Две войны

Now, sometimes these thoughts in my head speak so loud Every little thing that I think about Just builds on top of the pain and doubt Even though I wanna just let it out I try to act like I don't mind it, try to keep my mouth so quiet But sittin' there in my silence just seems to amplify it When I thought that keepin' this inside would make it better I never thought that I would end up ruining it forever But every time I think I got everything put back together I end up making more regrets, making more regrets Falling from grace, I watch it all come apart Knowing I could've changed it all from the start Fighting myself, I always lose Linkin Park «Fighting Myself» Крис исполнил своё слово и по дороге в клуб заговорил о работе, причём тем ровным тоном, каким обычно сообщают о погоде или чьей-нибудь смерти. Он объяснял вещи, в которых Джастин не смыслил ровным счётом ничего, — финансы, акции, поставки, железные дороги, — и от этого разговор временами казался ему особенно раздражающим. Оказалось, несколько лет назад какие-то предприимчивые люди, среди которых Крис назвал несколько абсолютно незнакомых Джастину имён, первыми всерьёз ухватились за мысль, что будущее принадлежит жидкому топливу. Пока по стране десятками рождались и столь же быстро исчезали мелкие предприятия, их дело, начавшееся почти случайно, не только удержалось на плаву, но и успело пустить корни в переработке и торговле, связывая между собой далёкие города и железнодорожные линии, а затем выходя и за пределы Америки. Джастин слушал и ловил себя на том, что половина слов проходит мимо, как шум экипажей за окном. Разговоры о нефти, керосине и акциях сливались в его сознании в одну густую массу, внутри которой смысл совершенно не задерживался и не оставлял следа. — Ты сейчас рассказываешь мне историю о том, как люди научились копать землю с умным видом? — не удержался он, откидываясь на спинку сиденья и с насмешкой глядя в сторону. — Какой вздор. Крис даже не повернул головы. Только угол рта дрогнул, будто именно этого от него и ждал. — Почти трогательно, как ты упрощаешь, — отозвался он наконец, лениво поправляя перчатку. — Но да, если тебе так легче. Экипаж качнуло на неровной мостовой, и на мгновение разговор распался на скрип дерева и глухой стук колёс. — В самом деле, Крис? — Джастин утомлённо покачал головой, взглядом провожая мелькающий за окном свет фонарей. — Нефть? Да этой дрянью только колёса смазывать или аптекарям продавать. Скоро и на болотной жиже начнут состояния строить. Крис коротко усмехнулся, наконец повернувшись к нему. В полумраке экипажа его лицо выглядело особенно спокойным, почти равнодушным. — Вот поэтому одни до конца жизни торгуют свечами, а другие покупают железные дороги, — пренебрежительно бросил он, чуть откинувшись назад и скрестив руки. Джастин с сомнением прищурился и попытался соотнести услышанное со своей реальностью, и хотя он не знал ровным счётом ничего о подобных делах, лёгкое дуновение интереса не пролетело мимо, а внезапно зацепилось за его мысли и заставило на мгновение сосредоточиться. — Эти твои приятели… Дрейк и Биссел, — спросил он, слегка наклонившись вперёд, локтем упираясь в колено. — И где же ты повстречал их? На великосветских попойках? Крис чуть повёл плечом, быстро постучал пальцами по краю сиденья, будто сбивая с него невидимую пыль, прежде чем снова обратиться к нему. — Почти, — сказал он ровно. — В Лондоне хватает торговых собраний и банковских ужинов, где люди с хорошим нюхом заранее пытаются угадать, за чем вскоре потянутся деньги. И иногда там попадаются стоящие люди. Дрейк вертелся среди инвесторов. Биссел пытался убедить всех, что нефть годится не только для аптекарских бутылок. Над такими обычно смеются, пока они не начинают скупать полстраны. Джастин лишь фыркнул, слушая, как Крис внезапно оказался по уши внутри новой промышленности, которая ещё вчера выглядела причудой нескольких упрямцев. — А вскоре мне повстречался один человек, — сказал он, чуть замедлившись, — с похожими привычками. Рокфеллер. Крис произнёс его имя без особенного выражения, но так обычно говорят о людях, которых опасаются даже тогда, когда пожимают им руку. — Он занимался тем же самым, — продолжил Гейт. — С кем-то договаривался, а несговорчивых вытеснял быстрее остальных. У этого человека редкий талант — видеть страну не такой, какая она есть, а такой, какую можно сделать. Джастин раздражённо покосился на него. — Он скупает перерабатывающие предприятия и доли в них по мере того, как они появляются и разваливаются, будто боится, что нефть закончится раньше людей, — добавил Крис. — И на этом он не остановится. Я делаю то же самое, только быстрее, и если честно, он уже наступает мне на пятки. Поэтому мы быстро поняли, что вдвоём заработаем больше, чем если начнём грызть друг другу глотки. — Какое благородное взаимопонимание, — протянул Джастин. — Те, кто привык брать силой, обычно быстро находят общий язык. — Ещё в Англии я понял, куда всё катится, — проигнорировав его выпад, сказал Крис, спокойно наблюдая за улицей за окном экипажа. — Лондон жрёт свет так, будто собирается искоренить ночь окончательно. Газ уже не справляется, китобойный жир дорожает, а люди хотят всё больше. Фабрики, улицы, доки, богатые кварталы — всем нужен огонь, который будет гореть дольше и стоить дешевле. Он едва заметно усмехнулся. — Нефть оказалась слишком ценным активом, чтобы мир мог позволить себе её проигнорировать. Джастин слушал молча, всё ещё с трудом понимая, как можно разбогатеть на чёрной жиже, которую вытаскивают из земли. — В конце войны по стране уже появилось множество мелких нефтяных предприятий, — увлечённо продолжил Крис. — Большинство из них мало чем отличались от карточных шулеров, которым однажды просто повезло. Но среди всей этой суеты были и те, кто работал с самого начала, с пенсильванской нефтью. Например, Дрейк. Он хотя бы понимал, что делает. — И ты решил помочь? — сухо спросил Джастин. Крис тихо фыркнул. — Я начал скупать их акции раньше, чем остальные сообразили, что происходит. Сначала мелкие предприятия, связанные с керосином, потом доли покрупнее. А когда началась настоящая гонка, многие быстро захлебнулись — не хватило ни денег, ни людей, ни мозгов, чтобы поспевать за модернизацией. Он говорил об этом слишком спокойно, и от этой спокойной уверенности Джастину становилось не по себе. — В конце концов Дрейк и его люди исчезли из этой игры, как и десятки других. Остатки их дела — земля, аренды, оборудование, в итоге оказались у меня, почти целиком. К тому времени я уже имел дело с Рокфеллером в этой свалке переработчиков и перекупщиков. Возможно, и от него удастся избавиться в обозримом будущем. — Похоже, война просто сменила форму, — пробормотал Джастин. — Ты постоянно будешь искать себе врага, потому что не можешь уйти с фронта. — Не строй из себя идиота, — резко бросил Гейт, чья фигура в полумраке кареты казалась неподвижным монолитом на фоне суетливого мира снаружи. — Страна лежала развороченная, как вспоротая туша, а такие времена всегда приносят кому-то огромные деньги. Мы просто оказались быстрее остальных. Крис ненадолго замолчал, и в этой паузе в салон экипажа ворвался многоголосый гул вечернего Вашингтона, где в сыром воздухе мешались крики разносчиков газет и грохот тяжёлых колёс по разбитой мостовой. За окном проплывали мутные пятна газовых фонарей, выхватывая из сумерек силуэты спешащих по делам горожан, чьи подвижные тени длинными ломаными линиями ложились на влажные фасады из красного кирпича. Экипаж качнуло на глубокой выбоине, и на мгновение салон наполнился запахом мокрой конской упряжи и угольного дыма, тянущегося из многочисленных труб Капитолийского холма. Мимо пронеслась открытая пролетка с шумной компанией, чей пьяный смех на секунду перекрыл мерный цокот копыт, но Джастин даже не повернул головы, продолжая изучать профиль Кристофера, который едва подсвечивался холодным сиянием уличных огней. — Теперь наши заводы стоят почти в каждом штате, — спокойно продолжил он, разглядывая оживленную улицу. — Мы скупаем не только предприятия, но и железные дороги рядом с ними. Нет смысла владеть нефтью, если не можешь управлять тем, как она движется по стране. Пока Рокфеллер возится с тарифами и новой скважиной в Пенсильвании, я вынужден разгребать всё остальное, включая договор с Англией. Мой партнёр из Оклахомы свалился с лошади и больше уже не поднимется. Так что работать приходится за двоих. Он бросил на Джастина короткий взгляд. — Поэтому я ищу помощника, а не ещё одну проблему себе на шею. — А я тут при чём? — неожиданно резко спросил Джастин. — Решил, что из бывшего пленника выйдет приличная канцелярская крыса? Крис посмотрел на него с лёгкой усталой насмешкой. — Нет. Крыс вокруг меня и без тебя достаточно. Мне нужен тот, кто способен работать сутками и не разваливаться от первого удара. Надёжный человек сейчас дороже нефти. Ты это можешь, я точно знаю. И с числами у тебя всегда всё было в порядке. Осилишь. — Звучит отвратительно похоже на доверие. — Не обольщайся, — тихо ответил Крис. — Доверие тут вообще