Сказка об Эгельвейре

65daysofstatic – Aren't We All Running? – Император, вы можете уделить мне пару минут? Наполиарт с удивлением поднял глаза от многочисленных бумаг на фигуру в дверях. Страже было приказано никого не впускать, но эльф улыбнулся, увидев Балию. О девушке он распорядился иначе, чтоб ее впускали к нему в любой момент, вызвав тем недоумение у подданных. Но приказ есть приказ. – Конечно, миледи, проходите в мою скромную обитель, – и правитель царственно обвел рукой свой кабинет. На «скромную обитель» тот не тянул никоим образом – вся мебель, шкафы, заваленный документами стол, были из дорогого темно-красного дерева, что росло в далеких лесах на другом материке и доставлялось сюда по морю, скамьи у окна и само императорское кресло были обиты красным бархатом, предметы декора были же исключительно позолоченными. Оценив расхождение действительности со словами Наполиарта, девушка приподняла бровь, но промолчала, и просто прошла, наконец, вглубь комнаты, к столу. Когда она села на кресло напротив, Император поинтересовался, – Что же вы хотели? – Поговорить. У меня сложилось впечатление, что все намного более запутано и уходит глубже, в историю, нежели является простым спасением моей жизни. – Хм-м, откуда ваши сомнения? – Они возникли после знакомства с вашим младшим братом сегодня пополудни. Ах да, при встрече он чуть ли меня не прирезал, когда я внезапно появилась. А поговорив, мы расстались не на очень хорошей ноте, насколько я могу судить. – Неужели? Ах, а ведь Габель такое солнышко, кто бы мог подумать?! – всплеснул руками Наполиарт. Казалось, эльф очень веселился. Балия проигнорировала его смешливость, глядя прямо в миндалевидные глаза собеседника. Они в противовес поведению Императора оставались совершенно серьезными. Да, на них и следует полагаться в разговоре, глаза редко врут. Быстро сообразив, что его раскусили, Наполиарт прекратил веселиться, а руки спокойно поставил на стол, оперев на них подбородок, а взглядом смело ответил на взгляд собеседницы, в который раз понимая, что перед ним не простоватая глупышка, а мыслящий человек, – Так какие конкретно вопросы Вас волнуют? – Их не мало, и я обладаю слишком малым количеством информации, так что прошу вас рассказать всю историю. Что произошло с Принцем, с Вами, и как это связано со мной? – Вы когда-нибудь любили, миледи? – вдруг спросил Император, склонив голову набок. Его глаза оставались все такими же спокойными и задумчивыми. – Нет, – холодно и резко проговорила Балия. – Странно слышать столь категоричный ответ от юной девушки. Девушки, обычно, такие романтичные существа – кого не спроси, у всех полно историй о сумасшедшей любви, что сносила им головы. – И сколько в этом правды? – с долей скептицизма спросила Балия. Впрочем, вопрос был риторический – ясно, что правды чертовски мало, что бы там все эти особы не думали, и сама Балия сомневалась, что что-нибудь сможет ее разубедить. – А я любил… – внезапно очень тихо проговорил Наполиарт, – до того пресловутого сумасшествия и снесенной головы, до полного исступления, до слепоты, до непоколебимого доверия. Боги, как же глупо… нет, не любить, любовь – это все же лучшее что происходит с человеком. Очень глупо ошибиться, хотя, разве тут выбирают? Пожалуй, мне не повезло, не повезло стать пешкой в чужой игре, – и Император неспешно повел свой рассказ: «Это было не так давно, но кажется, будто в другой, даже не моей жизни. Хотя, пожалуй, так и есть. Да, это не моя жизнь, это была жизнь молодого повесы, юного эльфийского принца Напа. Я уже не он, да. Но был им. Его жизнь была изобилием всевозможных развлечений – балы, парады, турниры, охота и, чего уж таить, столько прекрасных, но наивных леди. Эта жизнь была непрерывным праздником, или же мне просто отчаянно хотелось верить, что она является таковым. Даже нависшая надо мной ответственность за будущее государства меня не сильно заботила. Я не беспокоился о своем будущем правлении – политика всегда давалась мне легко, это то, что просто