Две войны

Bury all your secrets in my skin Come away with innocence, and leave me with my sins The air around me still feels like a cage And love is just a camouflage for what resembles rage again So if you love me, let me go And run away before I know My heart is just too dark to care I can’t destroy what isn’t there Deliver me into my Fate — If I’m alone I cannot hate I don’t deserve to have you My smile was taken long ago If I can change I hope I never know. Slipknot «Snuff» Апрель 1866 — Джастин, дорогой, мы приглашены к Стэнтонам. Я надеюсь, на этот раз ты соизволишь явиться, и они застанут тебя в более добром расположении духа, чем прежде, — сказала Женевьев, не поднимая глаз от новой книги. Страницы едва слышно шуршали под её пальцами. В саду под окнами раздались голоса, стеклянная дверь звякнула и распахнулась, впуская на террасу Шерри и Кристофера, весело переговаривающихся о предстоящей ярмарке. В хорошие весенние вечера, в час, когда ещё неостывшие улицы пустеют, когда служанки собирают в саду цветы, а Меган с подругами играют у ворот в волан, Джастин любил открывать окно и, облокачиваясь на подоконник, смотреть со второго этажа на кипящую внизу жизнь. И его супруга, по своему обыкновению, начиная разговор с беспечной болтовни, потом вдруг обнажив своё требование, словно сверкнувший клинок, выводила Джастина из себя одним лишь словом. — Если бы министр Стэнтон вместе со своей супругой и шумным выводком наконец убрались обратно в Пенсильванию, перестав тратить своё и моё время на бесконечные прогулки, приёмы и светскую суету столицы, я бы, наверное, воспрянул духом, — огрызнулся Джастин. — До тех пор, нет. Не застанут. Он даже не сразу повернул к ней голову, будто ответ требовал слишком много усилий. Застыв у окна, он молча смотрел, как Крис пересекает двор и входит обратно в дом. Затем обернулся и холодно взглянул на Женевьев, которая сегодня нарочно выбрала самое непристойное из своих платьев — из тончайшего индийского муслина отвратительного синего цвета, который он не переносил. Лиф был вырезан недопустимо низко, а глубокий овальный вырез на спине уходил почти к талии; кружево, небрежно драпировавшее открытую кожу, не столько прикрывало её, сколько придавало наряду откровенно вульгарный вид. — Они проделали долгий путь, ты же знаешь. Как можешь ты так говорить о наших друзьях? — процедила Женевьев с тихим, змеиным смешком сквозь зубы. Она отложила книгу на столик и посмотрела на него прямым, тяжёлым взглядом, который всегда казался вызывающим в своей спокойной уверенности. Потянулась к графину, налила себе лимонада и принялась помешивать ложечкой лимонные дольки, монотонно постукивая по стеклу. Джастин устало прикрыл глаза, уже чувствуя, как её тон начинает медленно, по капле, разъедать ему мозги. На скорой свадьбе настояла Шерри — уже через несколько дней после их прибытия в Вашингтон. Она напомнила Джастину о долге и о том, что в семье Калверли он остался последним, на ком держится имя. Не полные пять лет войны, по её словам, были слишком долгим сроком для юной девушки в подобном положении. Джастин был уверен, что это она надоумила Шерри на такое поспешное решение, но, помня, что однажды уже сбежал от свадьбы, решил не повторять эту выходку, особенно теперь, когда бежать ему было некуда. Пышного празднества не устраивали, ведь семья всё ещё пребывала в трауре по Джеральду. — Долгий путь, — повторил он наконец, с ленивым раздражением, в котором уже не было ни попытки быть вежливым, ни желания притворяться. — Да, должно быть, ужасно изнуряет. Экипажи, визиты, свежие перчатки… почти фронт. Он усмехнулся уголком рта, не глядя на неё, и лишь мгновение спустя удостоил её своим вниманием. — О, только не начинай опять свою фронтовую проповедь, — фыркнула она. — У меня нет ни малейшего желания портить себе такой прекрасный день из-за очередной скучной перепалки. — Нет, ты права, спорить с тобой трудно, — Джастин коротко хмыкнул. — Особенно с тех пор, как ты начала путать влияние с порядочностью. — Ты это о чём? — протянула Женевьев с нарочитой невинностью, которая всегда раздражала его сильнее прямого вызова. — О Стэнтоне, — спокойно ответил он. — Тебе достаточно чужих денег и громкой фамилии, чтобы заранее записать человека в друзья, кем бы он ни был. Только меня в это не впутывай. Она демонстративно вздохнула. — Мир всё равно давно сошёл с ума, — сказала она с усталой важностью. — И, между прочим, я не заслужила твоих упрёков. Теперь каждая женщина считает себя вправе требовать чего угодно. Право голоса, право спорить, право лезть туда, где ей совершенно не место… Это всё стало таким утомительным. — Господи, Женевьев, — процедил он. — Ты говоришь так, будто тебе никогда не приходилось зависеть от чьей-то милости. Будто у тебя всегда был выбор и голос, а не потому, что я однажды вернулся с войны и просто вытащил тебя из нужды. А ты теперь так спокойно рассуждаешь, кому позволено говорить и кому нет. Её пальцы замерли на тонком стекле. — Не смей обращаться ко мне в подобном тоне, — холодно бросила она. — Я не намерена это терпеть. — А разве нет? — он подошёл к столу и недовольно посмотрел на неё. — Ты так старательно выскребла из памяти всё остальное, что я уже начинаю сомневаться, не приснились ли мне те месяцы, когда ты была готова молиться на любой кусок хлеба. Лицо Женевьев едва различимо дрогнуло. — Я, по крайней мере, сумела оставить это позади. — У тебя память, как у рыбы, короткая. — А у тебя, — она чуть прищурилась, — слишком длинная война внутри головы. Ложка снова звякнула о стакан. Она откинулась на спинку стула и уже почти беззаботно добавила: — И всё же эти бунтующие выглядят куда более несчастными. Вечно недовольные, вечно требующие. Женщина должна знать своё место, иначе она теряет себя. Джастин опустился на стул и устало провёл ладонью по лицу, привычно очерчивая неровности шрама. В этом движении скрывалось нечто успокаивающее. Оно было слишком простое для той злости, что копилась в груди, густой, тягучей, лишённой вспышек, но неостановимой. Пальцы чуть сжали переносицу, провожая тихий вздох. Он хотел сказать что-то резкое, окончательное, но слова вязли на языке. Ему смертельно надоело спорить. Наконец он поднял глаза, в которых раздражение мешалось с усталой ясностью, но заговорить не успел. Дверь в столовую открылась. — Надеюсь, напитки ещё не успели умереть от скуки, — сказал Крис, энергично направляясь к ним. — Несносная жара. Что тут у вас? С такими лицами впору обсуждать некрологи. Рубашка прилипла к его спине от пота, ткань потемнела на плечах и вдоль позвоночника. Он не стал поправлять её, лишь ещё сильнее расстегнул ворот, коротким, раздражённо-небрежным движением. Крис приблизился и равнодушно оглядел стол, уже убранный после ланча, но всё ещё с серебряным блюдом, где остались крошечные глазированные пирожные и миндальное печенье. Джастин мгновенно подобрался, чувствуя, как плечи сводит судорогой напряжения. В присутствии Криса его собственная подавленность становилась почти осязаемой, превращаясь в тяжёлый панцирь, и казалось, что он задыхается в тесном пространстве собственной неприязни. Он сделал резкий глоток воды, отвернувшись от них обоих. — Мы обсуждаем истерию, — спокойно сказала Женевьев. — В разных её формах. Крис усмехнулся и отодвинул стул. — Тогда я вовремя, — он сел, устроившись поудобнее. — Это всегда так занимательно. Джастин невольно напряг челюсть, сильнее сжав стакан. — Не вижу ничего смешного. — А я ещё даже не начал, — Крис беззаботно растянул губы в усмешке, полной вызова и лёгкого презрения. Женевьев повернулась к нему с оживлением, которое у неё всегда появлялось при новом свидетеле. — Мы как раз говорим о движениях, которые портят женщинам голову. И о некоторых… южных организациях, которые хотя бы понимают, что порядок