ни при чём. — На фронте хотя бы сразу всё понятно, — вздохнул Джастин, поправляя пиджак, который непривычно сковывал движения. — То, о чём говоришь ты внушает мне больше опасений, чем пушки. — И кто из нас никак не может распрощаться с фронтом? — в упор смотря на него, задумчиво спросил Крис. Джастин прикусил язык и снова отвернулся, избегая встречаться с ним взглядом. Для него было бы удивительно узнать, что искушённый во всевозможных махинациях и финансовых уловках Кристофер, убеждённый материалист, решился взять на работу такого политического и финансового моллюска как он, но учитывая их последний разговор, всё становилось на свои места. Он хотел видеть Джастина в своей прямой досягаемости и всегда под боком, чтобы иметь возможность взять его в любой момент по первому желанию. В глазах Джастина все разговоры о делах превращались в фикцию. Он считал это просто удобным прикрытием, которое Крис использовал ради собственного спокойствия и оправдания этой близости. Письмо Гейт передал на почту сразу же, как Джастин закончил выводить последние корявые строчки непослушными пальцами. Зная, что оно уже на пути в Техас, он не осмеливался даже думать о том, чтобы перечить Крису, который вполне мог сдержать своё обещание и превратить угрозу в реальность. Однако он мог выражать своё недовольство и в более вкрадчивой форме, чем прежде, но, как и раньше, упрямо. Так и на этот раз, нацепив скрывающие лица маски и войдя в это странное место, Джастин почувствовал желание не просто возмутиться, а устроить Крису настоящий скандал, однако ограничился коротким замечанием. — Мне здесь не нравится, — негромко произнёс он с холодной неприязнью, когда они зашли внутрь. — Это мерзко. Даже для тебя. — Отвыкай от забегаловок вроде бара «У Перси». Низший класс. Теперь я это понимаю, и тебе пора бы, — голос Криса фальшивил уже целую вечность, чтобы Джастин мог воспринимать его напевную уверенность всерьёз. Этот разговор оставался единственным, что ещё удерживало его от погружения в больную скорбь и уязвлённое самолюбие. И всё же Джастин, при всей своей беспорядочной жизни, был человеком достаточно осведомлённым, чтобы знать о существовании подобных закрытых домов, о которых говорили вполголоса, словно сама попытка описать происходящее внутри уже оставляла на языке что-то липкое и нечистое. Ещё несколько лет назад Крис, вернувшись из Лондона, с горячим юношеским пылом рассказывал ему о местах, где люди богатые, пресыщенные и, как тогда казалось Джастину, окончательно утратившие способность чувствовать хоть что-нибудь простым человеческим способом, искали развлечений настолько странных, что он слушал скорее из пьяного любопытства, чем из настоящего интереса. Но Джастин, как настоящий беззаботный пьяница, никогда не интересовался такими вещами. Собственные его пороки были проще и потому казались ему почти честными. Бутылка виски, красивая женщина и хорошая компания являлись для него гарантами отлично проведённой ночки. И потому теперь, глядя на всё происходящее перед собой, он испытывал не столько возмущение, сколько почти суеверное чувство, будто оказался слишком близко к чему-то низменному. Им овладевало животное отвращение, смешанное с тревогой. Здесь разврат уже не выглядел человеческой слабостью, словно люди портили себя не ради удовольствия, а ради самого процесса падения. Клуб «Адма» был центром сосредоточения вульгарной роскоши, скрывающейся от благопристойных горожан в неприметном здании всего в нескольких минутах ходьбы от центра города. Помойная яма, полная гнуснейших непотребств, затаившаяся у всех на виду, но недосягаемая для простых смертных — доступная лишь тем, у кого водились деньги и не осталось ни стыда, ни добродетели, чтобы скрывать под масками собственную сущность. Оказавшись внутри, Джастин быстро понял, что название клубу дали не из прихоти. Его хозяева и посетители, люди с состоянием и властью, будто вложили в это место всё, на что только способны их праздность, пресыщенность и тяга к пороку. Казалось бы, благородное происхождение и, по большей части, пуританское воспитание должны были избавить этих людей от подобного, но в этом месте не оставалось никаких условностей и границ — ни нравственных, ни религиозных — всё было смешано с вином и спермой. Парадные лестницы были украшены зеркалами, мраморными статуями, мебелью в восточном стиле и коврами, на которых в опиумной эйфории лежали полуобнажённые девушки и юноши, предоставляющие себя на обозрение и выбор клиентов. Крис провёл ошеломлённого Джастина мимо них, но тот успел бросить короткий изучающий взгляд на юных обладательниц свежести, грации и телесной красоты, столь легкомысленно расточающих эти божественные дары. Мужчины с мутным, дурманным взглядом отвлекли его внимание, затмив любопытство женской природой. Помимо мальчиков здесь находились и юноши постарше, которым отводилась роль куда заметнее: они встречали гостей, провожали к столикам, а затем, стоило погаснуть верхнему свету и залу утонуть в интимном полумраке, начиналось представление. Существа неземной природы и красоты пускались в самые постыдные и поразительные танцы порока, обещая любые удовольствия. В соответствии с предпочтениями гостей, они ублажали их сначала телесным вихрем сладострастных движений, а затем, переходя к большей откровенности, уже удалялись с желающими на второй этаж, в закрытые комнаты. Джастин неотрывно наблюдал за этим демоническим праздником с отрешённым чувством жалости и отвращения, вглядываясь в лица жриц Афродиты и служителей Венеры. Он, с затаённым мучительным напряжением, не отрываясь, смотрел на мальчика, который, прихотливо изгибаясь, танцевал перед ними. Его завораживала красота блестящего от масла тела, лишь чуть прикрытого лёгкой вуалью, ловящего блики свечей. Притягивало и лицо — мужественное, надменное, с большими чёрными глазами и тёмными бровями, улыбка, обнажавшая ровные белые зубы. Джастин почувствовал глубоко засевшее любопытство, и взгляд медленно спустился к паху мальчишки, где невесомая ткань ничуть не скрывала его возбуждения. Музыка оборвалась, и танцоры покинули зал. Все взгляды обратились к сцене, где начиналось главное действо этого театра непристойности. При первых аккордах, зазвучавших с новой силой, занавес распахнулся, открывая декорированный лес с застывшими фигурками людей, изображающих мифических существ, прикрытых лишь зелёными побегами и редкими листьями. Музыка набирала обороты — и они ожили, вовлекаясь в танец беззаботного веселья призрачного леса. Следуя ритму, наяды с цветами в волосах двигались в едином, непрерывном рисунке, опускались на колени, развратно раздвигая стройные ножки и изгибаясь, после чего снова смыкались, и танец продолжался. В вихре причудливого действа девушки объединялись в пары, целуясь, они медленно и вдумчиво ласкали друг друга, обводили контуры упругих грудей, изящные изгибы стройных бёдер, проникая ловкими пальцами в истекающие чресла партнёрш по танцу, и эта картина будоражила все потаённые ощущения затаившего дыхание Джастина, полыхающего, словно в лихорадке. К порхающим по сцене нимфам присоединялись лесные духи, чьи гибкие тела сплетались в страстных соитиях и расходились вновь, свиваясь полыхающими страстью клубками, когда уже не совсем понятно, кто и где. Некоторые изображающие лесных духов юноши действовали не менее откровенно, но столь же искусно и умело, как отобранные актёры, зазубрившие для своей желанной роли всё, до последнего движения. Длинноволосый лесной дух исчезал среди клубов дыма, мерцая, как короткая искра, отделившаяся от танцующих языков пламени среди древнего и дикого леса, взбудораженного таинством действия. Он вновь появлялся из дымки, перемещаясь между силуэтами и продолжая танец в общем ритме сцены. Кружась под музыку, к ним приблизился ещё один участник, и их танец мгновенно превратился в новый бесстыдный спектакль. Юный лесной дух нетерпеливым жестом откинул по-женски длинные светлые локоны и опустился на колени перед партнёром, принимаясь медленно облизывать его член и с явным наслаждением ублажая языком влажную головку. Находящийся за его спиной темноволосый дух положил руку ему на лопатки и заставил прогнуться, а затем резким хлопком по ягодице велел раздвинуть ноги, склонившись над ним, проводя языком вдоль позвоночника. Он беззастенчиво тёрся своим твёрдым возбуждённым органом о его заднее отверстие, желая взбудоражить притихших зрителей и притянуть к себе немного живительного тепла от этого стройного, такого желанного, восхитительно горячего тела. После этого он перешёл к неспешным поцелуям, встав на колени, чтобы чувствовать себя вольготнее, и начал разводить руками прекрасные ягодицы как можно шире. Он медленно проходился по промежности языком, намеренно оставляя горячий влажный след на светлой коже. Плотно припав всем ртом к его анусу, он старательно смазывал слюной вход и затем плавно погружал в него пальцы, тем временем другой рукой неустанно ласкал свой член, откровенно демонстрируя публике собственное растущее возбуждение. Музыка стала тревожной, всё отчётливее слышались звуки