течет в крови, да и страна в целом процветала, оправлялась после потрясений. О чем еще мечтать? Да я и не мечтал, все у меня было, а то, чего не было, не стоило трудов незамедлительно получить. Но постой, я не рассчитал, эта история началась намного раньше. У меня была любовь, тогда, давно, еще в детстве. Меня любили, и я любил. Я говорю о семье. В семьях правящих династий любви часто недостает, но мне повезло – моя мать меня очень любила. Искренне, тепло, как только матери могут. Я научился любить именно у нее – безоговорочно, без оглядки. Она была моей первой любимой Женщиной – любимая Мать. Бесконечные добрые сказки, ласковые, нежные, такие теплые руки, ах, магия, она показывала мне столько чудес! Я помню это так ясно, будто это было вчера, какой сладостный самообман… Я помню… Я помню, как потерял ее. Мне было девять. Родился Габель, а мать тяжело заболела после родов. Ее нежные руки ослабели, стали бледными, кожа истончалась. Она будто исчезала понемногу. Лекари поддерживали ее жизнь на магии, ворожбе, но… всем было ясно, что это бесполезно. Знаешь, она до последнего дня отдавала нам всю свою любовь, всю себя. Отец заботился о младенце, а я почти все время проводил подле нее. Ее руки становились холоднее. Холодные руки – я полюбил их сильнее всего, потому что знал, чувствовал, что люблю их как бы напоследок. Холодные руки в моих непослушных, тогда – по-детски мягких волосах, холодные губы целовали меня в закрытые веки, когда я засыпал в слабеньких объятиях. Я помню, я так ясно помню, как мне было тепло и радостно тогда, в безоблачном детстве. Но куда острее, куда более отчетливо я помню ту ее прощальную хрупкость и холод. Она умерла. Растаяла прямо на глазах. Отец был безутешен, вокруг витало отчаянье, все будто провалились в темень без нее. Кроме Габеля. Малыш ничего не понимал, конечно. Как же я злился. Это не правильно, но тогда, каюсь, тогда я обвинял его в смерти матери. Я считал его маленьким злобным убийцей, порой ненавидел его. Но не отец. В братишкиной детской непосредственности, невинности он находил утешение, покой. Дитя беззаботно улыбалось, и если я в этот момент его ненавидел, то отца сие зрелище заставляло улыбнуться в ответ. Пускай через боль, но он искренне улыбался. Шли годы, Габель рос, я рос и после не одного брошенного в сторону младшего брата жестокого обвинения стал, наконец, все понимать. Я уже не обвинял его, но тень неосознанного неприятия преследовала меня и дальше. Отец с братом были очень близки, пожалуй, так же, как я с матерью. Габель похож на отца так же, как я похож на мать. Они охотились вместе, братишка бегал за ним хвостиком. Они уезжали в лес на несколько дней, охотились, валялись в траве. Мне же было до демонов одиноко, с отцом я близок не был. Нет, я не был обделен вниманием, но мне не нужно было их внимание. Наверное, мы просто чертовски разные. И я никогда не понимал, какое такое неземное удовольствие можно получать, зарывшись в траву на несколько часов кряду? Я неумолимо отдалился от семьи, и мне надо было чем-то себя занять. Тогда и началась веселая жизнь. Я с головой ушел в развлечения. Теперь не только я считал отца безответственным, но и он считал меня таковым. Мы стали много ссориться, с Габелем тоже не ахти как ладили. Я стал прожигать жизнь в борделях, на балах, среди таких же богатеньких ребят, у которых деньги будто неиссякаемы, хотя они, конечно, их не заработали. Я утонул во всем этом. Даже не сразу обратил внимание, когда началась война с безумием Темного материка. Помню однажды, уже под утро я шел по коридору, мой мозг размяк от алкоголя, ноги не слушались, но мне было так весело, так хорошо! А навстречу мне из своего кабинета, из вот этого вот кабинета, где мы сейчас сидим, шел Король, после длительного разбора военных посланий, я полагаю. При виде меня он взбесился. Он кричал: «Бессовестный дурак, не о чем не думаешь, тебе на все плевать, лишь бы молоденькие шлюхи вовремя подливали спиртное! Мир на пороге аврала, а тебе, тебе плевать! Целая