важнее модных идей. Крис приподнял бровь. — Вы сейчас о Ку-клукс-клане? Она кивнула с лёгкой, беззаботной небрежностью. — Такое название странное, не правда ли? О них говорят слишком много плохого. Но разве не естественно, что люди хотят вернуть себе мир, который у них отняли? Джастин поставил стакан на стол медленно, с такой выверенной аккуратностью, что звук показался опасным, словно за этим контролем скрывался занесённый для удара кулак. — Ты называешь это порядком, — проговорил он размеренно. — А я называю это грязью, которая ходит ночью и считает себя судом. Никчёмные трусы, скрывающие лица. Женевьев порывисто поправила волосы резким, почти защитным жестом. Его мрачный взгляд тяготил её, вызывая острое, трудно скрываемое чувство неловкости. — Ты всегда любил громкие слова, — бросила она, пряча неуверенность за тонким слоем иронии. — И красивые лозунги, за которыми удобно прятаться. — Нет, — он посмотрел прямо на неё. — Я видел, во что превращается жизнь при подобных «порядках». От человека не остаётся ничего, кроме страха, который называют правилами. А любое преступление легко объявляют священной традицией… или Правым делом. Крис нахмурился, внимательно слушая, но не проронил ни слова. Женевьев тоже замолчала, плотно сжав губы. Она принялась усердно разглаживать салфетку, будто в этот миг во всём мире не было ничего важнее, чем безупречная ровность белой ткани. — Поразительная гибкость принципов, — выдохнула она, скривившись в ядовитой усмешке. — Помнится, ты ушёл на войну, чтобы сберечь наследство южан, был готов умирать за эти идеи… А теперь называешь их никчёмными. Джастин со всей силы обрушил ладонь на стол, и горячий ком злости громко хлопнул о дерево. Он медленно выдохнул сквозь зубы, пытаясь разобраться, что же его так выводит из себя: едкие комментарии Женевьев, пристальное, игривое внимание Кристофера или собственная усталость от всего живого. Крис тихо присвистнул, откинувшись на спинку стула. — Вот это уже интересно, — усмехнулся он. — Я думал, вы будете спорить о женщинах, а вы сразу перешли к вещам посерьёзнее. Его неуместное веселье, казалось, лишь укрепляло её уверенность в своей правоте. Уловив это как знак союзника, Женевьев метнула быстрый, оценивающий взгляд с Криса на мужа. — Ты и впрямь ждёшь от меня слёз по этому скоту? — она вскинула подбородок. — Ещё вчера они чистили наши конюшни и заглядывали нам в рот, а сегодня рабы требуют земли и мнят себя ровней хозяевам? Не смеши меня. — Хватит называть их рабами, — резко возразил Джастин. — Они просто пытаются жить по-новому, как и остальные. Пора признать, что мы все теперь копошимся в одной и той же грязи, и права у нас теперь тоже — одни на всех. — Да, у южан есть полное право продолжать борьбу, если они считают это нужным, — снова твёрдо заявила Женевьев. — Реконструкция не по нраву никому. Наши земли раздают всякому сброду. Тебе ли не знать, Джастин, насколько это низко. — Прекрасное право, — тихо отозвался тот, закатив глаза. — Особенно когда оно заканчивается виселицами и разорёнными домами. Или ты всё ещё наивно веришь, как и мать, что усадьба твоего дяди вспыхнула сама по себе? Или что её подожгли случайно проходившие янки? — К чему ты клонишь? Женевьев смотрела на него с лёгкой растерянностью, но голос её оставался твёрдым. — Я говорю прямо, — отрезал Джастин, чеканя каждое слово. — Дом Эллсворта подожгли свои. Ополченцы, дезертиры, а может, и просто местная шпана. Твои любимые южане обожают самоуправство. И когда им надоест бить цветных, начнут бить своих. Женевьев задохнулась возмущением, подалась вперёд, явно намереваясь высказать своё негодование, но в этот момент Крис внезапно рассмеялся, неприлично громко, разрубив напряжение в комнате. — Боже, — выдавил он, — если бы у политики был вкус, он был бы именно таким. Лимонад с горечью. Да что с вами такое? Ответная улыбка тронула губы Женевьев. Она легко выпрямилась, ощутив прилив чужой поддержки и той беззаботности, которой ей никогда не удавалось сыскать у Джастина. Джастин остался серьёзен. Он никак не мог понять, как Женевьев полностью окунулась в светскую жизнь, с удивительной лёгкостью вычеркнув прежнее существование, словно бы и не было никакой войны, потерь, изнуряющего душу и тело страшного голода на плантации. С пугающей жадностью она пыталась наверстать упущенное время. Он видел, что так повезло далеко не всем. Южные барышни, словно мотыльки, слетались в столицу в надежде на замужество. Вид этих одиноких женщин, вынужденных теперь искать хоть какой-то заработок, вызывал у Джастина невольное сочувствие, и на этом фоне холодное бессердечие супруги удручало его ещё сильнее. Утра она проводила в разъездах с подругами. Их экипаж то мелькал среди аллей у Белого дома, то катил по загородным дорогам, то останавливался у крылец богатых поместий, где их ждали с визитами. Женевьев щедро раздавала улыбки новым знакомым, но неизменно кривила губы при виде «южных оборванцев», то и дело попадавшихся ей на пути. В те редкие часы пребывания дома, Женевьев, казалось, не находила себе места. Стоило ей прогнать от себя непоседливую Альму, или мужа, портящего ей настроение своим угрюмым видом, как она тут же начинала скучать и, изнывая от одиночества, становилась ещё более несносной, чем прежде. Меган тоже обзавелась подругами, а Шерри вскоре стала желанной гостьей на бесконечных визитах, приёмах и благотворительных собраниях. Этот город преисполнял женщин неизъяснимым волнением и приковывал их к себе. Они расцветали, как яркие плодоносные деревья после засухи, орошённые живительным дождём пролившегося на них счастья, и Джастин не хотел мешать их новой жизни, блекло и мрачно волоча за ними свою. Они решились начать всё сызнова, отбросив жалкие ошмётки прошлого. Для Джастина всё происходящее обретало черты новой эры — воцарения эпохи беспрецедентного морального вырождения и торжествующего бесчестия. Длинные периоды угрюмости и меланхолии сменялись вспышками лихорадочного веселья и почти экстатическим подъёмом духа. Тогда он уходил в неприметные бары, снова прикладывался к бутылке, как прежде, но так и не возвращался к самому себе. Ненависть к окружающим пробуждала в нём мрачный, злой гений и толкала к немому презрению к обществу, которое спокойно жило своей жизнью, пока душа Джастина надрывалась — покинутая, растоптанная и молчаливая. Всеобщий любимец, встречаемый повсюду с распростёртыми объятиями, он всё чаще тянулся к уединению, и вскоре многие перестали так радушно и охотно радоваться его тягостному присутствию. Он и сам понимал, что не нуждается в людях. Его любезность разлагалась на глазах, характер становился резким и неуправляемым; в одиночестве он был холоден, среди людей — вспыхивал, как спичка. Ему снова предстоял светский кошмар. Всё те же чопорные лица, набившие оскомину пафос и амбиции, шумные споры ни о чём, восхищение одних и презрение других. Всё это раздражало Джастина до злости; он упрямо твердил о своём дурном самочувствии, но провести Женевьев, обожавшую подобные приёмы, было невозможно. Ситуация ухудшалась, когда к ней присоединялся Крис. — А что тебя опять не устраивает? — выдавил Джастин, демонстративно отворачиваясь от него. Жизнерадостность Гейта действовала ему на нервы. — Просто не желаю обсуждать подобную скукоту! — воскликнул Крис, откидываясь на спинку стула и лениво потягиваясь, сцепив пальцы над головой. — Все эти южные разборки… они портят мне настроение. Не надоело ещё говорить об убийствах, Джастин? Ты прямо как застрял в этом. Вечное состояние войны. Кажется, порой, что ты просто скучаешь по этому. — Что? — изумлённо выдохнул Джастин, дёрнувшись от зуда в кулаках. — Ох, простите, Женевьев, — Крис тут же повернулся к ней, и голос его стал мягче, почти бархатным, с нарочитой учтивостью. — Грубость с моей стороны. Никаких