то там, в вечных снегах и лесах. - Надеюсь, теперь мне не придётся участвовать в военных действиях, буду помогать тебе, конечно, чем смогу, - улыбнулся Ваня, посмотрев на Людвига. Через темноту ночи уже проступала синеватая серость утра, и Ваня увидел, как Людвиг улыбнулся ему в ответ. - А мне не терпится, - он привстал на носки и, качнувшись, вернулся на пятки, - наконец-то можно будет всем показать, чего я стою! Иван засмеялся, - ты так говоришь, будто ребята из твоего двора не пускали играть с ними в футбол, а теперь, когда мяч попал к тебе в руки, появилась возможность забить победный гол. Людвига смутило такое сравнение, он правда выглядит смешным? Думает о мировом господстве, о превосходстве над остальными, а со стороны кажется ребёнком? Мысли сбились, когда на спину легла рука, Брагинский слегка хлопнул его, подбадривая. Уже светало, около пяти утра, надо возвращаться к политикам, жать руки и прощаться. - Почему ты так не хочешь ввязываться в войну? Потенциала промышленности и экономики хватит, населения, военных тоже, - они уже подходили к Кремлю, когда Людвиг задал вопрос. Ваня помолчал немного. А правда, почему? Он понимал, что немец лукавит. Промышленность ещё не достаточно милитаризирована, заводы-дублёры на востоке страны также не готовы принять на себя весь груз войны, да и после массовых чисток (в белобрысой голове сверкнула мысль, уничтоженная сразу же «Да не чистки это никакие, а борьба с любым проявлением человеческого!»), так вот после этих самых чисток командный, состав армии ещё не восстановился, всё ещё малочисленнен и неопытен. Но всё это казалось второстепенным, не заслуживающим внимания. Ведь если война придёт, не стучась, ворвётся к нему, разве же он отступит из-за нехватки оружия? Нет, всё равно пойдёт в бой, и не он один, и все пойдут! Никто в стороне не останется! Люди умирать будут, и женщины, и старики, и дети, будут! Кровь заменит воду в реках, но всё равно отпор будет дан… - Боюсь, - так спокойно и тихо, - я боюсь войны, Людвиг, боюсь того ужаса смерти, который сопровождает любую бойню. Я до сих пор не могу забыть, как у меня под ногами хлюпали лужи еще не до конца свернувшейся крови, на Пресне тогда снега не было на мостовых, одно только жуткое месиво крови и грязи, - с каждым словом всё громче и быстрее, больше нервов вкладывается в каждое слово, он хотел договорить раньше, чем начнёт дрожать голос. - Прости, - ответил Людвиг, немец правда старался как можно больше силы вложить в это одно чуть слышное, но твёрдое в своей искренности слово. Иван перешагивал через ступеньки, порывистые шаги были неуместны на красных коврах Кремля, но так можно было скорее добраться до цели. Людвиг держался чуть позади Брагинского, быстро шагая за ним. Когда они повернули в последний коридор, увидели людей выходящих из кабинета. Невероятно длинная, медленная ночь заканчивалась. Её темнота, намазанная жирными липкими мазками на плоский потолок неба, рвалась кусками мерзкой гущи под лучами встающего солнца. Темнота, похожая на грязную мясную пену уходила прочь. Надо было как-то заглушить тошноту, вызванную бессонной ночью («или воспоминаниями?»).