А чего ты боишься больше всего?

Гречка с молоком. Наташа уже сидела за столом, когда Ваня подпёр дверной косяк, всем своим видом показывая, что барышне у плиты пора исполнить долг старшей сестры и покормить ребёнка. - Эээй…накладывай сам я устала, - умоляюще посмотрела Ольга, но, тем не менее, уже взяла в руки тарелку брата, - посуду моешь ты. - Ну Оль, - Брагинский скорчил мученическую мордашку устраиваясь за столом, - я устал сильно. - А я нет, значит? Всё утро на кухне, у работающей плиты, всех накорми, за всеми уследи, а прибалты гречки, видите ли, не хотят, а Наташа книжку интересную читает, ей не оторваться, чтобы сестре на кухне помочь. - Вот Наташа и помоет, да? – с надеждой во взгляде, косясь на младшую. Всё-таки она девчонка, пусть учится хозяйству. - Ну уж нет, она хотя бы с уборкой вчера помогала, полы помыла, бельё погладила. А ты неизвестно где шлялся всю ночь, - Беларусь при этих словах улыбнулась и довольная, показала язык брату. - Я дела государственной важности решал! – обиделся Ваня, подпирая голову рукой и принимаясь за завтрак. Украина присела рядом, на соседнюю табуретку и посмотрела ему в лицо. - Ну как всё прошло? - Всё хорошо. Отлично. Я думаю, мы сможем снова подружиться с Людвигом, и никакая война нам не помешает. Мы договорились о помощи, в случае необходимости будем поддерживать друг друга, и, что главное, все споры разрешать мирным путём. Всё будет у нас хорошо, - Оля успокоилась. Её братик счастливо улыбался. Он всегда был счастлив, когда удавалось помириться с кем-либо. Уж такова черта русского национального характера. Выросшие вдали от европейских стран и вдали от стран востока, эти люди научились прекрасно понимать природу во всей её широте и во всём многообразии, могли даже понимать, чего хотят звери и птицы, что необходимо лесам и как себя чувствует почва. Люди, рождённые огромными просторами и глухими лесами, вынуждены были стать сильными, воспитать характер и волю, помогающие пережить лютую зиму. Но было кое-что, кое-что, чего не могла дать богатая природа и плодородная почва. Общение. Маленький Ваня рос вдали от большой европейской песочницы, в которой играли Франциск и Артур, Гилберт, *Феликс*. Он знал только милость Византии, которая дала многое Киевской Руси, которая учила и Олю, и Наташу, и Ваню. Он знал ещё набеги печенегов, они научили не унывать, возвращаться домой побитым, с фингалом под глазом, но не унывать. Улыбаться как можно шире и радостней, говорить «Да ладно, всё хорошо» и идти помогать отстраивать избы и храмы. Была Золотая Орда. И она воспитала, внесла свою лепту. Казалось, всё это происходило раньше, когда-то давно. И происходило, чтобы подготовить к чему-то более страшному. К чему? Возможно, конфликты внешние готовили к конфликтам внутренним, тогда всё это воспитание увенчалось семнадцатым годом. Не самое весёлое воспоминание, от которого до сих пор становится жутко, а сердце начинает предательски ныть. Но нужно вспомнить первые уроки. Надо снова разбудить детские воспоминания, улыбнуться так широко как только можно и сказать «всё хорошо», повторять про себя как древнее заклинание, мантру, произносить так, словно произносишь молитву. Тогда станет всё хорошо., - всё хорошо, - задумчиво произнёс Ваня. - Вот и ладно, как доешь, помой посуду. Наташа, собирайся, пойдём в продуктовый, поможешь мне. - Олечка, а давай я с тобой схожу, сумки тяжёлые, я помогу донести. - Мой посуду. - Оленька! – сёстры его не слушали, да и вообще, больше никак не воспринимали. Стали собираться, обсуждали какие-то свои дела, Украина иногда заглядывала на кухню и напоминала о немытой посуде. Ваня только сильнее склонялся над тарелкой и всё