мрачных тем в присутствии таких прекрасных ушей. Лучше уж о женщинах — хоть душа отдыхает. Он чуть наклонился вперёд, опираясь локтем о стол, и взгляд его легко скользнул по Женевьев, задержавшись ровно настолько, чтобы это выглядело как внимание, но не как навязчивость. — О чём там шла речь? Она оживилась сразу, словно ждала этого вопроса. — Завтра у Стэнтонов на приёме будут обсуждать насущные вопросы… среди них этот марш… Женское избирательное движение, или как их там, — небрежно сказала она, уже не глядя на Джастина, полностью развернувшись к Крису. Джастин почувствовал это движение даже раньше, чем увидел. Как будто его просто вычеркнули из пространства стола. Крис усмехнулся. — Ах, да, — сказал он задумчиво. — Смелые создания начинают активно выступать с петициями и обращениями к Конгрессу. Хотя, боюсь, им не хватает правильного подхода к делу. — Доктор Хартвелл… — Женевьев произнесла это имя с придыханием, будто молитву. — Он говорит, что эти женщины — просто несчастные жертвы «внутреннего застоя». Он утверждает, что лишь полная разрядка нервных окончаний возвращает женщине её кротость и естественное изящество. Его приглашают в лучшие дома Вашингтона и Бостона. Говорят, он способен буквально вернуть любую к жизни за несколько сеансов. Она пригубила лимонад, и кончик её языка на мгновение коснулся сахарной кромки бокала. Крис тихо хмыкнул, его глаза на секунду остановились на её губах. — Женщина — создание страстное, — добавил Крис, повернувшись к Джастину, в чьих глазах уже закипала холодная ярость. — Ей нужно… освобождение. Регулярное. Иначе вся эта нерастраченная энергия превращается в крики, слёзы, обмороки. Хотя, полагаю, если мужчина действительно знает своё дело… никакие доктора не нужны. Он разжал пальцы, отпуская стакан, и широко, по-хозяйски раскинул ладони на столе. Одна рука легла в опасной, непристойной близости от пальцев Женевьев. Он не касался её кожи, но она, должно быть, чувствовала жар, исходящий от его ладони. Женевьев оживилась, чуть понизив голос, будто делилась тайной. — Доктор Хартвелл использует… специальный аппарат, — проговорила она тише, почти интимно. — Говорят, он пружинного устройства, редкость даже в Лондоне. Привезённое новшество из британских частных кабинетов, где подобные вещи пробуют в порядке эксперимента. Создаёт вибрацию, очень точную, направленную. Его подход основан на чистой физиологии, без лишних толкований, только терапевтический эффект. Впрочем, — она замялась, и её щёки чуть порозовели, — за такими механизмами, как говорят, несомненно будет будущее. Она произнесла это как заученное описание из популярного медицинского обзора, с едва скрытым увлечением, а краска смущения уже ползла по шее неровными красными пятнами. — О, я верю в эффект, — Крис рассмеялся, и этот смех полоснул Джастина, как удар хлыста. — Слышал, Хартвелл довольно успешен в мануальной практике, а теперь заказывает свои инструменты у лучших часовщиков. Полагает, что равномерное движение пружины способно заменить усталую руку врача. Он произнёс это с лёгкой насмешкой, затем поднял глаза на Женевьев, и в них заплясали искорки вызова. — Но скажите мне… неужели вы всерьёз верите, что механическое совершенство способно на большее, чем человеческая страсть? — Вы слишком самоуверенны, Кристофер, — выдохнула она, обмахиваясь веером так часто, что в воздухе поплыл густой, тревожный аромат её духов. — Метод Хартвелла… он систематичен. Он знает точки, в которых рождается истерия. Крис медленно откинулся на спинку стула, и улыбка его стала почти неприличной. — О, миссис Женевьев… Механизм никогда не заменит живого прикосновения. Он не чувствует пульса, не подстраивается под сбивчивое дыхание. Он не знает, когда нужно замедлиться… — он сделал паузу, и его взгляд потемнел, став тяжёлым, как литой свинец, — …а когда нужно ускориться, чтобы довести дело до конца. Ведь когда у женщины перехватывает дыхание, ей меньше всего хочется рассуждать о законах. Женевьев задержала дыхание. Веер дрогнул в её пальцах. Крис полностью повернул голову к ней, и теперь уже не скрывал мягкого, ленивого, играющего интереса. Он не касался её; вместо этого его слова обвивали её, проникая под её корсет, распутывая ленты, и Джастин видел, как она поддаётся этому обвитию с изумительной, почти невинной лёгкостью. «Смотрите на него, — думал Джастин, чувствуя, как внутри ворочается скользкое отвращение. — Смотрите, как он потрошит её душу прямо здесь, за столом, между глотком лимонада и рассуждением о медицине». Крис тем временем протянул руку и, словно случайно, поправил складку скатерти, едва коснувшись кончиками пальцев руки Женевьев. Она вздрогнула, но не отстранилась. Напротив, её пальцы судорожно сжались, вцепившись в ткань. Джастин раздражённо наблюдал, как её грудь вздымалась быстрее, как влага выступила на её верхней губе, как она бессознательно наклонилась к нему. И видел, как Крис наслаждается не ею, а его, Джастина, молчаливой злостью. Эта мысль вонзилась в него с тошнотворной ясностью. Крис сделал паузу, глядя в стакан, потом добавил с мечтательной улыбкой: — Но, признаться, я бы мог помочь им всем. Бесплатно, заметьте. Женская природа ведь куда честнее, чем любят признавать джентльмены. Он произнёс это с такой томной, обволакивающей интимностью, что Женевьев резко вдохнула. Она не отводила глаз от его рта, завороженная этой откровенной, животной уверенностью. Джастин чувствовал, как кислота лимонада и желчь обиды поднимаются к горлу. Он молча смотрел, как Крис превращает его супругу в послушную марионетку, и видел, как тонко рассчитаны провокации. Всё было призвано вывести из себя его, и она прилежно играла отведённую ей роль, невольно помогая Крису добиться своего. Он не сомневался, что при первом же удобном случае Женевьев, возбуждённая этими играми, припомнит ему, насколько он бледен и жалок рядом с яркой, харизматичной силой Криса. Она давно восхищалась им, и даже не пыталась это скрывать. Джастин понимал, что такими ужимками и флиртом Крис прибрал к рукам его собственную жену, превратив её в свою соглядатайку. Она по обыкновению внимательно наблюдала за ним и, возможно, сама того не замечая, докладывала Крису о каждом его шаге и каждой перемене в настроении. — Вы невыносимы, — выдохнула Женевьев, но в её голосе не было ни капли гнева. Джастин сидел неподвижно, сжимая гранёный хрусталь до боли, и ждал, когда же он, наконец, треснет. Но, кажется, его терпение сломалось раньше. Взгляд Криса прошёлся по открытой шее Женевьев, по трепету кружев на её груди, и с торжествующей издёвкой вернулся к Джастину. — А что ты думаешь об этом? Джастин почувствовал, как внутри закипает бессильное пламя. Ему хотелось перевернуть этот стол, содрать с Криса его щегольскую рубашку и вышвырнуть его на пыльную улицу. Но вместо этого он лишь сильнее вжался в стул. — Я полагаю, — голос его прозвучал сухо и ломко, как старый пергамент, — что если женщине нужен прибор, чтобы обрести покой, значит, мир окончательно сошёл с ума. А те, кто предлагает свои услуги в столовой, стоят немногим больше этих самых жестяных приборов. Крис шире улыбнулся, снова скользнув глазами к её декольте. Женевьев же смотрела на него с такой жадной надеждой, словно он был единственным живым существом в этой комнате, застывшей среди мёртвых вещей и разочарований. — О, Джастин… — протянул Крис, играя пустой долькой лимона. — Ты так предсказуем в своей серьёзности. А ведь Женевьев только что рассказала нам, что будущее — за вибрациями. И я, признаться, чувствую, что мы на пороге великого открытия. Не так ли, миледи? Женевьев не ответила. Вместо слов прозвучал её шумный, прерывистый вздох, а следом за ним раздался тихий, благодарный смешок одобрения. В воздухе, густом от запаха лимонов и невысказанного желания, отчётливо пахло грозой.

