А чего ты боишься больше всего?

Вниманию читателей: в этой части и далее будут фигурировать человеческие воплощения некоторых городов и районов. Ленинград (Санкт-Петербург) – Пётр; Москва – Василиса, Сибирь – Михаил. За всех этих ребят спасибо Джин-сан, её суперский фанф «Обрывки» подтолкнул к написанию фанфика по данной заявке. Первые полгода Великой Отечественной войны оказались ночным кошмаром. Один за другим слабели государства, сопротивляющихся немцам становилось всё меньше. Промышленность Европы теперь работала на Людвига, а он, набирая силу, казался теперь непобедимым. Уже к ноябрю Иван остался совершенно один: вермахт* захватил Наташу, оккупировав затем территории Ольги, Ториса, Райвиса и Эдуарда. Такой «мяч» было игнорировать невозможно, нужно было дать бой. И Брагинский его дал. Было невероятно сложно. Людвиг был не один, его команда росла день ото дня. Помимо Германии и Италии, в СССР вторглись испанцы, венгры, финны и румыны. В начале сентября немцы блокировали Ленинград. Петька, сколько не бился, попал в оцепление, и в одиночку, без Ваниной помощи, ему не выбраться. Но к Петьке надо ещё прорваться, а немцы всё наступают и наступают, отодвигая Ивана вглубь страны. Он то и дело оглядывался назад, поворачивая голову и смотря куда-то через плечо. Высчитывая спасительные километры, потеря которых – гибель сердца огромной страны. В конце сентября Иван вернулся с линии фронта в Москву. Город уже был готов к боям на улицах и авиа бомбардировкам. Иван медленно проходил по знакомым улицам. Всё вокруг померкло, деревья и дороги, дома, транспорт покоились под слоем военной сажи и копоти, оседающими с неба. Когда-то белокаменная, нарядная, а теперь сосредоточенная, подёрнутая пепельной пылью Василиса хорошо подготовилась к встрече гостей. Ох уж это русское гостеприимство! Под эстакадой, как и на других дорогах, как и на пустырях, как и во дворах, красовались противотанковые ежи. Витрины магазинов на Тверской были украшены мешками с песком, Большой театр накинул на плечи маскировочную сеть и теперь с гордо поднятой головой ждал посетителей, готовясь показать всё самое жуткое и громогласное, чего только достойны фашисты. Некоторые улицы опоясались всё теми же песочными мешками, заводы оказались по смекалистее: украсили друг дружку минами. Да, украшений в военное время разнообразных не сыскать, но голь на выдумку хитра. Московские красавицы и франты (дороги и шоссе, эстакады и улицы, манеж и другие значимые здания) демонстрировали прекрасную фантазию и безукоризненное владение декоративной косметикой. На крышах домов рисовались парки, малоэтажная застройка, на месте мавзолея, который дедушка Ленин покинул ненадолго, решив погостить где-нибудь в восточных районах страны, миловидный домик, с покатой крышей, а на пустой манежной площади расцвёл целый жилой квартал. Брагинский как раз проходил мимо того самого милого домика, появившегося на Красной площади. Пробежался по пустынным коридорам Кремля. С середины октября очень многих политиков, учёных, рабочих эвакуировали на восток, бежали до сих пор, из-за чего город всё больше походил на призрак. Иван подошёл к двери нужного ему кабинета и постучал, готовясь другой рукой толкнуть деревянную дверь. Из кабинета раздалось приглушённое «Войдите». Когда он вошёл, то увидел тот же китель и ту же трубку в тех же усах. - А вы похудели, товарищ Брагинский, - невесело ухмыльнулся генсек в усы. - Вы тоже плохо выглядите, товарищ Сталин. - Вот спасибо, обрадовал. Всё это тяжело. - Когда