раса исчезла! Мне стыдно, что ты, глупый пьянчуга, ты – мой сын!» Я стоял в тени колонн и думал только об одном – быстрее бы он заткнулся, от криков так болит голова. И я даже не понял тогда, что это глубоко меня задело. С тех пор я избегал встречаться с отцом и с мелким, бесящим одним только своим видом, братцем. Со стороны бы показалось, что ничего в моем поведении не изменилось, но это было только видимостью. Я взялся за голову, пил меньше, и, находясь на очередной трактирной пьянке, старательно анализировал все, что меня окружает. Таки я пришел к выводу, что вокруг – грязь, мерзость, низость. Я начинал ненавидеть себя за то, что увязал во всем этом столько времени. Я стал противен сам себе. Это и стало стимулом для движения вперед. Я стал много читать, тренироваться, колдовать. А все же я больше воин, чем маг, не мое это. Но вот зачарованный меч стал мне родным, стал естественным продолжением руки, эльфам свойственна Магия Битвы. За год я практически окончательно переместился из задымленных трактиров за письменный стол и на импровизированные арены, где воины ежедневно совершенствовали свои навыки. Я мог гордиться собой, и гордился, но смутно ощущал, что мне чего-то очень не хватает. Война кончилась, мы безостановочно праздновали победу. И тогда в моей жизни появилась Она. Я встретил Ее на одном из торжественных балов в нашем замке. Бледная кожа, темные как ночь волосы собраны в высокую прическу, Она худая, тонкая, в черно-красном платье. Я заметил Ее сразу, как только Она появилась в дверях, и тут же поспешил узнать, кто это такая, ведь видел я Ее впервые. Мне доложили, что это принцесса Вампиров. Бывшая, разумеется – выживших Вампиров, которых обошли каким-то образом страшные чары, можно было пересчитать по пальцам. Я заинтересовался, подошел, и когда с официальным знакомством было покончено, пригласил принцессу на танец. Эти руки... Когда они коснулись моей кожи, меня, наверное, парализовало. Холодные, точь-в-точь как руки матери. Она осталась в нашем замке, так как мы любезно предложили ей убежище в эльфийской стране. Эта холодная хрупкая красавица оказалась умной не по годам, мы с ней сразу же поладили. Она была совсем не такой, какими были те многочисленные проститутки в трактирах, совсем другая. Очевидно, что вскоре я осознал, что бесповоротно влюбился. Не в силах скрывать это долгое время, я признался ей в своих нежных чувствах, и не было предела моей радости, когда она, скромно опустив глаза в пол, сказала, что мои чувства взаимны. Как же я был счастлив, счастливее всех! Вскоре мы решили, что поженимся, только дождемся ее совершеннолетия. До сего момента мы скрывались. Ну, вроде того. Она была моей, я хотел обнять всю ее без остатка, спрятав под собственным телом от назойливых солнечных лучей, хотел защитить от всего мира. О, я был безумен в своем счастье. Не существовало для меня ничего, ничего прекрасней ее задумчивой полуулыбки, или упавшей на юное лицо мягкой темной прядки, которую она тут же очаровательно заправляла за ухо. Я только в глаза боялся ей смотреть. Иногда казалось, что оттуда, из-за темных зрачков на меня смотрит пустота. Но я не унывал, по слухам, у многих вампиров взгляд такой, что хочется исчезнуть, лишь бы не ощущать его на себе. А она владела мной. Это юное, казалось, такое беззащитное, хрупкое существо подчинило меня себе. Когда мы прятались где-то в полутьме покоев, ее глаза фосфорицировали в темноте, а я бесстрашно глядя в них, отдавал себя на маленькое растерзание – любезно подставлял свою шею на милость ее крохотным, но острым клыкам. Это связывало нас еще крепче. Как же я был счастлив… Не только я попал под очарование моей принцессы – отец также симпатизировал маленькой аристократичной леди. Только Габель ее почему-то недолюбливал, но никто не знал почему, да и не беспокоился по этому поводу. Мои отношения с отцом стали намного лучше – видеть своего сына трезвым и думающим о светлом будущем ему очень уж нравилось, и я не стал сопротивляться сближению, зачем – мой буйный нрав укротили. Я был счастлив, и мне было абсолютно не важно, что происходит вокруг, лишь бы это не мешало жить и радоваться. Мне казалось, что мы стали практически одной семьей, обретшей вновь утраченный когда-то покой и мир. Утраченную любовь. Тем единственным, что меня беспокоило, были странности в поведении возлюбленной – все чаще она будто зависала, все чаще смотрела на меня своей бесконечной пустотой, но я успешно закрывал на это глаза. На закате одного солнечного дня мы гуляли в парке перед замком, стараясь держаться в тени деревьев, там, неподалеку от маленькой круглой площадки в центре. Странности в ее поведении достигли своего апогея – она была очень нервной, зыркала по сторонам, будто ожидая чего-то, а я продолжал пытаться не обращать на это внимания. А потом ее пальцы дернули нить жемчужного браслета и порвали его. Я не вытерпел, спросил, что происходит, что не так, а она смотрела сквозь меня своими пустотами и переплетала тонкие пальцы между собой. Я наклонился подобрать бусины, а на площадку спустился Дракарт и сидящие верхом отец с братишкой. Я выпрямился и улыбнулся при виде родных – в последнее время я и правда стал ощущать к ним что-то такое теплое, доброе. А Она... Она пошла им на встречу. Дальше все для меня запомнилось как что-то замедленное, заторможенное, картинки с трудом сменяют друг друга. Она выходит из тени и, не сказав ни единого слова, направляется к прибывшим. Дракарт поворачивает голову куда-то в сторону замка. Отец слезает с его спины и помогает спуститься Габелю. Дракарт принимает человеческое обличие. Они смеются отчего-то, она все ближе к ним, но они не смотрят в ее сторону, а я не могу издать ни звука от ужаса. Я вижу, как она с каждой секундой превращается во что-то другое. Тонкие пальцы вытягиваются, загибаются, из них выросли длинные чудовищные когти. Ноги больше не касаются земли, они растворяются в воздухе и на их месте теперь клубится черный туман. Такой же туман рассеивается за ее спиной, создавая шлейф из темени. Я должен был крикнуть, задержать ее, сделать хоть что-то, но я был обездвижен. Она подошла ближе к ним, все также не издавая не звука. Габель увидел ее, вскрикнул, отец и Дракарт стали оборачиваться, чтобы увидеть, что так напугало мальчика. Слишком медленно. Я, наконец, смог сдвинуться с места и побежал к ним, доставая меч, но не успел. Когда отец обернулся, он успел только потянуться за своим клинком, Тень нависла над ним, схватив за ворот и притягивая к себе. «Это за моего отца», – прошипела она, и вспорола ему горло. Он упал, мертвый, без сомнений мертвый, и в его затухающих глазах было столько болезненного удивления. Дракарт обезумел. Он отчаянно взревел, и ломаными движениями стал превращаться обратно в ящера. Габель завопил, ему на лицо попали капли крови, а Тень медленно обернулась к мальчику. Я тоже кричал, и уже подбежал к ним. Когда она замахнулась над братом, я замахнулся мечом над ней, но она это заметила и увернулась, я вновь набросился, она вновь уворачивалась. Я старался не смотреть на ее лицо, но она стала говорить, и тогда я увидел, что шипящие слова вылетают из зубастой пасти. Нет, это не были ее маленькие аккуратные клыки, это была огромная пасть с несколькими нестройными рядами тонких острых зубов, в обрамлении бледных, обескровленных губ. В глазах – пустота, теперь какая-то совершенно безумная и вырывающаяся наружу. Она рассмеялась, со злостью и отчаяньем, а потом говорила и говорила и снова смеялась. «Что же ты, Наполиарт? Разве ты не любишь меня? Разве я не цель и смысл, м-м? Разве я не прекрасна? Почему ты теперь замахиваешься мечом? Ах да, я убила твоего папочку, какая жалость!» Мы упали на пол, она защищалась клыками и когтями, я вынул загнутый кинжал. Она продолжала шипеть, ломая меня изнутри «... Дурак, думал, что ты счастлив? Думал, я люблю тебя? Я так ждала, так ждала ЭТОГО момента, момента, когда я отомщу за свою семью, когда оторву вам головы. Все ложь, глупый некоронованный король, все