***

— Джастин, если Стэнтону вздумается поставить тебя на карачки и заставить выплясывать канкан, ты это сделаешь. И даже постараешься выглядеть при этом благодарным, — Крис произнёс это почти нежно, не сводя с его лица издевательской полуулыбки. Джастин спешно надевал пальто, не желая быть втянутым в очередной скандал. Рукав цеплялся за подкладку, воротник не слушался, и от этих мелких задержек, он раздражался только сильнее. Вечное, унизительное барахтанье, ставшее привычным и оттого непереносимым, как сама его жизнь. На встречу к Стэнтону этим вечером он не собирался и вчерашний разговор Криса и Женевьев только сильнее убедил его в необходимости снять отдельное жильё и работать в тишине, не отвлекаясь на пустые разговоры и пустых людей. — Куда ты так спешишь? — Крис быстро подошёл к нему, и его высокая фигура в полумраке прихожей показалась Джастину угрожающе изящной. — На этом вечере нам предстоит обговорить некоторые вопросы поставок для армии. И не надейся, что в этот раз министр простит тебе твоё наглейшее отсутствие. Советую как следует подумать, Джей, чья рука тебя кормит. Джастин, наконец, справился с пальто и резко развернулся. Он ненавидел то, как Крис умел произносить его имя, как делал это с детства, будто он уже касался его шеи своими холёными пальцами. — Оставь свои советы для тех, кто в них нуждается, — голос был тихим, надтреснутым, лишённым всякой силы. — Я сыт по горло этим домом и твоим обществом. Крис негромко рассмеялся, смехом полным искреннего презрения. Он подошёл ближе, обдавая его тяжёлым запахом дорогого табака и той специфической, пряной дерзостью, что всегда исходила от его кожи. — Я и не предлагаю тебе своё общество сегодня, а наоборот, — заметил Крис. Его длинные пальцы коснулись плеча Джастина, медленно поползли к шее, подчёркнуто бережно расправляя смятый в спешке воротник пальто, почти незаметно мазнув по горлу. — Твоя задача — развлекать и делать всё, абсолютно всё необходимое, чтобы сегодняшние гости Стэнтона ушли довольными. Некоторых из этих милейших людей почти невозможно выловить в Вашингтоне. Если ты сорвешься сейчас, в следующем году мы останемся без инвесторов. Джастин замер, чувствуя это прикосновение как ожог. Его брови сошлись к переносице, и лоб прорезала глубокая складка, скулы резко обозначились на бледном лице. Он ощущал своё тело как единый, стянутый до предела узел, где каждый сустав был тугой пружиной, каждая связка — натянутой струной, готовой лопнуть в любой миг. И ему пронзительно сильно хотелось одним движением отпустить себя, оступиться и выпасть с балкона, чтобы расшибить голову о каменную дорожку во дворе, лишь бы не спорить с Гейтом вновь. — Эти твои стервятники мне указ, — прошипел Джастин, выдавливая каждое слово с ядовитой расстановкой. — С какой стати меня должно волновать, что старый болван Стэнтон изнывает от скуки в столице и созывает свои старомодные приёмы? Я должен прыгать перед ним на задних лапках только потому, что он прикрывает твои махинации на рынке? Тишина, последовавшая за этими словами, мгновенно ударила его в затылок, и Джастин сразу пожалел о сказанном. — Мои махинации? Голос Криса изменился. Его привычно тягучий, издевательский тон сорвался, обнажив острую, как бритва, ярость. Маска обаятельного негодяя громко треснула, осколками осыпаясь под ноги и открывая нечто куда более опасное. Он полоснул Джастина взглядом, в котором больше не было ни капли веселья или напускного спокойствия. — Повтори, что ты сказал, — Крис придвинулся вплотную, и теперь его ладонь, только что поправлявшая воротник, железной хваткой вцепилась в лацкан его пальто, сминая дорогую ткань. — Пока ты упиваешься своей моральной чистотой, эти «махинации» оплачивают шёлк на плечах твоей дорогой жены и твоё право на меланхолию и сон до обеда. Думаешь, ты один здесь страдаешь от несовершенства мира? Он встряхнул Джастина коротким, резким движением, как непослушную куклу. — Ты пойдешь туда, Джастин, — процедил Крис, склонившись к самым его губам так близко, что их дыхание смешалось в один лихорадочный ритм. — Ты наденешь свою самую постную мину, подойдёшь к Стэнтону и будешь таким обходительным, каким я тебя ещё никогда не видел. Потому что под всеми отчетами и договорами стоят твои подписи и штампы. В случае провала ты разделишь со мной каждое мгновение нашего сокрушительного fiasco, милый друг. Думай дважды. Крис наступал, тесня его к стене коридора, вдавил его в дубовые панели, лишая пространства для манёвра, и Джастин почувствовал жёсткое, бесцеремонное давление бедра, заставившее его вжаться в дерево до боли в лопатках. Ладонь Криса, всё ещё сжимавшая пальто, скользнула выше, к самому горлу, властно перекрывая вдох. Джастин замер, ошеломлённый этой тягостной близостью, от которой по коже пробежала волна колючего, постыдного жара. Крис смотрел на него сверху вниз, и в его зрачках, расширенных от гнева и чего-то более мрачного, Джастин видел своё отражение — бледное, смятённое, раздавленное. — Но сперва, — прошептал Крис, и его свободная рука медленно, с намеренной медлительностью прочертила линию вдоль челюсти Джастина, заставляя того вскинуть голову, — ты лишишься всего, что позволяет тебе так высокомерно на меня смотреть. Каждой крохи своего напускного достоинства. Джастин зло засопел, в груди клокотал протест, но он промолчал, не найдя слов, которые не звучали бы сейчас жалко. Между ними висело не только это телесное напряжение, но и густой туман финансового краха. Они оба были отпрысками одного корня, ветвями одного ствола, но в их общем дереве зияла чудовищная брешь. Один из партнёров, на котором держалась их связь с Лондоном, пустил себе пулю в лоб, оставив после себя лишь гору пустых обещаний и долговых расписок. Десятки тысяч фунтов испарились, точно дым над Потомаком, как и не успев дойти до Америки. Самые верные расчёты рушились из-за нелепых случайностей, а сделки, казавшиеся бесспорными, оборачивались новыми потерями. Джастин чувствовал, как Крис прижимается к нему сильнее, лишая возможности вздохнуть. В этом удушающем давлении была вся их нынешняя жизнь — безжалостная война без правил и передышки. Вступая в бой, Джастин рассчитывал на сухие цифры и чистые чернила, но оказался на кровавой изнанке мира, где подписи ставились прямо на костях. Там, где близость была лишь очередным способом сломить волю, он умел сражаться открыто. Но здесь, где противник был невидим и скрывался за бумагами, Джастин терялся. Он всецело доверился Крису, с каждым шагом загоняя себя в глубокую яму зависимости. — Ну же, — выдохнул Крис, обжигая его кожу коротким смешком, — скажи, что ты всё понял. Скажи, что ты будешь послушным, Джастин. Джастин закрыл глаза. Сила, о которой он думал мгновение назад, растворилась без следа. Он ненавидел Гейта, ненавидел Стэнтона, этот чёртов город, но больше всего — самого себя за то, что в этом унизительном прижатии к стене он чувствовал не только ярость, но и страшную, необратимую связь с человеком, который тянул его на дно. Раздался звук быстрых шагов и Крис разжал пальцы. Джастин со всей силы впечатал кулак в панель, и дерево протяжно скрипнуло, пошатнув висящие картины. — Крис, Джастин, перестаньте немедленно! — воскликнула Шерри, возникнув в коридоре. — Каждый день одно и то же, сплошные скандалы. Вы невыносимы. Крис медленно отступил, даже не обернувшись сразу, только чуть приподнял бровь, снисходительно принимая вмешательство. — Матушка, ну разве мы ссоримся? Обычная размолвка и ничего более, — выдохнув, сказал он пугающе спокойно. Потом выпрямился, снова надевая на себя привычную холодную собранность, и первым повернул голову к Шерри. — Полагаю, после сегодняшней ярмарки Джастин всё же воспрянет духом и наконец встретится с министром, как обещает уже третью неделю. Джастин, окончательно потеряв над собой контроль, оттолкнул его с дороги и, не сказав ничего напоследок, выбежал из дома, не желая слушать, как этот льстивый лицемер заливает в уши матери сладкие речи, на самом деле пряча в рукаве пузырёк с ядом для кого-то из его родных. Во дворе он вдохнул свежий воздух. Эта переменчивая погода сводила его с ума. Ещё вчера они изнывали от внезапной жары, а утро принесло холодный ветер и мелкий моросящий дождь. Привыкший