рога, резкий, пронзительный рёв авлоса, а темп всё нарастал — и на сцене появился козлоногий бог Пан в окружении рогатых сатиров. Наивные обитатели леса кинулись врассыпную. Сатиры с торчащими возбуждёнными членами бегали и, хохоча, ловили заигравшихся нимф, набрасываясь на своих бесстыдно извивающихся жертв, а Пан ухватил за волосы ближайшего к нему мальчика-лесного духа и, швырнув его перед собой на колени, заставил принять в рот свой огромный, перевитый венами член, врываясь в горло, перекрывая дыхание. Сзади пристроился скалящийся белоснежными зубами сатир. Безвольной куклой болтаясь между двумя мужчинами, задыхаясь, мальчишка глотал член, пытаясь при этом схватить и немного воздуха, а те неровными резкими толчками посылали свои стволы в него, будто стремились встретиться в глубине его тела. Отвернувшись от сцены, Джастин с пылающими от стыда щеками оглядел зал и вздрогнул, увидев под масками глаза, горящие жаром возбуждения. Эти люди, погрязшие в лицемерии и лжи, почтённые отцы семейств, исправно посещающие воскресную мессу, предавались пороку с жадным упоением, самозабвенно поглаживая свои возбуждённые члены и прихлёбывая напитки, с наслаждением погружались в грязь происходящего. Толстяк в бархатной маске, сидевший за соседним столом, поймал взгляд Джастина и, улыбнувшись, доверительно произнёс: — На прошлой неделе были акробаты. Ах, видели бы вы, в какие позы они умеют изворачиваться! — казалось, ещё немного, и он начнёт в подробностях расписывать, как именно это происходило. Джастин торопливо кивнул и вновь обратил взгляд на сцену. Декорации сменились. Теперь перед ними раскинулась римская арена для боёв. Обнажённые, блестящие от масла воины, затянутые в ремни, призванные подчеркнуть красоту мускулистых тел, имитируя схватку, звенели мечами, и этот звон поднимал в Джастине старое, плохо скрытое напряжение. Он собирался вскочить, когда меч прошёл по горлу стоящего на коленях бойца, заливая его грудь багряной кровью, но Крис, словно предвидя этот порыв, ухватил его за руку. — Клюквенный сок, Джастин. Неужели ты думаешь, что кто-то допустит порчу такого качественного товара. Потешный бой был окончен, гладиаторы отбросили мечи и теперь разыгрывали сцену изнасилования — проигравших победителями. Какофония звуков безжалостно била по мозгам, нагнетая и без того накалённую до предела атмосферу в переполненном зале. В густом воздухе стоял удушающий запах пота, винных паров, табака, опиума и секса, создавая почти физически ощутимую завесу порока. Зрители были откровенно возбуждены, но никого, по мнению Джастина, это абсолютно не смущало. Кровь, насилие и смерть, смешанные с похотью, становились самой желанной пищей для тех, кто искал всё новые и всё более извращённые зрелища. Он не знал, сколько может продолжаться такое шоу, но его сковывало мучительной судорогой от осознания собственной эрекции. Схватившись за стоящий на столе бокал, Джастин осушил его залпом и с усилием отвёл взгляд от содомитов. Одним порывистым движением он сорвал с лица маску и бросил её на стол. Крис проследил за ним, затем неторопливо снял и свою. — Меня всё равно узнают и в ней, — сказал он, оставляя маску рядом. — А тебя не знают вовсе. — Так когда мне приступать к работе? — прохрипел Джастин, принимая жалостливо-заинтересованный вид. — Я могу прямо сейчас, если не возражаешь? — Возражаю, — грубо откликнулся Крис, не сводя глаз со сцены. — Завтра начнёшь, а пока наслаждайся. Действо на сцене не останавливалось ни на секунду. К воинам-гладиаторам присоединились девушки в древнеримских туниках, которые теперь отдельными группами были разбросаны по арене. В табачном дыму и ярком свете множества чадящих свечей, расставленных для лучшего обзора, Джастин уже не мог определить, кто там и с кем, поскольку они так тесно переплелись друг с другом, что сладострастные выкрики и стоны, непристойные звуки шлёпающихся друг о друга тел сливались в единую массу. — Чем наслаждаться? Этим? Джастин налил в бокал ещё вина из приветливого французского края, мечтая провалиться сквозь землю, нещадно стараясь заглушить проснувшуюся плоть. — Тогда помалкивай и не мешай наслаждаться мне, Джей, — спокойно ответил тот, так и не повернувшись. — Крис, я могу пойти обратно и ждать тебя дома. Для чего я здесь? — заскулил Джастин, поёрзав. Он почувствовал предательское движение в штанах, а его рука непроизвольно потянулась вниз, но он одёрнул себя лишь ужасающим усилием воли. В голове стояла навязчивая картина того, как он яростно сотрясает свой член, чтобы заставить выплеснуться горячие потоки семени и пролить их вместе с расплескавшимся стоном наслаждения. Голос Криса внезапно ворвался в его отуманенное сознание громче, чем вся звучащая вокруг музыка. — Теперь ты моя тень. Так скажи, можешь ли двигаться без меня? — не дождавшись ответа, Крис повернулся и добавил уже другим голосом, странно разглядывая ёрзающего в кресле Джастина. — Ты принадлежишь мне целиком. Я тебя спонсирую, ты делаешь то, что говорю. — А что потом? Через год, десять лет? — одурманенно спросил Джастин, глядя ему в лицо. Оно казалось безмятежным зеркалом. Но из его уст исходили безумные, дышащие гордыней речи, и Джастин полагал, что именно в них выражается его истинная природа. С этим ему было сложно бороться. — Ты хочешь узнать? — ухмыльнулся Крис. — Как только я решу, что ты мне больше не нужен, для тебя сразу же откроются двери. Но я не говорю этого, потому что не хочу тебя обманывать. Я много лет держал своё желание в себе, и даже когда ты мне наскучишь, я не окажу тебе милости. — Ты не знаешь, когда оборвётся моя жизнь, так что это может закончиться в любой момент, — огрызнулся Джастин. Он мнителен и обидчив, как горбун или карлик. Но удары, которые он получал от Гейта за время их короткого общения, даже радовали его, не позволяя расслабиться и забыть, кто перед ним. Внутри него по-прежнему бесчинствовала война, пожирая всё новые жертвы помутневшего от вина рассудка. — Разумеется, ты прав. Но это случится явно не сегодня. Это я тебе гарантирую, — донёсся до него глухой ответ. Джастин почти не воспринимал его, чувствуя, как от алкоголя сорвало привычный контроль, и какая-то неестественная волна жара бросила его под косу своих воспрянувших страстей. — Крис… — выдавил он, лихорадочно озираясь в поисках воды, чтобы смочить пересохшее горло. — Мне в голову не приходило, что ты чувствуешь. Если бы я только знал… — И что бы это изменило? — Крис развернулся к нему, и его тяжёлый взгляд прошёлся от потного лба до полуразвязанного нашейного платка. Губы медленно искривились в холодной усмешке. — Позволил бы мне наконец быть с тобой? Или просто нашёл бы способ использовать меня по-другому? Удушающий полумрак тяжело оседал на столы и сплетал табачный дым в плотные линии, которые неторопливо скручивались в зловещие спирали. Джастин отчаянно тряхнул головой, безуспешно пытаясь подавить внезапный прилив тошноты. Музыканты в углу сорвались на быстрый, истерически рваный мотив, под который танцующие на сцене начали двигаться слишком резко и судорожно, напоминая обезумевших марионеток на безжалостно натянутых нитях. Джастин подался вперёд, с отчаянной силой цепляясь за гладкую столешницу. Знакомая кривизна пальцев, намертво впечатанных в полированное дерево, вновь вызывала у него то же мучительное и привычное отвращение к себе. — Ты сейчас серьёзно? — переспросил он с недоумением. — Когда это я тебя использовал, Крис? Кристофер повернул бокал, наблюдая, как вино облизывает стекло, оставляя тонкую тёмную плёнку. — Смешно, — бросил он наконец без тени улыбки. — Хотя понимаю, звучит неприятно. Для тебя. Мне-то уже всё равно. Джастин болезненно выпрямился, будто получив неожиданный удар в солнечное сплетение, и усмехнулся уже намного жёстче. — Что за чушь ты несёшь? — голос сорвался на хрип. — Да ближе тебя у меня никого не было с самого детства. Никого, Крис. На мгновение в густом полумраке стало заметно тише, даже назойливая музыка на сцене будто провалилась и растворилась в хаотичном биении его сердца. Крис ответил медленной усмешкой, короткой и демонстративно равнодушной. — Ты приходил, когда тебя рвало изнутри, — он чуть повёл плечом. — Всегда появлялся у меня как дождь на голову, без предупреждения. Без меры. В любое время суток, чаще всего, когда тебе уже было плохо настолько, что ты не различал, где ты вообще находишься. Он сделал многозначительную паузу, чуть постучав ногтем по тонкому стеклу, затем медленно наклонился вперёд. Джастин даже не шелохнулся и не отстранился, когда тот опасно приблизил своё лицо к его лицу, почти касаясь губами щеки. — И каждый раз ты приносил с собой свой шумный, взбалмошный мир. Постоянно в обидах на отца, одержимый безумными идеями, с вечным нытьём как тебя никто не понимает. Орал, швырял вещи, плакался, смеялся, лез ко мне с пьяными объятиями. А потом ты засыпал. А я просто не знал куда себя девать. Джастин дёрнулся и снова потянулся к своему бокалу. Слишком большой глоток обжёг горло, оставляя неприятную горечь, которая намертво цеплялась за онемевший язык. — Это неправда, — с трудом выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Я тебя слушал. Всегда слушал. Крис издал короткий, почти истерический смех, небрежно отмахнувшись от него. — Слушал, разумеется. Точно как каменная стена. Будь со мной до конца честен, Джастин, — он внезапно стал предельно собранным и сосредоточенным, его плечи напряглись, но руки продолжали так же легко и непринуждённо играть с бокалом. — Хорошо, — едва слышно выдохнул Джастин, неконтролируемым жестом сжимая его колено под столом. — Что ты хочешь услышать? — Ты хоть раз пришёл ко мне не потому, что тебе было плохо? Джастин открыл рот, но голос его предательски пропал. Взгляд беспомощно скользнул в сторону освещённой сцены, где обнажённые танцующие двигались слишком тесно друг к другу и слишком безжалостно к самим себе. — Ты даже не замечал, что я вообще существую вне твоих историй. Джастин в замешательстве качнул головой. — Это не так. Ты… ты всегда был важен. Ты был для меня ближе всех. Крис медленно склонил голову набок, словно выслушивал особенно жалкую и неудачную попытку оправдания. Внезапным рывком он сбросил с колена его руку и закинул ногу на ногу. — Ближе всех, — повторил он тихо. — Удобный разгильдяй Крис, который всегда рядом. Да, такой близости, Джастин, я бы врагу не пожелал. — Ты просто злишься. И вероятно на этот раз я этого заслуживаю… — Нет, — отрезал Крис. — Я устал. Устал от тебя и твоих стенаний. Так что замолчи. Своё раскаянье можешь отправить к чёрту под хвост. Джастин с горечью сжал челюсти и обречённо склонил голову, принимая своё поражение. Его рука машинально скользнула по изуродованной шрамом щеке, прежде чем он безнадёжно опустил голову на дрожащую ладонь, пытаясь спрятать своё абсолютное бессилие. Крис неторопливо откинулся в кресле. На его лице проступило не раздражение даже, а что-то вроде глубокой усталости, выжженной годами привычки снова и снова проходить через одни и те же мучительные объяснения. Его взгляд, тяжёлый и лишённый иллюзий, уставился на Джастина. — Тебя никогда не интересовало ничего вокруг. Ни люди, ни я, — спокойно сказал он. — Только то, что у тебя внутри. А потом, на войне, я увидел, что ты всё-таки способен чем-то жить. Увидел, что ты умеешь слушать и слышать. Умеешь подчиняться и командовать. Ты, оказывается, умел думать о других. Он ненадолго замолчал, абсолютно безучастно глядя на сцену. — И от этого я злился ещё сильнее. Потому что тогда выходило, что человеком для тебя были все, кроме меня. Меня ты по-прежнему не замечал. — Нет, это неправда. Ты ошибаешься! — Джастин судорожно стёр испарину со лба. — Послушай, мне жаль, если со стороны это выглядело именно так. Я никогда не хотел, чтобы ты… — Чтобы я — что? — голос Криса ожесточился. — Разочаровался в тебе? Поздно спохватился. Он подался вперёд, внезапно и тяжело, словно гигантская волна, решившая обрушиться и погрести под собой всё живое. — Ладно. Давай проверим. Ответь: куда я собирался поступать после лицея? Джастин моргнул. Он нахмурился, в глазах мелькнула тень раздражённого усилия, которая тут же сменилась жалкой, беспомощной растерянностью. — Я… — он запнулся, и пауза вышла слишком долгой. — На финансиста. Как отец твоего… да. Банковское дело. Крис чуть приподнял бровь. — Банковское дело, — ледяным тоном повторил он. — Неплохая попытка. Ещё раз. — Ну… — Джастин напрягся. — Торговое право? Погоди… государственная служба? Точно. Он блуждал в словах, как в тумане, наугад выхватывая самые «верные» из них, какие только мог припомнить. Крис не изменился в лице, но казалось, будто усталость в нём сгустилась, окончательно вытеснив всё остальное. — Мимо, — отрезал Крис. — Ты пропускал мои слова мимо ушей, даже когда смотрел мне в глаза. Ладно, вопрос попроще: имя моей собаки? — Он же сдох десять лет назад… — И что? Мы уже тогда были не разлей вода. Пёс вечно бегал с нами у реки, не прикидывайся. Ты просто не запоминал. Ничего из того, что касалось меня. Джастина мутило. Голова кружилась, в горле застрял металлический привкус. От одного вина так не ведёт. Что-то было не так. Эта мысль промелькнула и исчезла, смытая очередной волной жара. — Какая глупость… — едва удерживая себя вертикально, выдохнул он. — Ты бы ещё спросил, какой у тебя любимый цвет… Крис, что это за дурацкие проверки? Мы что, дети? — Ну так какой? — вдруг вскинулся тот, внимательно наблюдая за его жалкими попытками удержаться в кресле. — Даже интересно. — Красный. — Теперь я ещё больше уверен, что о чём бы я ни спросил — ты не ответишь. Впрочем, это уже неважно. Джастин прохрипел что-то невнятное в ответ. Возбуждение пульсировало в жилах, вытесняя здравый смысл. Перед глазами плыли душные, эротические видения, порождённые собственным бредом. Он знал, что пить больше нельзя, но жажда была сильнее. Дрожащие пальцы вновь коснулись холодного стекла графина. Удерживая звёзды в своих орбитах, Джастин наклонился к столу. Язык с трудом двигался в пересохшем рту. Он поймал себя на желании сделать глоток, но Крис перехватил движение и сам налил ему. Волнующая истома становится всё сильнее и сильнее — эта жажда столь неутолима, что скоро переросла в боль. Из тлеющего огня разгорелось мощное пламя, и всё тело Джастина дрожало и корчилось от безумного желания. Он задыхался, суставы онемели, а под тонкой тканью штанов отчётливо вырисовывался твёрдый, вздымающийся бугор. Он пытался сидеть неподвижно, вжимаясь в спинку кресла, но внезапно тяжёлая, тёплая рука легла ему на колено. Медленно, намеренно, она поползла вверх по внутренней поверхности бедра, пока не обхватила всю выпуклость целиком. Ладонь сжала его сквозь ткань — сначала плотно, оценивающе, а затем начала ритмично поглаживать, ощущая, как член пульсирует и наливается ещё сильнее под этим прикосновением. Джастин ахнул, подавшись вперёд, но рука не отпускала, лишь усилила нажим, заставляя его спину выгнуться в немом, жадном отклике. Головокружение переходило в тошнотворное помешательство. Джастину казалось, что он откидывался на мягкий подлокотник, наклоняя гудящую голову и пытаясь вдохнуть воздуха, но ноги уже вели его прочь из развлекательного зала, мимо сплетённых тел, сверкающих от масла и завораживающе мерцающих под неровными лучами свечей. Он пришёл в себя уже на лестнице, ведущей на второй этаж, в крепких объятиях. Крис что-то тихо говорил молодой, ослепительно красивой девушке, облачённой в прозрачную тунику. Она понимающе кивнула и, вложив Гейту в руку маленький ключик, указала на длинный коридор, куда он повёл Джастина. Он начал понимать, что разум так и не прояснился, хотя первичное недомогание уже оставило его, но плоть всё ещё жарко содрогалась от похотливого желания, и он готов совершить любые чудовищные вещи, чтобы горячо и обильно излить свои соки, отравляющие его. Реальность плыла. Джастин теперь был полностью уверен, что дело не в самом вине, которым он пытался заглушить происходящее, а в чём-то более утончённом, извращённом и подлом, что под силу совершить человеку в момент высшего вожделения. — Что ты со мной сделал? — прошипел он, вырвавшись из его рук и вздрогнув от собственного голоса, томного и протяжного, как стон. Было очевидно, что Крис упивается этим зрелищем чужой беспомощности. — Пытаюсь вернуть тебя к реальности, Джей. Покорность — вот твоя истинная природа, и она должна стать абсолютной, — сказал он, беря Джастина за руку. Джастин не сопротивлялся. Он позволил увлечь себя в глубину дома, в одну из пустых комнат, где Крис коротким движением запер дверь. Едва они переступили порог, Крис резко развернул его и прижал к стене. Навалившись сзади и лишая возможности шевельнуться, он выдохнул в самое ухо: — Здесь правит только то, что рождается из нашей похоти… По телу Джастина пробежала судорога. Крис поймал это движение, теснее прижался к нему, вдавил его в стену ещё сильнее, дразняще очертил языком контур уха и остро сомкнул зубы на мягкой мочке. Джастина выгнуло, он застонал, подавшись назад и потираясь задницей о его возбуждённый член. Крис прикрыл глаза, зарываясь лицом в его волосы, упиваясь гладкостью кожи доверчиво подставленной шеи, его удушливым запахом и сладкими поскуливаниями, стремясь слиться с ним в единое целое; с каким-то животным напором и властной настойчивостью оглаживал руками его тело. Пальцы проникли под рубашку, пробежались по кубикам живота, поднявшись вверх, обхватили чувствительную горошину соска. Джастин, задыхаясь, откинул голову ему на плечо. Крис провёл губами по скуле и, опустив руку вниз, стиснул выпирающую сквозь ткань штанов болезненно набухшую плоть. От страшного разрывающего напряжения в паху у Джастина застучали зубы, а перед глазами поплыли огненные круги. Он подавался вперёд, с силой толкаясь в руку Криса, плавая в океане жара и боли, не имея никакой возможности выбраться, и единственное, что он мог сделать — молить о пощаде. — Пожалуйста, Крис… — Чего ты хочешь? — мягко поинтересовался он, сильнее сжимая беззащитный сосок. Джастин со стоном приоткрыл рот, шумно втягивая в себя воздух. Возбуждение росло тугим узлом внизу живота. — Скажи мне, чего ты хочешь, и я это сделаю, Джастин, обещаю. Джастин упрямо стиснул зубы