ложь, и ложь будет повсюду, всегда. Но ты ее не увидишь, влюбленный глупец». Она нависла надо мной, вцепилась в мои руки своими, все такими же холодными, и я уже попрощался с миром, когда вдруг стало темно – что-то загородило солнце, а вес на себе я перестал ощущать. Дракарт схватил зубами ее голову, оттащил в сторону, потянул вверх, а извивающееся тело лапой прижал к земле. Раздался хруст, и пол залило чем-то полупрозрачным с красноватым оттенком. На солнце оно стало дымиться и испаряться. Так я и узнал, что такое крушение мира. Я лежал обессиленный, не понимая, как, КАК это только что могло произойти, я не хотел верить. Я слышал, как Габель плакал, а Дракарт с ревом подошел к телу отца. Я же просто лежал и смотрел в небо. В небе так спокойно, размерено, плавно. Я только тогда понял, что именно так нравилось часами разглядывать отцу и брату лежа в траве под голубым куполом небес. Подбежала стража, где ее черти носили, но разве это имело какое-то значение теперь? Нет, конечно, нет. Следующие дни были как нудный, бессмысленный сон. Дракарт еле справлялся со своим безумством – ему было очень трудно, Габель злился, но сам не знал толком, на кого, я был обескуражен, и с трудом верил в происходящее. Тогда, на площади в парке перед замком эльфийский принц Наполиарт погиб с его прежней беззаботной жизнью и наивной верой в счастливую жизнь будущую, и на свете появился молодой Император Наполиарт Второй, пришедший в этот мир уже с запасом горького опыта». За окном стемнело, загорались первые звезды, а на небо выплыл тоненький серп месяца. Наполиарт удивленно сморгнул, будто не ожидал обнаружить себя здесь, в настоящем времени. Балия сидела, подперев голову одной рукой, и перебирала в голове услышанное. История оказалась куда глубже, чем она предполагала, как и личность рассказчика. Почему Наполиарт так старательно поддерживает этот свой образ веселого, беззаботного парня? Был ли он правдивым? И каким он видит себя сам теперь, после всего, что произошло? Все это оказалось неожиданно трудно, давяще, и в какой-то момент Балия поймала себя на мысли, что ей бы даже хотелось, чтоб Император сейчас рассмеялся и сказал, что все вздор, и не было этого никогда. Но он молчал, теперь внимательно разглядывая лицо девушки. Нет, все это – правда, к лучшему или к худшему, и теперь она проведет немало времени, анализируя историю вновь и вновь, раскладывая по полочкам то, что скрывает поверхностная напускная самоуверенность эльфа. Нет, он не так прост, у него множество темных закоулков в душе, коридоров, запыленных углов, столько, что он и сам в них путается, блуждая в темени и не находя, никак не находя чего-то важного, неуловимого, а быть может нарочно запертого на самой глубине за тяжелыми засовами и замками. Она смотрела в его глаза, сквозь его глаза, а мысли вихрем кружили над головой, вокруг, в воздухе. Балия забыла, что порой, в подобные моменты, ее взгляд очень тяжел, пугающ, слишком проницательный. Не в силах сдерживаться под таким взглядом, Наполиарт вздрогнул и отвел глаза в сторону. – Это и есть предыстория меня, как Императора. Никого особо не осведомляли о произошедшем, и смерть эльфийского короля осталась окутанной тайнами для общественности. Народ побушевал да и успокоился, как это всегда бывает. Тогда происходило немало трагических событий, предательств – жуткое время, так что трудно было кого-то удивить. Как эта история связана с тобой, думаю, ты и так догадалась – внешнее сходство. Ты на нее очень похожа, – с горечью хмыкнул Император, – но, я надеюсь, только внешне. – Не мне судить об этом, – тихо проговорила девушка. Вместо ожидаемых ответов появились лишь размытые белые пятна, и сама природа Балии требовала в скорейшем времени их заполнить. Но прежде надо разложить все по полочкам, а это случится не сразу, ох не сразу, – Габель винит Вас в смерти отца? – Пожалуй, да, так же неосознанно, как я виню его в смерти матери. Да, мы конечно, оба понимаем, что вины на нас нет, что это обстоятельства, но осадок