к ровной, предсказуемой техасской весне, в такую погоду Джастин предпочёл бы остаться дома, но там была вся семья и Крис, а впереди — поездка на большую весеннюю ярмарку, где ему, по сути, нечего было делать. Его чуть не сбил с ног Роуж, которого они, проявив милосердие, привезли из Техаса. Джастин был за это искренне признателен. Он отчаянно соскучился по этой псине, ведь только Роуж делил с ним одиночество в долгом пути домой и в ещё более долгом моральном распаде. В глубине двора, где стояла оранжерея, Альма, прячась под ветвями от мелких капель, играла с новой куклой, которую Джастин специально заказал у лучшего мастера в городе. Он понемногу привыкал к своей роли, хотя и невольно сторонился её. Когда она кричала или заливалась плачем, он вздрагивал. Альма росла, как цветок, расцветший в погребе, прекрасный и хрупкий, но уже обладавший неукротимой, дикой силой. В ней всё отчётливее проступали черты Сары. Правда, не светлые кудри матери, а семейный тёмный цвет Калверли. Но, глядя на неё, Джастин невольно замечал в ней ту же мягкую, утончённую красоту. В ближайшее время он собирался навестить место, где делают лучшие женские шляпки, и купить для Альмы голубую. Он подумал, что Джефф бы тоже это оценил. И от этой мысли стало ещё паршивее. Она ловко исчезала за деревьями и углами, заставляя молодых нянек без устали мотаться за ней по двору. Джастин улыбался, когда она поднимала к нему свои ясные глаза, ища одобрения своей резвости и проворности. И каждый раз, глядя на уставших нянек, он бросал им с довольным видом: — За ней вам не угнаться! Она — маленький вихрь, который вырастет в настоящий ураган. Ей доставалось всё, что мог пожелать пятилетний ребёнок. Джастин не скупился на сладости, платья, игрушки, и в округе уже ходила о нём недобрая слава — за расточительность, которая, по словам соседей, могла обернуться для девочки дурной привычкой, жадностью. Он не обращал внимания ни на их недовольство, ни на Женевьев, готовую поддержать кого угодно с набитым кошельком, только бы показать безупречный тон в обществе, сыграть примерную мать и вызвать восхищение собственной заботой. Джастин жил и процветал, но оковы, на которых он повис, как муха в гигантской паутине, омрачали его существование. Свобода была подобна грубой и сочной пище или благородным винам, что укрепляют людей сильных и к ним привычных, но лишь отягощают, обессиливают и опьяняют слабых, не приученных к их вкусу. Женевьев принимала за свободу безудержную распущенность, искала лёгких удовольствий, восхищалась особняками, экипажами, изысканной мебелью, пышностью зрелищ, всеми утончённостями роскоши, и в меховых манто, казалось ему, дефилировала её духовная нищета. Не желая насиловать собственный мозг, Джастин вытеснил из мыслей всякую человеческую надежду. Любое проявление радости он теперь принимал как личное оскорбление, и, чтобы заглушить его, готов был наброситься, как дикий зверь, на любого, кто оказывался рядом. Близкие сторонились его, остальные — у кого доставало благоразумия — держались при нём собранно и настороженно. С репутацией неугомонного бунтаря и дерзкого кавалериста он многих выводил из себя, а иных завораживал, как диковинный сувенир канувшей в Лету Конфедерации. В этом городе многие знали об их военном прошлом и о том, что они сражались на этом направлении. Однако помилование и возможность вновь появляться в официальных кругах им были обеспечены не без усилий министра Стэнтона. Джастин до сих пор не понимал, почему и каким образом Крис сумел завести с ним знакомство. Хотя они и получили амнистию, возможность вести дела, торговать, заключать контракты и даже соприкасаться с государственными структурами, их военные звания федеральная власть не признавала. И всё же деньги открывали двери быстрее любых бумаг, а в узких кругах старые привычки речи иногда возвращали им прежние обращения. Джастина это особенно раздражало, когда кто-нибудь из вашингтонских выскочек произносил его звание с показной фамильярностью. Джастин садился за стол, как незваная тень, и веселье гасло. Он портил его подобно гарпии, чьё прикосновение, по преданию, заражает мясо. В улыбках этих самовлюблённых варваров он видел искру беспечности, жарчайшей любви к жизни и её удовольствиям, но не было ни в одном той частицы одиночества, с которой сросся сам. Он не жил радостью минуты; вместо наслаждения он предпочитал выслеживать невидимых преследователей и видения, накатывавшие на него по ночам. Он пил напитки, терпкие, как расплавленный металл, сам себе наливал, будто пытался удержать в руках хоть что-то осязаемое, и с тем же равнодушием, с каким это делал, скатывался в вязкое, беспокойное безумие. Иногда его тянуло к мысли о пуле в висок, а порой гнало бесцельно ночью вдоль рельсов и берега Потомака. И напрасно он порой убеждал себя, что говорит с Меган или с матерью искренне, что в его страхе перед правдивыми словами есть что-то болезненно объяснимое и почти простительное. На душе было скверно и стыдно, как у человека, который из одного желания пустить пыль в глаза облекся в богатое, но чужое платье и носит его, как кокон, не в силах ни снять, ни признать своим. Он насмотрелся на людей. На этих мерзких уродов с запавшими глазами, бесчувственных, как камень, твёрдых, как сталь, злобных, как зверь, и притворных, как лицедеи, и всё же не находил никого холоднее и скрытнее, чем он сам. Он наслаждался тишиной и обществом любимого пса недолгие десять минут, рассеянно поглаживая Роужа и наблюдая за Альмой. Но что-то в этом коротком затишье будто вычерпало из него последние силы. Джастин собирался вернуться в свою комнату и прилечь ненадолго перед ярмаркой. Он знал, что Женевьев непременно потащит его на открытие, после чего Кристофер уже пинками погонит его на встречу с министром. Он плохо спал этой ночью. Голова гудела от боли, сердце то замирало, то колотилось, а временами его сдавливало так, что он буквально задыхался, хватая воздух короткими, прерывистыми глотками. Джастин решительно выпрямился. Он должен был исчезнуть, чтобы даже тела его не смогли отыскать и осквернить своим навязчивым вниманием. Убедившись, что Крис не собирается выйти, он уверенно двинулся прочь со двора, выбежал за калитку и ринулся к ближайшему омнибусу, запрыгнув внутрь.

***

Кабинет оказался меньше и скромнее, чем ожидал Джастин. После мраморных вестибюлей особняков, в которых ему приходилось бывать последние месяцы, после ковров и золочёных вывесок на фасадах — эта комната производила почти спартанское впечатление. Высокие книжные шкафы из тёмного дуба поднимались до самого потолка, скрывая стены. На полках теснились толстые тома в кожаных переплётах с тиснением. Некоторые корешки были помечены латынью — старые медицинские трактаты, чьи названия Джастин не мог разобрать. Он заинтересованно разглядывал массивный письменный стол из красного дерева, на котором лежали аккуратные стопки бумаг, перевязанных зелёной и красной лентами, вероятно, чьи-то истории болезней. Рядом стояли чернильница из тяжёлого стекла, перьевая ручка, промокательная бумага и несколько дагерротипов в небольших рамках, с лицами скорее странными, чем обыденными. Возле противоположной стены стоял высокий стеклянный шкаф. Внутри на бархатных подушках покоились медицинские инструменты: скальпели, зонды, какие-то винтовые приспособления, чьё назначение Джастин предпочёл не угадывать. Рядом были склянки с этикетками: эфир, хлороформ, настойка опия, бромид калия. Воздух пах старой бумагой, кожей переплётов и едва уловимым запахом карболовой кислоты. Сам доктор оказался человеком лет шестидесяти, сухим, седовласым и удивительно неприметным, из тех, кого легко потерять в толпе. Невысокий, худощавый, в безупречном чёрном сюртуке и крахмальном воротничке, с лицом, которое забывается сразу после разговора: правильные, стёртые черты, тонкие губы, аккуратно подстриженные бакенбарды с проседью. Доктор Хомворт закончил размашистую запись в журнале, на мгновение замер, перечитывая написанное, и жестом указал на кресло по другую сторону стола. — Лейтенант Калверли. — Бывший, — Джастин опустился, чувствуя, как пружины кресла податливо проседают. Он невольно продолжал блуждать взглядом по кабинету. Его заворожила странная смесь