так, словно боялся, что вместе со словами он отдаст и свою душу, но возбуждение было настолько болезненным, что, не выдержав, он выдавил из себя: — Прошу тебя, Крис… будь оно всё проклято, позволь мне кончить. Я сейчас умру. И Крис не стал его больше мучить. Он быстро расстегнул брюки, обнажив вздымающийся, влажный член. Его ладонь обхватила его у основания, большой палец медленно, с нажимом провёл по истекающей головке, собирая густую каплю, и размазал её. Кожная складка туго скользила вверх, обнажая налитую кровью головку, а затем снова натягивалась, когда ладонь опускалась вниз. Темп постепенно нарастал. Ладонь двигалась всё быстрее, уже не так плавно, а с короткими, уверенными рывками, заставляя член пружинить в её хватке. Джастин был прижат к стене, он выгибался между жёсткой поверхностью и Крисом. Возбуждение сжимало до боли, какой раньше он никогда не испытывал, даже не предполагал, что так бывает. Он с трудом успевал дышать между всхлипами. — Что… что происходит? — выдавил он, сорванно и хрипло, как при лихорадке. — Мне плохо… Крис, прошу… Крис замедлил движения, ладонь скользила теперь почти лениво, лишь кончики пальцев касались чувствительного основания головки. Этого было достаточно, чтобы держать Джастина на самой острой грани, но недостаточно, чтобы дать желаемую разрядку. Он сжал чуть сильнее под головкой и Джастин задохнулся, вздрагивая в его руках. — Ты хочешь кончить? Джастин перестал сопротивляться. Его бёдра начали мелко, прерывисто подрагивать, непроизвольно подаваясь навстречу каждому движению ладони Криса. Спина выгнулась дугой, отрываясь от стены, а пальцы впились в его руку, цепляясь за складки ткани. Из его горла вырывались короткие, хриплые выдохи, которые становились всё чаще и громче по мере ускорения темпа. Крис наблюдал за этим с тёмным, беззвучным весельем. Его губы растянулись в усмешке, не лишённой чего-то властного и почти нежного. Он видел, как веки Джастина дрожат, как его челюсть напряжена, а губы приоткрыты в громком стоне. Каждое непроизвольное движение бёдер Джастина навстречу его руке вызывало в Крисе волну мрачного удовлетворения. Он ускорился, и Джастин резко вскрикнул, напрягаясь в преддверии неизбежного. Крис не сводил с него глаз, наслаждаясь каждой секундой этой беззащитной, животной отдачи. — Ну? — его голос был низким, насмешливым. — Ты же хотел облегчения. Проси, Джей. Джастин выдохнул прерывисто. Слова, острые и горькие, застревали где-то глубоко в горле, смешиваясь с хриплыми, подавленными стонами, которые он больше не мог сдержать. Они рвались наружу беззвучными обрывками, коротким всхлипом, судорожным движением челюсти. — Пожалуйста… Крис. — Не слышу, — Крис почти полностью убрал руку, оставив лишь лёгкое касание у самого корня. — Скажи, что ты хочешь. — Дай… дай мне кончить… — выдавил Джастин, голос сорвался на шёпот. — Позволить тебе? — настаивал Крис, его пальцы снова сомкнулись, но не двигались, лишь сдавливая плоть. — Чьё же это решение? Джастин зажмурился, чувствуя, как волна отчаяния накрывает его сильнее физической потребности. — Твоё… твоё решение, Крис. Пожалуйста… позволь. — Хорошо, — Крис усмехнулся, его рука наконец начала медленно двигаться, с сильным, почти болезненным нажимом. — Кончай, Джастин, давай… И с этими словами он ускорился, его хватка стала тугой и жёсткой, и Джастин, наконец, сломался, дёрнулся в немой судороге, отдавая последние остатки контроля в его горячую ладонь. Ненависть была острой и ясной, как лезвие. Она прожигала Джастина изнутри, изливаясь по капле из члена. Он ненавидел эту руку на себе, её властную, неумолимую хватку. Ненавидел тот низкий, насмешливый голос, который диктовал ему условия. Но сильнее ненависти было другое — тупое, всепоглощающее желание. — Ты получил это только потому, что я этого захотел. Крис рванул его за волосы, подставляя лицо под поцелуй, и заглушил его прерывистый вздох своим ртом. Джастин изливался в его руку мучительно и долго, выплёскиваясь с болезненным стоном, практически не чувствуя облегчения, словно человек, что сбросил только небольшую часть давящего на его плечи непомерного груза. Едва удерживаясь на подкашивающихся ногах, он упёрся лбом и ладонями в стену. С леденящим душу удивлением Джастин понял, что желание лишь немного притупилось, но не ушло. Надежда на освобождение мгновенно схлынула, оставив его в полной растерянности. То, что Крис подмешал ему, продолжало неистово бушевать в крови, выкручивать вены, и эта ночь обещала стать бесконечной. — Вот видишь, мой дорогой, я готов сделать всё, чтобы тебе было хорошо, — Крис развернулся вместе с ним и облокотился на стену спиной. Джастин, положив ему руки на плечи, с недоумением разглядывал такие родные, знакомые с детства черты ставшего ненавистным лица. — Что ты мне дал? — изумлённо прошептал он. Понимая, что плоть снова мучительно наливается тяжестью, Джастин почувствовал, как почва окончательно уходит у него из-под ног. Он снова потерял связь с реальностью, даже не успев перевести дух. Крис не ответил. Вместо этого его рука резко вплелась в волосы на затылке Джастина, притягивая его лицо к себе с такой силой, что их зубы стукнулись. Он яростно врывался в покорно приоткрытый рот, вылизывал его изнутри, посасывал и прикусывал губы, снова кружил языком, игриво, приглашающе затягивая Джастина в омут дикой, безрассудной страсти. И Джастин ответил. Сначала настороженно, а затем с таким же яростным напором, стремясь не отдать, а отнять контроль, подчинить себе. Их языки сошлись в танце двух соперников, пожирающих друг друга. Крис, чувствуя этот вызов, сильнее вцепился в волосы Джастина, со всей силы вжимая его губы в свой рот, стирая границы между болью и похотью, между вызовом и полной капитуляцией. Джастин ответил низким гортанным рычанием, в ответ впиваясь зубами в его нижнюю губу. На мгновение они замерли, сплетенные в жестоком поцелуе. В солоновато-медном пространстве их языки сталкивались, как окровавленные сабли, а кровь смешивалась воедино. Железистый привкус на губах — то ли его, то ли собственный — только подстегивал их общую ярость. — Отвечай, — прошипел Джастин, его пальцы впились в плечи Криса, врезаясь с такой силой, что мышцы под ними дёрнулись. Крис на секунду замер, его лицо исказила гримаса — не боли, а мимолётного удивления от этой внезапной попытки взять верх. — Что ты мне подсыпал? Что ты сделал, Кристофер? — Разве это важно? — Крис провёл большим пальцем по его мокрой нижней губе, смазывая каплю крови. Его руки, не торопясь, опустились к своему поясу. Пальцы скользнули по тугой ткани, нащупывая первую пуговицу на брюках. Металлическая пуговица со слабым щелчком вышла из петли. — Я дал тебе то, чего ты жаждал. Просто позволяю тебе стать собой. Без притворства. Без этих дурацких светских условностей, которые заставляют тебя сжиматься и лгать даже самому себе. Вторая пуговица расстегнулась, затем третья. Ткань расходилась, обнажая полоску белой кожи и тугую, тёмную ткань нижнего белья под ней. Он придвинулся ближе, позволяя Джастину почувствовать через тонкую ткань своего белья твёрдый, отчётливый жар. — Видишь? — его дыхание стало горячим и тяжёлым у его виска. — Ты можешь наконец перестать притворяться благородным джентльменом. — Может, я и лжец, — выдохнул Джастин, жадно ловя его губы. — А ты просто очередная дурная привычка, от которой у меня болит голова. Пальцы скользнули под тонкую ткань его белья, обхватывая твёрдую, горячую плоть. Он сжал её крепко, с вызовом, будто проверяя ровный длинный член на прочность. — Ты так отчаянно пульсируешь у меня в руке, — Джастин коротко рассмеялся, голос стал низким, полным яда и признания одновременно. — Я не твой раб и не жертва. Никогда больше я не буду слабым. Мы два пьяных дурака, а это просто самый грязный способ забыться. И самое приятное… — он провёл большим пальцем по влажной головке, собирая каплю, — …что ты никогда не узнаешь, хочу ли я этого на самом деле или это очередная ложь. Джастин покорно опустился на пятки, разглядывая гордо вздымающийся из каштановых зарослей член. Он понимал, что назад дороги для них уже не будет: вся гордость, самолюбие, обиды и боль — остались за этой дверью, а в этой комнате воцарилась похоть. Ему страстно хотелось ощутить эту тяжесть на своём языке, почувствовать его силу и твёрдость, провести по нежной тонкой коже и распробовать его вкус. — Соси… — возбуждённо прошептал Крис, заметив его колебание. Джастин обхватил ладонью его крепкий, толстый член. Он медленно оттянул крайнюю плоть, обнажая крупную, налитую кровью головку, с которой уже стекала прозрачная, тягучая капля. Джастин приник губами к самой верхушке и слизнул её, ощущая солоноватый, острый вкус на языке. Затем он повёл языком вниз по перевитому венами стволу, чувствуя, как под тонкой кожей дрожат напряжённые мышцы. Его губы и язык скользнули ниже, к основанию, где он лизнул тяжёлые, набухшие яички. И снова двинулся вверх, медленно, игриво поднимаясь, пока кончик языка не коснулся чувствительной уздечки под головкой, заставив Криса содрогнуться. — В рот, в рот бери, хватит дразнить, — прошипел