остается. На самом деле... на самом деле мы даже никогда откровенно об этом не говорили. Вот уж сколько мы друг на друга орали, а сию тему старательно обходим. – Скоро придется, – все так же тихо произнесла Балия. – Всему свое время, миледи. – Вы не отпустите меня?.. – А вы так хотите уйти? – Я еще не решила, слишком много вопросов. – Вы из тех, кого можно удержать загадками, не правда ли? – Только не тогда, когда Вы открыто заявили об этом методе. – У меня множество методов, но и этот лишним не будет, – хмыкнул эльф, – Тут становится душно, давайте выйдем на воздух, – и, встав из-за стола, Император галантно подал руку Балии, помогая ей подняться, и провел на балкон. Вечерний ветерок радостно встретил их, ударяя в лицо, освежая. Наполиарт устроился на своем излюбленном месте – уселся на бортик опираясь спиной о колонну, и с прищуром поглядывал на Балию. Она стояла напротив эльфа и обхватила плечи руками – на ночном воздухе было достаточно зябко. – Я уже говорил, что не стану насильно удерживать тебя здесь, но я все же настаиваю, чтобы вы все обдумали, взвесили. Я чту, действительно чту Законы Жизни, как и любой эльф, и раз так сложилось, что я спас твою жизнь, значит, так было нужно, неизвестно пока, зачем. У Вас же здесь будет все, что душе угодно. – Габель, например, иного мнения о моей свободе. Он утверждает, что ее фактически нет. – Миледи, нет или есть – не важно! На кой она вам сдалась, эта свобода? Просто, если говорить в общем? Я же предлагаю все, все что мое – ваше. В чем такая ценность свободы? – В счастье и покое... – задумчиво проговорила девушка, – Если человека принуждают к чему-либо, он априори не сможет считать себя счастливым, даже если, в сущности, вокруг него все условия для счастья. Примитивная человеческая природа такова, что когда что-то заставляет, вынуждает, пусть, пусть даже во благо, человек этому противится, борется, не принимает. Зато дайте ему свободу, и он, быть может, сам решится на то же самое. Ты счастлив только тогда, когда сам, своим выбором, своими путями пришел к счастью. А иначе обречен на душевные метания. – Глубоко... – хмыкнул Эльф, – интересная позиция. Хорошо, давайте так. Получайте свою свободу, но... при условии, что на себе испытаете то, что я предлагаю. Ну, чтоб знали, из чего выбираете. Отныне Вы получаете множество привилегий, мои слуги – ваши слуги, Вы вольны посещать любые места, пользоваться всем, что видите вокруг, и прочее-прочее. Я отдам распоряжения завтра же. – Многовато внимания к моей персоне, не стоит. – Стоит, еще как стоит. Я же заинтересован в Вас, не так ли? Значит, я должен постараться, чтоб и Вы были заинтересованы. Порыв ветра подхватил несколько темных длинных прядок из прически Балии и спутал их, а девушка вздрогнула от холода – кто бы мог подумать, что вечерами здесь так зябко? Сознание услужливо подкинуло ассоциативные образы, воспоминания о том, как она шла против ветра, сквозь белые метели, и льдистые глаза шире раскрылись, выражая какой-то внутренний, неконтролируемый страх. – Не надо бояться. – Я и не боюсь, – буркнула девушка, а император почему-то беззаботно рассмеялся. Все странное таинственное напряжение вдруг разнеслось по ветру, и теперь Балия с удивлением хлопала глазами. «Вот же странный тип», – думала она, а император все еще посмеивался, и его плечи забавно тряслись. Балия мгновенно взяла себя в руки, приказывая себе успокоиться, а потом едва заметно улыбнулась, одними лишь уголками, так что глядевший на нее Наполиарт вовсе не был уверен, что она действительно улыбнулась. Зато он совершенно точно увидел, как она снова вздрогнула от холода. Спрыгнув с бортика, он подошел к девушке, и, сжав казавшуюся ему очень хрупкой ладонь, потянул ее обратно, в тепло помещения. – И молчишь, что замерзла совсем, – с нотками недовольства проговорил он, а потом резко замер посреди комнаты. Балия уже решила ничему не удивляться, и просто молча, приподняв бровь, наблюдала за странным поведением своего спасителя. Сам же Наполиарт