науки и тайны. Увесистые тома Дарвина и Карпентера соседствовали с жуткими анатомическими атласами. На одной из гравюр человеческий мозг был расчерчен на зоны, словно карта сомнительных территорий. Ему казалось, что в этой комнате, пропахшей пылью и горьким миндалем, взвешивают саму человеческую душу. — Разумеется, — отозвался старик. Кончик пера вновь коснулся бумаги, издавая сухой, раздражающий скрежет. — Вам ведь не назначено? — Нет, — негромко признал Джастин, разглядывая свои руки. — Я оплатил визит в тройном размере. За то, что отрываю вас от работы. — Что ж. Благодарю за вклад в развитие медицины в таком случае, — он наконец отложил перо и сцепил пальцы в замок. — Чем обязан вашему визиту? Джастин сглотнул. Во рту мгновенно пересохло, а тяжёлый взгляд вгрызался ему в череп. — Я плохо сплю. Доктор кивнул так спокойно и буднично, словно слышал подобный ответ по десять раз на дню. — Давно? — Несколько лет. Бесцветные глаза сузились, медленно, профессионально разбирая лицо Джастина: длинный шрам, тёмные тени под глазами, плотно сжатая челюсть, лёгкая желтизна кожи. Он отметил всё необходимое, не задерживаясь дольше, чем требовалось, и не позволяя себе ни удивления, ни лишних мыслей. Потом он сместился ниже, к шее, где из-под недостаточно застёгнутого воротника проступали следы ожогов, старые, неровные, плохо скрытые тканью. — С войны? — Возможно. — Обычно люди знают ответ на этот вопрос гораздо лучше, чем им кажется, мистер Калверли. Джастин промолчал, чувствуя, как в груди начинает ворочаться привычное раздражение. Ему не хотелось возвращаться ни к службе, ни к полям, заваленным телами, ни к лагерю, ни к густой пороховой вони, ни к крикам, которые, казалось, так и не выветрились из памяти. Но он слишком хорошо помнил, что и до войны единственным средством уснуть для него оставался алкоголь. — Вас будят сны? — голос звучал мягко, но в нём слышалась стальная настойчивость. Джастин помедлил, глядя на стеклянный шкаф, где в тени блестели хирургические инструменты. — Случается. Перо снова заскрипело. Хомворт делал пометки быстро, почти не глядя на бумагу. — Учащённое сердцебиение? Потливость? Приступы тревоги? — Полагаю, да. — Раздражительность? — Меня всегда было нелегко назвать приятным человеком, — бросил Джастин. Уголок губ доктора едва заметно дрогнул в подобии усмешки, которая тут же исчезла в складках его худого лица. — Это не ответ на вопрос, лейтенант. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Джастину казалось, что этот ровный, неумолимый звук насмехается над сбивчивыми ударами его собственного сердца, словно идеальный механизм издевается над живым уродством. — Да, — нехотя признал он, устало прикрыв глаза. — Стал раздражительнее. — Аппетит? — Не жалуюсь. — Алкоголь? — Иногда. Хомворт слегка подался вперёд, и в его фигуре проступил холодный, сфокусированный интерес. — «Иногда» по меркам священника или по меркам техасца? — По меркам техасца. — Понимаю. Он снова склонился над журналом. Джастин невольно усмехнулся. Эта прямота была ему понятнее, чем витиеватые фразы местных. Он прислушался, пытаясь распознать в его речи характерное южное произношение, но в итоге решил, что это ему просто показалось. — Многие офицеры возвращаются с похожими жалобами, — сказал тот без всяких эмоций. — Бессонница. Внезапная тревога. Неспособность переносить громкие звуки. Воспоминания, которые возникают без приглашения, словно непрошеные гости. В армии это называют «солнечным ударом» или «ностальгией», но мы здесь называем это истощением нервной системы. Джастин отвернулся к окну, наблюдая за прохожими. Ему было неприятно слышать, что его кошмары — лишь строчка в классификации медицинского справочника. — Потеря сознания во время службы? Ранения головы? — продолжал допрос Хомворт. Он едва не рассмеялся, вспоминая гул канонады, но вовремя сдержал себя. Подсчитать, сколько раз он был выбит из памяти, было бы невозможно. Для этого потребовалось бы чудо. — Изрядно. — Это многое объясняет. — И что это означает? — Лишь то, что вы не первый и не последний человек, которого война отказалась отпустить после подписания мирных бумаг. Эти слова обожгли неожиданной, почти неприличной точностью. В них было слишком много фатализма, но он пришёл сюда не за философией. Позволь он себе хоть на мгновение углубиться в свои тщательно запрятанные страдания, и жизнь стала бы невыносимо сложной. Долгие месяцы Джастин уверял себя, что способен просто жить и работать, не сходя с ума по призракам прошлого. Он выстроил вокруг себя хрупкий порядок, который держался лишь на его отказе оглядываться назад. Любые ностальгические размышления угрожали опрокинуть его обратно в пучину самоистязания. И всё же в последнее время ему часто приходилось слышать нечто подобное. Даже Женевьев замечала, что он застрял в этом состоянии. И если с ней или Крисом он ещё спорил, доказывая, что в его крови нет войны, то здесь он молча признавал это, не позволяя разговору зайти дальше и не желая в него углубляться. — Мне нужен сон, доктор, — сдержанно произнёс он. — Просто дайте мне что-нибудь, чтобы я мог закрыть глаза и не видеть ничего, кроме темноты. — Разумеется. Однако прежде я должен задать ещё несколько вопросов. Это важно. Он сложил руки поверх журнала и слегка подался вперёд. Взгляд стал острым, как один из скальпелей в шкафу. — Не случается ли вам принимать тень за человека? Джастин почувствовал, как по спине пробежал неприятный, липкий холодок. Он вспомнил те мгновения в сумерках, когда очертания вешалки в углу вдруг обретали черты убитого врага. Или как голос Бена слышался внезапно за спиной. Это было настолько реально, что Джастин всякий раз замирал, боясь обернуться и окончательно потерять рассудок. — Не припоминаю, — вытолкнул он из себя, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вам не являются образы, которых не видят другие? — настаивал доктор. — Нет, — ответ прозвучал слишком быстро и резко. Джастин заставил себя смотреть прямо перед собой, на ряды книг, но периферийным зрением продолжал следить за тенями в углах кабинета. Доктор слегка наклонил голову, изучая его реакцию. — Не мерещатся лица умерших? — Нет. — Не кажется, будто кто-то стоит за вашей спиной, когда вы точно знаете, что в комнате никого нет? Джастин отвёл взгляд к глобусу. Ему захотелось встать и уйти. Алиенист нащупал ту самую дверь, которую он изо всех сил старался держать запертой на все засовы. — Нет, не кажется. Перо вновь заскользило по бумаге, но на этот раз медленнее. — Хорошо. Судя по голосу, Хомворт вовсе не выглядел убеждённым, но решил не давить. — Лейтенант, я спрашиваю не из праздного любопытства. Утомлённый разум способен производить весьма убедительные впечатления. Особенно если долго лишать его сна. Мозг начинает… видеть наяву. — Я не сумасшедший. — Я этого не говорил. — Но подумали. — Нет, — доктор спокойно выдержал его колючий взгляд. — Если бы я счёл вас сумасшедшим, мистер Калверли, наша беседа протекала бы совсем иначе. И не в этом кабинете. Это было сказано настолько буднично, что Джастин предпочёл не уточнять, какие именно методы доктор Хомворт применяет к «настоящим» сумасшедшим. Он вспомнил слухи о ледяных ваннах и цепях, и ему стало не по себе. Старик открыл один из ящиков стола, достал чистый бланк и начал писать. — Я выпишу вам лауданум. Настойка опия. Десять капель в стакане воды перед сном. Не превышайте дозу, иначе получите новые проблемы вместо старых. — Этого достаточно? — Иногда. — Только иногда? — Боюсь, медицина не располагает средствами, способными бесследно удалить воспоминания из человеческой головы, — сказал Хомворт, и Джастин отчётливо уловил в его интонации сочувственные нотки. — Сон способен облегчить страдания нервов. Но покой, умеренность в спиртном и время помогают лучше лекарств. — Время, — горько повторил он. — Мне оно пока не помогло. Хомворт промокнул подпись песком, стряхнул лишнее и протянул листок. Джастин взял рецепт. Пальцы слегка дрожали. Он снова посмотрел на стопки бумаг на столе, раздумывая, стоит ли спрашивать. — Скажите, — неуверенно начал он. — Вам знаком доктор Тиммонз? — В нашей профессии, мистер Калверли, все знают друг друга так или иначе, — Хомворт откинулся в кресле. Если он и удивился, то