Крис, подавая бёдра навстречу. Джастин хмыкнул, плотно обхватил губами головку, с силой втянув её в горячую влажность рта, и начал двигаться вниз, постепенно принимая в себя всё большую длину. Начал сосать, услышав сверху довольные стоны и почувствовав, как одна рука Криса опустилась на его плечо, а вторая стала поглаживать затылок. Как он ни старался, но полностью заглотить не удавалось. Он поднял глаза, встречая давящий взгляд Криса. Серость его глаз, глубокая и беспокойная, словно штормовое море, в этот миг окончательно задохнулась в черноте. Джастин намеренно сглотнул, заставляя мышцы горла сжаться вокруг члена. Звук был влажным, непристойно громким. Затем он отошёл почти до кончика, обнажив блестящую от слюны головку, и снова резко поглотил её, на этот раз глубже, пока носом не упёрся в тугой, поросший тёмными волосами лобок. Его рука обхватила основание, зубы слегка коснулись доверчиво подставленной плоти, не кусая, а словно помечая. Его руки, грубым и требовательным рывком двинулись выше, сжали бока, впились пальцами в бёдра, провели ладонью по упругому животу, чувствуя, как под тонкой кожей всё сжимается и плавится от прикосновений. Каждое его прикосновение было точным, лишённым намёка на нежность, просто жадный напор, который Джастин не хотел сдерживать после пары лет воздержания. — Молодец, молодец, так хорошо, — шептал Крис и двигал крепкими бёдрами, подталкивая рукой его голову. — Давай, мой хороший, возьми его глубже, глотай его. Он не вслушивался в слова, что слетали с ненавистных губ, а просто действовал сообразно своим внутренним желаниям. Джастин боялся возвращения рассудка. Стоило мыслям обрести ясность, и единственным выходом стало бы самоубийство — сразу, на рассвете, — но только после того, как он отправил бы Кристофера в ад, где ему и место. Однако мозг пребывал в милосердном оцепенении. Он самозабвенно дарил удовольствие Крису и, наперекор собственной ненависти, в не меньшей степени упивался им сам. С каким-то чуждым упоением, движимый необъяснимым порывом, он положил руки на ягодицы Криса и, удерживая его, чуть сжал пальцы, раздвинув их, тут же почувствовав, как тот замер. Джастин сразу убрал пальцы и поднял глаза. — Продолжай, — коротко бросил ему Крис. Джастин медленно провёл большим пальцем по узкой, скрытой щели между напряжённых мышц. Кожа там была горячей, почти обжигающей. Он не давил, не пытался проникнуть, лишь водил подушечкой пальца туда-сюда, ощущая, как под его прикосновением анус непроизвольно сжимается. Это было лёгкое, почти невесомое касание, но оно заставляло всё тело Криса время от времени вздрагивать, а его дыхание становилось чуть более прерывистым. Джастин чувствовал пульсацию члена у себя во рту, синхронную с этими крошечными сокращениями под своим пальцем. — Вот так… — выдохнул Крис, его голос сорвался на низкий, хриплый стон. — Не останавливайся. Джастин не ослаблял ни ритма рта, ни лёгкого, но настойчивого давления пальца. Он чувствовал, как под его прикосновением мышцы всё чаще и отчётливее пульсировали, а член во рту становился твёрже и горячее. Крис дышал громко и прерывисто, его пальцы спутались в волосах Джастина, слегка надавливая, прося о большем. Наконец, когда палец Джастина задержался на особенно чувствительном участке, заставив Криса резко дёрнуться, тот прошипел сквозь стиснутые зубы, его голос был густым от наслаждения и одобрения: — Привыкай, потому что тебе придётся делать это очень часто. И, чтобы подкрепить слова делом, он положил свой член на язык Джастина и медленно, но властно проехал им в самое горло, стараясь протолкнуть головку как можно глубже, заставляя Джастина подавиться и почувствовать, как его глотка сжимается вокруг набухшей плоти. Джастин послушно сглотнул, обжимая его глоткой, выдаивая из него стоны. Он то ускорялся до быстрых, коротких движений, то замедлялся, задерживаясь в самой глубине, чувствуя, как член подрагивает у него на языке. В какой-то момент он отпрянул, чтобы перевести дыхание, почувствовав лёгкий спазм в горле. Он мотнул головой, пытаясь отдышаться, но Крис, не желая терять темп, твёрдо направил его обратно, вцепившись в волосы, снова насадил его ртом на член. — Расслабь горло, дурачок, и задержи дыхание. Не бойся, я не позволю тебе задохнуться, — сказал ему Крис, продолжая вталкиваться всё глубже и глубже, растягивая стенки глотки. Лёгкий кашель вырвался у него, когда паховые волосы коснулись его лица, а знакомый терпкий запах заполнил нос, но Крис удерживал его на месте, направляя ритм, заставляя сглатывать и задерживать дыхание, наслаждаясь пульсацией сжимающихся стенок. Крис уже не сдерживался, и Джастин едва успевал хватать ртом воздух между его мощными толчками. Горло саднило, казалось, член Криса расцарапал и содрал поверхность глотки, но при этом он испытывал ясное, неописуемое удовольствие, доминирующее чувство контроля. Это было странное, извращенное господство, где он держал Криса в своих руках и каждым своим движением вёл его к пику. Он был в его власти, и эта мимолетная власть пьянила сильнее любого яда в крови, доставляла ему глубокое, почти больное наслаждение от того, что в этот момент именно он диктовал правила. Именно он был тем, кто вёл их обоих к краю. Почувствовав приближение оргазма, Крис толкнулся особенно сильно, и Джастину показалось, что его член сейчас проскочит к нему в желудок. Войдя до предела, Крис замер, а Джастин сразу попытался отстраниться, почувствовав, как выстреливают у него внутри тёплые струи, но тот в ту же секунду до боли сжал пальцы в его волосах, не позволяя сдвинуться ни на дюйм. — Ты должен всё проглотить, Джастин, всё, до последней капли, — как заведённый твердил Крис, содрогаясь над ним и всё крепче сжимая пальцы, словно боясь, что Джастин может ускользнуть в последний миг. Джастин судорожно сглотнул в последний раз. Крис рывком потянул его вверх и, крепко прижав к груди, вдруг нежно коснулся языком его распухших губ. Он заставил их разомкнуться и принялся жадно выпивать собственный вкус из его рта. Джастин застонал. Он ответил с тем же исступлением, до синяков впиваясь пальцами в плечи Криса и тесно прижимаясь к его бедру, пачкая кожу своей смазкой. Его тело плавилось, захлёстываемое волнами ненасытного жара, но в голове наконец забрезжила пугающая ясность. Туман страсти слегка рассеялся, и он, собрав остатки воли, прошептал прямо в губы Криса: — Ты сделал из меня подстилку. Что в этом вине, Крис? Почему я веду себя как дешёвки из того шоу? Ты заставил меня вымаливать это, — он прерывисто вдохнул и добавил уже тише: — Зря ты это затеял. Радуйся, если тебе так важно было взять меня силой и обманом. Но ты сейчас трахаешь не меня, а то дерьмо, которое мне подсыпал. Меня здесь нет. — Не обманывайся. Ты сейчас настоящий как никогда. Это зелье, Джастин, просто сорвало покровы, убрало лишнюю стыдливость. Всё остальное сделал ты сам. Это твоя сущность, а Эллингтон лишь вскрыл этот нарыв, — он взял Джастина за плечи и, отстранившись, заглянул ему в глаза. — Мне плевать, как жестоко он с тобой обошёлся. Но, знаешь, я благодарен ему, за то, что не пришлось делать это самому. Наигравшись, он выбросил тебя, а я не побрезговал подобрать. Так что смирись. Он провёл ладонью по щеке Джастина, отошёл и, взяв со стола бутылку ржаного виски, задумчиво повертел её в руках, прежде чем плеснуть янтарную жидкость в стакан. — Не пришлось, значит? — Джастин зло прищурился. — А кто тогда в лагере рвал меня на части, как зверь? Не ты ли это был? — он выхватил у Криса стакан и с жадностью опрокинул его в себя. Содранное горло обожгло. Джастин поперхнулся, хватая ртом воздух. Крис с насмешкой следил за тем, как судорожно дёрнулся его кадык. — Не больше, чем твой драгоценный Эллингтон, кстати, — Крис опустился в кресло и, раздвинув ноги, принялся лениво поглаживать себя. — Зачем ты торчал в моём лагере? Не потому ли, что тебе нравилось всё, что я с тобой творил? Тебе жизненно необходимо, чтобы в тебе кто-то был. Ты шлюха, Джастин. Я вытаскивал тебя из дерьма, помогал твоей семье, давал тебе выбор… причём бескорыстно, заметь. Но ты каждый раз приползал обратно. — Про бескорыстие — это ты кому-нибудь другому расскажи, — выплюнул Джастин, задыхаясь от злого удушья. — Я тебе жизнь спас, Крис. Ты прекрасно знаешь, что это был я! — И за это я теперь обязан тебя содержать? Я и не отказываюсь, — Крис усмехнулся, прихлебывая виски. — Ладно, хватит трепаться. Раздевайся, Джастин. Мой член уже заждался твою задницу. — Ты что, мне опиум подсыпал, подонок? Испугался, что силёнок не хватит справиться со мной? Наслаждайся зрелищем, слабак. Джастин медленно поднял руки, не сводя с него бешеного взгляда. Он начал развязывать шейный платок, но пальцы дрожали, и он, сорвавшись, просто рванул ткань и швырнул её Крису в лицо. — Полегче, парень, — Крис со смехом поймал шелк и бросил его под ноги. — Продолжай, мне нравится. Кстати, если тебе полегчает — это был не опиум. И я пил то же самое. А вот тебя никто не заставлял хлебать его как воду. — Извращенец, — Джастин со злостью сдирал с себя одежду, вздрагивая каждый раз, когда пальцы касались