внимательно смотрел на их руки, подняв свою и, соответственно, руку девушки на уровень груди, и крепко сжал ее. Теплые шоколадные глаза были широко распахнуты и будто остекленели. Он завис так на пару секунд, и Балия уже хотела культурно прокашляться, привлекая внимание и возвращая странного императора в реальность, но он сам очнулся, часто заморгав, а потом возвращая на лицо свою обычную самодовольную ухмылку. – Так что, идите, отдыхайте, завтра начнется веселая жизнь, – Император вновь шустро зашагал к двери, таща за собой девушку. Он распахнул дверь, а руку все никак не хотел отпускать, будто колеблясь, – и согрейтесь, у вас... очень холодные руки. А я тут дела доделаю, до завтра, миледи. – Благодарю, спокойной ночи. – Да уж... отдыхайте, – и девушка кивнув развернулась и пошла по затемненным коридорам, а Император тихо прикрыв за собой дверь вернулся к столу, но так и не смог сосредоточиться на документах – в голове его вихрем кружились так внезапно встревоженные образы прошлого. Спустя час он отправился в покои, оставив бесплодные попытки поработать. Проходя мимо двери в спальню Габеля, и уже видя поворот к своим покоям, Наполиарт вдруг затормозил, и недолго думая просто распахнул дверь и зашел. Ну а что? Брата он застал сидящим на широком подоконнике, и вертящим в руках какую-то штуковину. Габель не выразил ни малейшего удивления – ну подумаешь, ворвался брат в чужую комнату без стука, постоянно же так делает, благо он, Габель, не прекрасная леди, к которой так врываются с целью активного досуга, а значит ничего, переживет, – и просто спокойно отложив занятие, поднял взгляд на посетителя. – Братишка, ты чего творишь? – Головоломку разбираю, а что? – Боги, да я не об этом! Чего это ты наговорил моей гостье? – Ах, гостье?! – вдруг рассердился Габель, – Просто правду сказал, и попробуй меня в этом разубедить. – Не тебе решать, что тут правда, а что нет. Не надо лезть в мои дела. – Я никуда не лез, больно они мне нужны. – А как это называть? Наговорил невесть что. – Тебя так бесит то, что она просто будет знать правду? Не то, что ты наплел, а реальное положение вещей. Знаешь, не все от тебя зависит, пойми уже это, наконец. – О да, не все, я в курсе. Но многое, понятно тебе? И я не собираюсь все пускать на самотек, как это любишь делать ты. – Значит бесит... А знаешь, что бесит меня? Твой непробивной эгоизм. Сентиментальный придурок! Получил любовное письмецо от прошлого и радуется! А ты представляешь, что я чувствую, при виде твоей новой пассии? Мне ее прирезать охота, знаешь ли. – Только попробуй, – холодно проговорил император. – Да куда мне. Только ты-то все равно дурак. Вот оно тебе зачем? Ты сейчас отдашься столь привлекательным воспоминаниям и влюбишься? Точно влюбишься, а потом наломаешь дров, потому что мозги у тебя явно не в приоритете. Кто она? Солдат из отряда другого государства, не из высшего общества и не эльф, так каких демонов ты хочешь всем этим добиться? – Она – спасенная мной, Императором, от смерти, а значит, практически равна мне. Так гласят Законы, которые тебе прекрасно известны. – Как и то, что ты ими просто прикрываешься. Ты уже спасал жизни, но не над кем так не трясся, так что не строй из себя высокоморального законолюба. – Я никого не обделил вниманием, не надо мне тут! – Но никакого сверх-внимания ты не обеспечивал, а вот мне и бедной девушке отчего-то повезло. Но если у меня от тебя болят только мозги, то мне страшно представить, до чего ты доведешь ее. – Иди ты со своими нелицеприятными мыслишками! Просто предупреждаю – не надо лезть. У меня свои цели, и я не обязан отчитываться. – М-м-м, так это я ворвался в твою комнату и с пеной у рта требую, чтобы ты «отчитывался»? – вскинул брови в деланном удивлении принц. Наполиарт сощурился, его побагровевшие уши дернулись от возмущения, а кулаки непроизвольно сжались. – Тоже мне, умник. Сладких снов, братик, не забывайся мне тут, – и резко развернувшись, Наполиарт быстро вышел из комнаты, хорошенько хлопнув дверью напоследок.