ни один мускул на его лице не дрогнул. — Однако Тиммонз не алиенист, если вы об этом. — И всё же он увлекался изучением психики и мозга. Но… вам что-то известно о нём? Где его найти? — Боюсь, что нет, — покачал головой тот. — Насколько я знаю, он давно покинул город. С тех пор я о нём не слышал. Его репутация была… неоднозначной в определённых кругах. — Несколько лет назад он лечил меня… — Джастин замялся, поджав губы. — Весьма неординарным способом. Его препарат для лечения лёгочной болезни спас мне жизнь, избавил от горячки за считанные дни, но… боюсь, что есть последствия. — Вы связываете приём этого препарата с вашей бессонницей? — доктор мгновенно подобрался, его профессиональное любопытство вспыхнуло с новой силой. — В каком-то роде. Оно повредило сердце, как я понимаю. Странный ритм, тяжесть, боль… и это чувство тревоги, оно словно разлито в самой крови. — Знаете, что это было? Какое там было действующее вещество? — нахмурившись, спросил Хомворт, уже потянувшись к чистому листу. — Не имею понятия, — он пожал плечами. — Вероятно, там была смесь разных веществ. Он называл это своим триумфом. — Весьма занимательно, — задумчиво протянул доктор Хомворт. — И всё же… с его поисками я не могу вам помочь. Мне жаль. — А его пациенты? — вдруг вскинулся Джастин. — Среди них был тот, кого вы можете знать. Он подался вперёд, резко оперевшись локтями о массивную столешницу. Сложенные на ней медицинские журналы слегка сдвинулись. В глазах вспыхнул лихорадочный блеск, который обычно предшествует либо драке, либо отчаянию. — Доктор Хомворт, среди ваших пациентов есть некий Александр Эллингтон? Лицо алиениста мгновенно утратило остатки профессионального интереса, превратившись в бесстрастную маску. Он медленно отложил перо. В тишине кабинета отчётливо слышалось, как за окном громыхает по булыжной мостовой тяжёлый экипаж. — Я не обсуждаю своих пациентов, мистер Калверли, — холодно ответил Хомворт. — Ни их имён, ни их обстоятельств. Джастин почувствовал, как внутри всё сжимается. Он сжал трясущиеся руки в кулаки, пытаясь унять дрожь. — То есть, он всё-таки ваш пациент? — Я не это сказал. — Послушайте, доктор… Вы один из самых уважаемых специалистов в городе. О вашей репутации говорят в лучших клубах. Вероятно, вы слышали об этом джентльмене? Может быть, знаете природу его недуга? Он облизнул пересохшие губы и понизил голос. — Я осведомлён, что содержание подобных учреждений требует значительных средств. Новые палаты, книги, жалованье служащим… Я располагаю средствами и был бы рад оказать поддержку вашему заведению. Возможно, учредить постоянный взнос на лечение лиц, чьё здоровье оказалось подорвано событиями последних лет. Хомворт медленно выпрямился. Его сюртук натянулся, став ещё строже. — Я дал свой ответ, — медленно произнёс он. — И он не изменится. Хомворт сохранял такую неподвижность, что казался ещё одним экспонатом среди стеклянных склянок и восковых моделей. Колючий, пронзительный взгляд он принял с невозмутимостью человека, привыкшего к вспышкам гнева своих посетителей. Он осторожно расправил манжеты своего безупречного сюртука, давая Джастину возможность самому осознать бессмысленность своего вызова. — Но вы хотя бы знаете его? — выдавил Джастин, едва дыша. — Это не предмет для обсуждения, мистер Калверли. В этом кабинете я могу продать вам своё время, свои знания и своё суждение. Всё прочее мне не принадлежит. Даже если он и не мой пациент, думаете, я буду запоминать абсолютно каждого знакомого? Джастин опустошённо откинулся на спинку кресла. Надежда найти путь к Эллингтону рассыпалась под непробиваемым упорством этого сухого старика. — Понимаю, — глухо произнёс он, отвернувшись. — Надеюсь. Доктор снова взялся за журнал. Джастин встал, понимая, что разговор окончен. У самой двери Хомворт окликнул его. — Лейтенант. Он обернулся, уже взявшись за медную ручку. — Если всё же начнёте видеть то, чего не видят остальные, — Хомворт сделал паузу, — приходите без промедления. Не ждите, пока тени заговорят с вами. Некоторое время они смотрели друг на друга. Джастин чувствовал, что этот человек видит его насквозь, со всеми его страхами и проблемами, припрятанными в карманах. — Благодарю, доктор. — Не стоит благодарности. В последние месяцы мне приходится давать этот совет слишком часто. Джастин вышел, и звук закрывшейся двери эхом отозвался в пустом коридоре. Несколько секунд он стоял неподвижно, разглядывая потёртый ковёр и тёмные дубовые панели. Затем раздражение медленно уступило место привычному холодному упрямству. В воздухе витал запах лекарств, бумаги и выцветшей обивки. Где-то наверху хлопнула дверь. В другом конце коридора мелькнула фигура санитара, сопровождавшего пожилого пациента. К тому времени, когда Джастин вышел на улицу, досада уже начала рассеиваться. Он поднял воротник пальто от ветра и направился к ожидавшему экипажу. Он ещё не знал, какую сумму выделит на поддержку этого учреждения, но был уверен, что обязательно этим займётся в ближайшее время.

***

Джастин неспешно брёл по улице, рассеянно глядя на витрины. Послеполуденное солнце золотило фасады, превращая обычную прогулку в нечто почти приятное. Он остановился у магазина детской одежды — «Мадам Леблан. Платья и костюмы для юных леди и джентльменов» гласила вывеска выведенными яркими буквами. За стеклом красовались крошечные платьица из муара и бархата, костюмчики с жилетами, кружевные чепчики. Цены не указывались — дурной тон, когда речь о подобном заведении. Те, кто мог себе позволить одевать детей у мадам Леблан, в ценниках не нуждались. Его внимание привлекла шляпка небесно-голубого цвета с атласной лентой — и вот уже перед ним возникает давний миг, практически стёртый временем. Довоенное чистое небо, запах речной воды, тихий голос Сары на пикнике, её светлые, снежные локоны в солнечном свете. Он прищурился, всматриваясь в оттенок ткани, когда в него с размаху врезалось что-то стремительное и костлявое. Джастин качнулся вперёд, инстинктивно выставив руку, чтобы не врезаться лицом в витрину. Обернулся, перед ним, пошатываясь, стоял чернокожий мальчишка — оборванец в латаной рубахе неопределённого цвета, босой, с лицом, которое, казалось, не знало мыла с самого рождения. От него разило застарелой грязью и чем-то кислым. — Прошу прощения, сэр! — выпалил мальчик, опуская глаза. — Не смотрел, куда бегу, сэр. Простите меня, пожалуйста, сэр! Речь его была быстрой, заученной, слова, отшлифованные практикой. Он уже пятился, готовый сорваться с места. — Не доставлю больше беспокойства, сэр! Господь да благословит вас! И метнулся прочь, почти бегом, ловко лавируя между прохожими. Джастин проводил его взглядом, машинально хлопнул себя по карманам — и замер. Левый карман пальто предательски опустел. Он повернулся и уставился вслед чёрному мальчишке, который ловко ускользал между тачками с фруктами и прохожими. Джастин не окликнул его, не стал поднимать шума, просто двинулся следом, сохраняя дистанцию. Маленький воришка оглядывался дважды, но не разглядел преследователя в потоке людей. Через минуту он свернул в узкую подворотню между кирпичным складом и шорной мастерской, где деревянный жёлоб для стока нечистот тянулся вдоль стены, воздух пропитался запахом конского навоза и сырости, а кирпичные стены покрывала чёрная копоть. Джастин ускорился и нагнал его в три быстрых шага, рука метнулась вперёд, пальцы сомкнулись на грязном воротнике рубахи. Ткань затрещала. Он дёрнул вверх, одним движением поднимая мальчишку над землёй — тот весил до смешного мало, словно мешок с тряпьем. Он взвился в воздух с коротким вскриком, ноги задрыгались, пытаясь нащупать опору, изношенные штаны болтались на худых бёдрах. — Маленький паршивец, — произнёс Джастин ровно, развернув его к себе и глядя в расширившиеся глаза. — Думал, я не замечу? — Пусти! — голос сорвался на визг. Мальчишка извивался, как пойманная рыба, царапая воздух грязными ногтями. — Пусти, ублюдок! — Язык-то какой, — Джастин чуть ослабил хватку, давая ему глотнуть воздуха, но не опуская. — Знаешь, что делают с ворами в Техасе? Вешают. Или отрубают руку. Здесь, на Севере, цивилизованнее — всего лишь тюрьма. Лет на пять. Может, десять, если судья не в духе. Мальчик заскрежетал зубами и попытался укусить