медленнее орудовал ложкой. Когда девчонки ушли, и вовсе перестал есть. Встав из-за стола, Ваня подошёл к окну и стал смотреть куда-то сквозь дома и улицу, залитые августовскими лучами тепла, иногда он замечал людей, идущих по своим делам, иногда и вовсе не видел ничего. Кроме основного договора о ненападении стороны подписали секретный дополнительный протокол, но о нём не говорили, ибо секретный. Иван даже старался о нём не думать, ему казалось, что что-нибудь во взгляде или движении может выдать его, рассказать всему миру про маленький секретик. Возможно, когда-нибудь. Точно, когда-нибудь этот секрет откроется, станет ненужной вся эта секретность, но это потом, а пока, пусть ночь с 22 на 23 августа хранит их тайну. Вот и Оле он не стал про этот секрет рассказывать, теперь боялся страхом нашкодившего школьника, что она всё-таки догадалась или догадается. Ощущение было как от двойки за контрольную или диктант по русскому, говорить об этом не хотелось, но рано или поздно всё тайное станет явным и придется объясняться и оправдываться, от чего будет только хуже. Ваня снова представил себя сидящем на скамейке во дворе и наблюдающим за тем, как знакомые ребята играют в футбол. Дуэт Артур-Франциск ведёт мяч. Они привыкли быть лучшими, к этому же привыкли все во дворе, но в какой-то момент инициативу перехватывает худенький мальчишка со сбитыми коленками. По сосредоточенному лицу видно, насколько для него важна эта игра. Но футбол – игра командная и у мальчика есть союзники. Один такой же сосредоточенный, другой – милый рассеянный чуть неловкий. Остальные тоже стоят рядом, наготове, в любой момент каждый из них может сорваться с места, поддерживая игру и капитана команды. А он не признаётся, что ему нужна поддержка, не говорит, насколько она ему важна, потому что хочет показаться гордым, независимым. Лучшим. Вот мальчик пинает мяч ногой, пас кому-то из команды. Мяч взят, ещё один точный удар – гол. Второй гол. Третий. Команда кажется непобедимой, единственной в своём роде. Но тут из окна выглядывает чья-то мама и зовёт обедать. Игра игрой, а обед по расписанию. Если бы всё было так просто. Если бы можно было просто прервать все дела и конфликты на обед. На подоконник со стороны улицы приземлился жирный голубь. Зацокав лапами по жести подоконника заставил Ивана вздрогнуть. Ваня чуть ударил кулаком по стеклу, чтобы спугнуть вечно голодное существо. «И кто придумал голубя окрестить птицей мира? Одна из самых злобных птиц, за кусок еды готова кого угодно убить…» В себя уйти уже не удалось. Привлёк вид улицы. Солнечная летняя Москва радовала Советскую Россию живостью красок и мягким теплом. Было в этом городе как-то совсем по домашнему. В Санкт-Петербурге было иначе, там невозможно было представить себя сидящем на кухне, нет. В городе Петра всё было бы иначе. Утро бы началось раньше, чем в Москве (во всяком случае, у царской семьи). Началось бы оно с работы с документами или с прогулки по саду, с аккуратными аллеями одинаковых деревьев и ровно подстриженных кустов. Потом все бы чинно уселись за большим столом в огромной светлой столовой. Прислуга бы расставила фамильный фарфор и серебро. Начались бы разговоры о политике. Москве это было чуждо. Она совсем подругому будила и кормила своих жителей, здесь можно было улыбнуться шире, а разговаривать громче. Хотя, теперь, когда время круто поменяло всё вокруг, Питер тоже стал ближе к людям. В первую очередб, к рабочим. Вдруг Ваня увидел в окно возвращающихся сестёр. Они шли с кульками бумаги и, кажется, с молоком. Всё это было аккуратно сложено в авоськи и тканевые сумки. Девушки шли по тротуару и уже заворачивали к входной двери. «Чёрт! Посуда!»