ставшей вдруг невыносимо чувствительной кожи. — Что теперь? — с плохо скрываемой издёвкой спросил он. Стыд жёг лицо, но глубоко внутри плавилось нечто более пугающее, расплавляющее его рассудок. Он чувствовал себя продажной девкой, ублажающей клиента, но при этом испытывал какое-то странное, мучительное, не поддающееся здравому смыслу наслаждение от этого унижения. Крис медленно поднялся. Схватив Джастина за талию, он снова впечатал его в стену. Джастин, уже не осознавая своих действий, сам упёрся ладонями в поверхность и покорно прогнулся в пояснице. Крис неспешно провел пальцами по его позвоночнику, заставляя Джастина вздрогнуть, и поднял руку к его лицу. — Оближи, — приказал он, проводя подушечками пальцев по его влажным, припухшим губам. Джастин послушно приоткрыл рот, обхватил пальцы и начал тщательно облизывать и посасывать их, обильно смачивая слюной. Его собственный стон, низкий и сдавленный, вырвался наружу, когда Крис, не убирая руки, скользнул мокрыми пальцами ниже и начал разрабатывать его анус — не проникая, а лишь растирая и растягивая напряжённое кольцо мышц. — Какой же ты, Джастин… — прошептал Крис в его волосы, его голос был густым от одержимости. Он порывисто целовал его плечи, зарывался носом в растрёпанные пряди, с наслаждением вдыхая его запах. Периодически он прикусывал кожу на шее, оставляя на мгновение лёгкую боль, а затем зализывал эти места, будто запечатывая свою. Пальцы другой руки терзали сосок, пощипывая, оттягивая чувствительный бугорок, заставляя его твердеть. Иногда он опускал руку и проводил по налитому стволу Джастина, но недолго, не позволяя ему получить разрядку раньше времени. А Джастин ловил эти мгновения, с жадностью принимаясь толкаться ему в ладонь, с силой подавался назад, насаживаясь на пальцы, постанывая и поскуливая, когда те задевали чувствительную точку у него внутри — разрываясь от ощущений. Вскоре Крис ухватил его за бёдра, приподнял и приставил головку члена к разработанному, влажному отверстию. Он начал входить короткими, настойчивыми толчками, постепенно раздвигая всё ещё довольно узкий вход. Как только головка полностью скрылась внутри, он издал протяжный, низкий стон и парой плавных, но властных толчков проник до самого основания, до предела растягивая Джастина изнутри. Каждый сантиметр продвижения встречал тугое, жгучее сопротивление, которое постепенно сдавалось под его напором. Когда он, наконец, вошёл полностью, оба замерли. — Какой же ты узкий, Джастин… Ты в порядке? — спросил он. — Продолжай, — лишь сдавленно ответил тот. Так же плавно он выскользнул почти полностью, оставив внутри лишь распухшую головку, и уже чуть быстрее задвинул член обратно. Как нож в размягчённом масле, его ствол погружался в Джастина, раздвигая податливые, но всё ещё сопротивляющиеся стенки. Темп нарастал, становясь увереннее, глубже. Отчётливое, давящее присутствие внутри поначалу отзывалось в Джастине острой, жгучей болью, заставляя его инстинктивно сжиматься. Но довольно скоро, когда Крис, меняя угол, намеренно или случайно задел ту самую чувствительную точку внутри, боль отступила, уступив место вспышке яркого удовольствия. Ощущение было настолько неожиданным и интенсивным, что из его горла вырвался сдавленный стон, а тело непроизвольно выгнулось навстречу следующему толчку. Наслаждение накатывало одуряющими, густыми волнами, затуманивая сознание. Крис то и дело ронял короткие, хриплые фразы — одобрение, приказы, что-то смутно нецензурное, но Джастин уже не слышал смысла, а только вибрацию голоса у самого уха. Он не отвечал, полностью отдавшись этому помешательству. Ласки его рук, скользящих по бокам и груди, напор сильных, ритмичных движений, безостановочное трение его стального поршня в самых глубинах уносили Джастина куда-то далеко, за пределы комнаты, за пределы себя. Он лишь постанывал, ощущая всей кожей, каждым мускулом мощь вбивающегося в него Криса, и полностью потерялся во времени, где существовали только эти толчки, этот жар. — Ох, стой, хочу… — прохрипел Крис. Он вышел из Джастина, и тот, на своих ватных, дрожащих ногах, только и смог, что облокотиться на стену, которая отдавала приятным, спасительным холодком. Крис без лишних слов перехватил его, перетащил на кровать и уронил спиной на подушки, а сам пристроился между его расставленных ног. Не успев сообразить в чём дело, Джастин ощутил губы Криса на своем члене. Довольно умело он принялся облизывать ствол со всех сторон, попутно играя с яйцами, затем заглотил член почти полностью, запуская пальцы в растраханную дырочку и поглаживая гладкие стенки изнутри. Джастин вздрогнул всем телом, закатил глаза и чуть не кончил ему в рот. Он попытался ухватиться за Криса непослушными, дрожащими руками, но смог лишь вцепиться в простыни, его дыхание сорвалось на серию прерывистых стонов. Балансировать на грани было всё сложнее, и Крис, быстро выпустив налитый член изо рта, властно развернул Джастина, заставив встать на четвереньки. Сам он пристроился сзади, приподнял его таз и одним уверенным движением вогнал член под самый корень, до упора. Не обратив внимания на протяжный вскрик, сразу же начал долбить ненасытным темпом. Задыхаясь от распирающего его ощущения запредельной заполненности, чувствуя, как движется в нём, раздвигая его собой, обжигающе-горячий член, Джастин покорно расслабился. Он опустил голову, вцепился пальцами в подушку и позволил Крису распоряжаться своим телом, как вещью, проваливаясь в этот властный, животный ритм. Сознание окончательно померкло, вытесненное единственным ощущением абсолютного, сокрушительного физического подчинения. Уже не испытывая ничего, кроме потребности дать выход своему ядовитому возбуждению и выплеснуть это ненормальное, сумасшедшее удовольствие. Его бёдра начали двигаться навстречу каждому толчку, ускоряя и углубляя проникновение. — Ещё… Не останавливайся. Будь ты проклят! Только не останавливайся… — его голос сорвался на почти безумный крик, в котором смешались вызов, мольба и полное саморазрушение. Он упивался этой мрачной свирепостью, этой грубой силой, которая стирала его в порошок и одновременно наполняла до краёв тёмным, опьяняющим огнём. Каждый удар был болью и освобождением, и Джастин жадно ловил их, как утопающий хватается за якорь, который тянет его на дно. Крис всё ускорялся, зверея, двигаясь широко, размашисто, влетал со всей силы, с наслаждением вслушиваясь в захлёбывающиеся вскрики, менял угол проникновения, причиняя больше боли, или удовольствия, или и того и другого вместе, впиваясь ногтями в кожу, растягивал в стороны сжимающиеся ягодицы. Дурея от ощущений он жадно наблюдал, как его член въезжает в растянутое им отверстие. Джастин, сгорающий в этом безумном пламени, не менее яростно подавался ему навстречу, бился под ним, будто умирая и возрождаясь заново с каждым толчком, принимая и поглощая всю эту рвущуюся через край энергию. Крис наваливался сверху, кусая его плечи, беззащитную шею, инстинктивно судорожно сжимал зубы, оставлял быстро наливающиеся багровым следы, зализывал и снова кусая, наслаждаясь вкусом упругой кожи. Ни на мгновение не замедляя движений, он перехватил Джастина под живот, а другой рукой вцепился в его волосы. Одним мощным движением он поднял его на колени, сам откинувшись назад, и резко дёрнул его на себя, насаживая до предела на свой член. Джастин заорал, срывая голос. Ему показалось, что раскалённый кол пронзил его до самого сердца, растерзав все внутренности. И это ощущение стало последним, что он почувствовал перед тем, как его накрыла волна оглушающего по своей силе оргазма. Проваливаясь в блаженную темноту, он ещё какое-то время чувствовал внутри себя замедляющиеся толчки Криса. Далеко, где-то совсем далеко. Подхватив падающего Джастина и пытаясь перевести дыхание, Крис бережно опустил его на простыни. Он провёл пальцами по влажной коже спины, обвёл наливающиеся синевой отпечатки на бёдрах, развёл ягодицы, рассматривая покрасневшее, растянутое отверстие. С каким-то болезненным наслаждением, он наблюдал, как тонкой струйкой из него вытекает розоватая смесь крови и его собственной спермы. Потом перевернул его на спину, поддавшись непонятному внезапному порыву, наклонился и слизнул беловатые капли с живота Джастина, провёл языком по вялому члену, пробуя, запоминая, даря эту бессмысленную ласку безучастно раскинувшемуся на постели телу. Джастин спал безмятежно, как набегавшийся ребёнок, его дыхание было ровным и глубоким, губы чуть приоткрыты. В свете тусклого ночника его лицо казалось размытым, лишённым напряжения и той яростной маски, что он носил днём. Крис задержался у кровати. Он наклонился, коснулся губами его подрагивающих ресниц, почувствовал лёгкое, тёплое дуновение выдоха на своей коже. Затем прижался щекой к его виску, на секунду закрыв глаза, вдыхая запах его пота. Он выпрямился, набросил на Джастина скомканную простыню, прикрыв его до пояса. Потом, не оглядываясь, направился к тяжёлому креслу. По пути налил себе виски, щедро, почти до краёв. Алкоголь обжёг горло, но не принёс желанного забвения, только оттенил тяжёлую, назойливую ясность в голове.