запястье Джастина, но промахнулся. Затем завертелся как угорь, пытаясь вырваться. — Прекрати, — холодно приказал тот. — Сопротивляться бесполезно. Лучше отдай то, что взял. — Ничего я не брал! — Конечно, — ухмыльнулся Джастин и свободной рукой полез ему за пазуху, где между рваной рубахой и впалой грудью, нащупал знакомую ткань. Джастин вытащил мешочек и одной рукой принялся развязывать тугой узел шнурка, второй по-прежнему держа его за шкирку. Узел поддался. Он разжал горловину и слегка наклонил его. — Что за… — Ты рисковал свободой ради камней, — Джастин поднёс мешочек к его лицу, демонстрируя. — Умно, нечего сказать. Мальчишка перестал вырываться, вытаращив глаза на жалкую кучку мусора. Повис безвольно, глядя с таким искренним недоумением, что Джастин разжал хватку и опустил его на землю. Тот тут же отшатнулся, но не побежал. Просто стоял, тяжело дыша, глядя то на мешочек, то на Джастина. Узкая грудь вздымалась под рваной рубахой. Джастин сунул руку во внутренний карман сюртука и достал кожаный бумажник. Раскрыл, отсчитал несколько купюр и протянул ему. — Десять долларов, — он держал деньги на вытянутой руке. — Каждую неделю. Если согласишься работать на меня. Тот не двинулся с места. Глаза метнулись к деньгам, потом к лицу Джастина, снова к деньгам. Во всём его облике читалась звериная настороженность, как у бродячего пса, которому протягивают кусок мяса. — Работать? — переспросил он неуверенно. — Именно так, — Джастин не опускал руку. — За месяц накопишь большую сумму. Сможешь купить себе приличную одежду. Обувь. Еду — любую, какую захочешь. Мясо каждый день, если пожелаешь. Мальчишка дёрнулся вперёд, выхватил купюры одним молниеносным движением и тут же отпрыгнул назад, на расстояние добрых трёх ярдов. Деньги исчезли в его рваных штанах быстрее, чем Джастин успел моргнуть. — Не буду я твоей… — он сглотнул, облизал потрескавшиеся губы. — Не буду игрушкой для белого богача. Слышал я про таких. И про ваши увлечения. Джастин резко фыркнул, подавив раздражённый смешок. — Сколько тебе лет? — Двенадцать, — мальчик задрал подбородок, хотя голос дрогнул. Джастин покачал головой, провёл рукой по лицу. — Господи. Двенадцать, — он посмотрел на него долго, немигающе. — И такие мысли уже в голове. Не должно быть этого у ребёнка. — Я не ребёнок! — он шагнул вперёд, сжав кулаки. — Сам себя кормлю! Сам! С тех пор как… Он вдруг осёкся, стиснув зубы. — Где твои родители? — Джастин спросил чуть тише. — Нет их, — мальчишка отвернулся, глядя в сторону. Слова выходили невнятно, сквозь стиснутые челюсти. — Сдохли. Оба. — Когда? — А какое тебе дело? — он развернулся обратно, и в его голосе звучала едкая, отчаянная злость. — Хочешь пожалеть? Не надо твоей жалости. Джастин прислонился плечом к кирпичной стене, скрестил руки на груди. Изучал его взъерошенные короткие волосы, впалые щёки, руки в ссадинах и царапинах, слишком броскую худобу и горячую злобу. Слишком напуганный, чтобы показать страх. — Десятка в неделю, — повторил он спокойно. — За полгода накопишь достаточно, чтобы жить, как захочешь. Не знать нужды. За такие деньги взрослые мужчины содержат семьи. Мальчик молчал, но Джастин видел, как в его карих глазах что-то шевельнулось, крохотная искра надежды, тут же задавленная недоверием. — Что… — он сглотнул. — Что конкретно ты хочешь? Джастин выпрямился, решившись сделать шаг к нему, уже будучи уверенным, что тот не сбежит. — Мне нужен верный человек в доме, — проговорил он медленно. — Такой, на кого я смогу положиться. В моём доме сейчас нет никого, кому я мог бы доверять. А человек с твоими умениями, привыкший выживать на улице, быстрый, ловкий — именно то, что мне нужно. — Для чего? — Поможешь мне не сойти с ума от тревоги, — Джастин шагнул ближе. — Будешь рассказывать всё, что видишь и слышишь. Кто приходит. Кто уходит. О чём разговаривают слуги, когда думают, что их никто не слышит. И займёшься лошадьми — конюх старый лентяй. Мальчик смотрел на него долго, недоверчиво прищурившись. — Всегда будешь так… щедро платить? — Да. — Каждую неделю? Джастин кивнул. Мальчишка облизал губы, взгляд метнулся к подворотне, где была улица, свобода и привычная жизнь впроголодь. Потом обратно к Джастину. — Ладно, — выдохнул он наконец. — Согласен тогда. Джастин коротко улыбнулся и протянул руку. — Джастин Калверли. А твоё имя? — Гарри. Джастин замер на секунду, глядя на протянутую навстречу грязную ладонь. Просто Гарри, без фамилии, без той привычной приставки, что он слышал всю жизнь на плантации. Не «раб Гарри» или «Гарри из конюшни». Просто имя, произнесённое с вызовом, будто ребёнок ждал насмешки. Странное чувство шевельнулось в груди, что-то вроде неловкости. Пару лет назад он бы и не подумал пожимать руку цветному. Ещё недавно цветные вообще не имели права протягивать руку белому человеку первыми. А теперь вот, он стоял в вонючей подворотне и раздумывал, как правильно себя вести с двенадцатилетним негритёнком, который только что пытался его обворовать. Война всё изменила. Отмена рабства изменила привычный мир и теперь полагалось обращаться с ними как с людьми. Свободными людьми. Джастин всё ещё не привык к этому, но его вполне устраивал новый порядок. Он сжал маленькую костлявую ладонь, покрытую мозолями, удивительно крепкую для такого тощего ребёнка, и коротко тряхнул. — Просто Гарри? — уточнил он осторожно. — Без фамилии? Гарри дёрнул плечом. — А она мне зачем? Всё равно никто не спрашивает. — У свободных людей есть фамилии, — Джастин услышал собственные слова и поморщился. Прозвучало покровительственно, с той самой интонацией, с которой хозяин объяснял рабу, как держать молоток. Будто между ними по-прежнему лежала пропасть, которую не смыла никакая тринадцатая поправка. Но Гарри, кажется, не обиделся, а только презрительно фыркнул. — Тогда пусть будет Гарри Смит. Или Джонс. Или как там ещё? — он скрестил руки на узкой груди. — Доволен? — Смит сойдёт, — Джастин кивнул, стараясь говорить ровно и деловито. — Гарри Смит. Хорошо. Пойдём, покажу тебе дом. И найдём тебе что-нибудь приличное из одежды. В таком виде тебя и через заднюю дверь не пустят. Гарри недоверчиво покосился на него. — Прямо сейчас? — А когда же ещё? — Джастин развернулся к выходу из подворотни. — Или хочешь ещё денёк пожить на улице? Тогда деньги можешь вернуть, раз сомневаешься. — Не, — мальчишка торопливо шагнул следом. — Не сомневаюсь. Джастин двинулся вдоль тротуара, слыша за спиной лёгкие шлёпки босых ног. Прохожие оглядывались, господин в дорогой одежде и чёрный оборванец рядом выглядели странной парой. Джастин чувствовал заинтересованные взгляды, некоторые откровенно осуждающие. Пожилая дама в тёмно-сером платье поджала губы и отвернулась, прижав к груди ридикюль. Ему было всё равно. Он так привык к осуждению, что давно перестал замечать чужое мнение. — Далеко идти? — Гарри торопливо семенил рядом, едва поспевая за его длинными шагами. — Недалеко, два или три квартала. — А там… — он замялся. — Там ещё кто живёт? Кроме тебя? — Жена, — сдержанно ответил Джастин, не глядя на него. — Слуги. Дворецкий, кухарка, горничная, конюх. Домоправительница и няньки моей племянницы. Ещё моя мать и сестра. И… Джастин с трудом сглотнул, едва ворочая языком. — И друг, у которого мы гостим пока. — Жена, — задумчиво повторил Гарри. — Она… добрая? Джастин едва не расхохотался, представив реакцию Женевьев при виде маленького негритёнка, которого не только не считают рабом, но ещё и платят ему. После её недавних изречений он полагал, что её негодование наполнит ядовитыми парами каждую комнату, и не мог отказать себе в удовольствии наблюдать за этим. Женевьев была какой угодно — красивой, образованной, холодной как мартовский лёд, расчётливой, но точно не доброй. — Она не будет тебя бить, если ты об этом, — сказал он уклончиво. — Этого достаточно? Гарри молчал несколько шагов. — А ты? — спросил он тихо. — Бить будешь? Джастин остановился так резко, что мальчишка чуть не врезался в него. Он обернулся и, нахмурившись, посмотрел вниз, в тёмные настороженные глаза, в лицо, слишком серьёзное для двенадцати лет. — Нет, — сказал он твёрдо. — Не буду, Гарри. Слово офицера. Гарри изучал его лицо долгую секунду, потом уверенно кивнул. — Ладно. Тогда пошли. А свои дети есть?