вы уедете из Москвы? – на эти слова глава государства обернулся на Брагинского и вскинул брови, а потом нахмурился и сделал шаг в сторону Ивана. - Когда я что? Уеду? Из Москвы? Да вы, товарищ Брагинский, отдаёте себе отчёт в том, что говорите? Что я, крыса, что ли, чтобы вот так. Бежать! В этом городе я останусь несмотря ни на что и если понадобится… если надо будет, то прямо здесь, в кабинете, встречу этих фашистов, - прошипев последние слова сквозь зубы он снова отвернулся к окну, упорно показывая задумчивость, - шестого ноября надо будет выступить с речью перед народом, а седьмого провести парад… - Парад? – переспросил Брагинский, - сейчас? Когда немцы вот-вот могут войти в город! - Ты учить меня собираешься?! Надо поднять боевой дух, надо, в конце концов, фигу показать этим захватчикам. - Иосиф Виссарионович, - Иван опустил глаза. Знакомый ковер, в ворс которого он иногда запускал носок ботинка, сидя на скучных собраниях и совещаниях. Теперь, кажется, можно отдать всё, только за то, чтобы посидеть в кресле, скучая, чувствуя себя взрослым и самостоятельным. Будут ли ещё такие совещания? Сейчас Иван казался самому себе маленьким беззащитным ребёнком. Вот он потерялся на большом рынке и не знает, куда податься, что делать, - Иосиф Виссарионович, а если…вдруг так случится, что, - приходилось делать паузы, чтобы не расплакаться прямо здесь, перед человеком, которого он безмерно уважал и на которого так хотел быть похожим, - вдруг Москва падёт? Тишина. Такая жуткая, удушающая. Слышно только дыхание стоящего у окна. - Ты что это, трус, панику разводить вздумал. Вся Москва и так трясётся от страха, а он мне тут такое выдаёт! Ах ты паршивец! – Иван почувствовал как лицо обожгла крепкая пощёчина, нервы не выдержали и ковёр под ногами стал смазываться в тёмное месиво. Щека всё ещё горела от удара, когда по ней капнула солёная вода, чуть охлаждая и раздражая одновременно кожу. Сил держаться и сдерживаться больше не было, Ваня всхлипнул и вскинул взгляд на собеседника. - Мне страшно, Иосиф Виссарионович, мне страшно. Что теперь будет? Нам ведь даже никто не помогает. И Олечка у него и Наташу они взяли, как мне теперь быть? - Эге-гей, парень, ты чего это тут мне устроил, ну ка давай, садись, я тебе водички налью, - генсек успокаивающе улыбнулся, большими пальцами вытирая слёзы со щёк своей страны. Ну это же надо! Взрослый ведь, сколько уже веков живёт да воюет, а тут, нате! Сталин взял Ваню за плечи и, усадив в кресло, подошёл к столу, чтобы взять графин с водой и стакан, - у меня сын мой, Василий, тоже мне спектакли такие закатывал. Придёт, бывало, домой, под глазом синяк, нос поломан. У него спрашиваешь «Это что ещё за номер?», а он сидит, отмалчивается. Поругаешься с ним, он сначала сидит, насупившись, а потом тоже, как возьмёт, да и расплачется. Вот, попей водички. Ну всё, хватит уже носом хлюпать, ты же взрослый уже мальчик. Не переживай так, Ванюш, отстоим мы Москву, точно тебе говорю, отстоим. Ну, а если вдруг чего, - Сталин сидел напротив Вани и словил его отчаянный взгляд, - то всё равно будем бороться и столицу освободим, и всю страну отвоюем. Не переживай, Ванька, мы ещё в Европу войдём, ещё на Берлин поверженный полюбуемся. Да и с чего ты взял, что мы совсем одни? Не одни, не надо. Давай, посиди, успокойся. Я тебе пока речь свою почитаю, мне всё равно к шестому числу надо, а ты заодно послушаешь. И улыбнись ты уже, сидишь, как будто у тебя последнюю бутылку водки отобрали. Ваня улыбнулся, напоследок хлюпнув носом.