***

Джастин проснулся как-то сразу, в один момент распахнул глаза, удивлённо рассматривая незнакомую комнату. Воспоминания обрушились внезапно — грязные, жгучие, от которых, казалось, должно было свести внутренности, но он вдруг понял, что не чувствует ничего. Ни гнева, ни стыда, ни даже отвращения. Он снова и снова прислушивался к себе, пытаясь осознать свои чувства, но не было ничего, что могло бы смутить его. Повернув голову, Джастин встретился взглядом с Крисом. Тот лежал рядом, подпирая голову локтем, и пристально всматривался в его лицо, будто пытался выловить хоть что-то живое в этой непривычной, равнодушной неподвижности. Поморщившись от тянущей боли, Джастин сел на постели, затем поднялся и, не потрудившись одеться, подошёл к распахнутому окну. В комнату вливался свежий влажный воздух, тревожа лёгкие занавески; умытые дождём улицы поблёскивали лужами под утренним солнцем, а город уже жил своей обычной жизнью — люди спешили по делам, экипажи грохотали по мостовой, и никому не было дела до того, что происходило этой ночью за закрытыми дверями. Он расслабленно потянулся, плавно, как кот, изгибаясь всем телом, резко развернувшись, снова поймал горящий взгляд. Усмехнувшись, он подошёл к столу, налил из кувшина воды в миску и, набрав в ладони чистую, холодную жидкость, с явным наслаждением смыл с лица и шеи пот и липкие следы прошедшей, отчаянно-долгой ночи. Крис молча наблюдал за ним. Джастин прошёлся по спальне, неторопливо собирая разбросанные вещи, с каким-то усталым, почти насмешливым недоумением отмечая, как один башмак оказался у камина, тогда как брюки, второй башмак и шейный платок лежали у кресла, а рубашка — в дальнем углу комнаты. Он оделся без торопливости, затем всё же вернулся к камину и, на мгновение задержавшись, тронул пальцем зуб раззявившего пасть золочёного дракона. Помпезность и дорогая, но вульгарная безвкусица этого места вызывали непереносимую тошноту. На Криса он больше не смотрел, переступив через эту черту, оставляя свою боль в прошлом, но сохраняя воспоминания об этой ночи в сером настоящем. — Джей. Я… Уже взявшись за ручку двери, Джастин замер и обернулся. Крис не сводил с него глаз; он стоял у постели, до белых костяшек сжимая кулаки в отчаянном ожидании. Искал в нём хоть каплю прежней страсти или хотя бы ненависти, но наткнулся на глухое, стеклянное равнодушие. — Гоар. Что с ним? — неожиданно спросил Джастин и подавил смешок, настолько глупо и неуместно прозвучал вопрос. — Кто? — Крис растерянно нахмурился. — Мой конь, — с нажимом повторил Джастин. — Где он? — В Канаде. Его увезли родители, когда покидали Техас. Джастин коротко кивнул и вышел, не оборачиваясь.

***

Он слонялся по Вашингтону с утра до позднего вечера, то возвращаясь на уже пройденные улицы, то углубляясь в ещё незнакомые ему кварталы, будто не находя выхода из собственного порока и вместе с тем чувствуя, как под ядом унижения постепенно проясняется разум. К вечеру город густел людьми, и прохожие с недоумением провожали взглядом Джастина, слепо бредущего мимо них, так, словно он — рыба, зачем-то ринувшаяся против течения, на верную погибель. Сталкиваясь почти с каждым встречным, он упрямо стискивал зубы и продолжал проталкиваться вперёд — бесцельно, но упорно. Исхлёстанный холодом собственных мыслей, выжатый всполохами фантасмагорий, преследуемый в ушах колким смехом Кристофера, звучащим в чудовищно-бурном молчании, Джастин, бледный и сгорбленный, как призрак, проскальзывал сквозь толпу, мечтая поскорее добраться до Лафает-сквер. Обречённый на томительную жизнь в этом месте, он чувствовал, как бегут в беспорядке, с туманами вместе, его мысли. Видел клочья своих надежд, растянувшиеся по безучастному небу, которое гнулось, клонясь книзу и давя, пока он вдыхал мрачный дым заводов. Небосвод вкусил тех же чёрных отходов, которыми был напоён этой ночью Джастин. Но почему хмурые небеса так внимательно смотрели на него — потерянного и растоптанного? Чего они хотели от этого боязливого, тусклого существования? Снова Джастин видел себя покрытым скверной и грязью, с червями в волосах, на теле и в загноившемся сердце. Остановившись в узком переулке, он видел себя распятым среди незнакомцев, не имеющих возраста и чувств: они проносились мимо него, как грязная вода, стекающая с крыш по ржавым трубам. Он тяжело вздохнул, небрежно подвязав спадающие на плечи волосы, и неотрывно провожал взглядом хмурые облака, плывущие над головой. Он мог бы здесь умереть. Чудовищные воспоминания и ненавистная нищета, снова обрекающая его на рабство, не давали ему дышать полной грудью, и даже небо давило серыми пластами грозовых туч, не предвещающих скорого тепла. Соприкасаться с шершавой реальностью становилось всё сложнее, и Джастин делал нетвёрдый шаг вперёд, продолжая следовать выдуманному, фантомному образу верной дороги, стараясь сохранить в себе иллюзию выбора путей спасения, которых в действительности уже не оставалось. Видимость порой не соответствовала истине, но Джастин не хотел теряться в отчаянии. Он находился в Вашингтоне, и теперь у него будут деньги, а значит — власть. Власть должна была позволить ему совершить то, ради чего он приехал сюда и согласился терпеть все унижения и позор. Он бросил короткий взгляд на людей, вывешивающих тряпьё на верёвки, натянутые на деревья вдоль берега реки, и на работяг, таскающих камни и доски для постройки домов. Люди здесь были молчаливыми и пугливыми, словно на них лежала печать какого-то проклятия. По дороге ему встретилась семья — выводок шакалов, звереющих на просторах своей родной земли, обезглавившей край Джастина, но застрявшей в том же иле нищеты, что и покорённая ими Конфедерация. Эти унылые люди молча работали, встречая каждый новый день злобой. Джастин прошёл мимо двух мальчишек, сидящих на черепках у разрушенной ограды, поглощённых высокими кустарниками разросшихся сорняков. По берегу слонялись и другие, хотя тут не было места для игр, но детский смех изредка радовал слух. Люди трудились от рассвета до заката, и Джастин, глядя на их усилия, думал, что это бессмысленное копошение — худшая часть их жизни. Жизни, сквозь которую колышется сорная трава, хотя сам пейзаж и не был лишён горькой привлекательности. Не живые и не мёртвые, они захлёбывались в трясине обыденности. Но под соломенными кровлями полуразрушенных хижин всё ещё теплилась смутная надежда: каждый бедняк верил, что для него не всё потеряно, пока он способен двигаться и работать. Джастин шёл мимо и думал, что сам свет теперь искажён, а форма его прежнего существования исчерпана. Его народ сбился с пути. Местные жители казались ему жертвами странного вырождения, не встречавшегося в других уголках мира: здесь будто вызревала особая порода людей, отмеченных духовным упадком. И всё же они работали. Заводские смены перетекали в домашние — они строили, строили и строили, не зная отдыха. И, глядя на это упорство, Джастин постепенно брал себя в руки. Он не желал себе их участи — жизни, заживо погребённой в долгах и нищете. Не хотел, чтобы Альма питалась объедками и гнула спину, прислуживая богачам. Джастин жаждал спать спокойно, зная, что её ждёт образование, а не судьба замученных женщин, чья жизнь утекает сквозь пальцы вместе с мыльной водой и застиранным бельём на берегу реки. Особенно после того, как он увидел разорение Юга, массовую нищету, положение вдов и бедных женщин. Джастин на собственной шкуре познал, что такое экономическая удавка. Он понимал, что без образования, без собственного ремесла или профессии — женщина обречена. И он не желал Альме такой судьбы. Он уже не раз думал заговорить с Меган и о её учёбе, но, не имея за душой ни гроша, не хотел кормить ни её, ни племянницу пустыми обещаниями. Уже протрезвевший после отравы, он ступал среди нищих, такой же бескорыстный, как лучшие из них, сомнительно гордый тем, что у него нет ни страны, ни друзей, ни чести. И всё же он чувствовал себя паразитом, более приспособленным к жизни, чем они — те, кто не сумел исторгнуть из груди проклятый побег страха, выросший из семени злосчастного яблока войны. Он знал, что не опустился так низко, чтобы принимать подаяние. Его выбор был сделан на иных, куда более грязных условиях. Джастин хотел денег и полноценной жизни, ради которой был готов на любые уступки, даже если ценой становилась его гордость. Любая жертва казалась оправданной, лишь бы не стать частью этого копошащегося в иле люда. Джастин униженно думал, что позаботиться о своей плоти и о своей душе он бы не смог — равно как и о принадлежащем ему имении и семье. Продать себя оказалось надёжнее. Но он не представлял, как смотреть в глаза родным, которые вскоре прибудут. «Мама, только закрой глаза, не смотри на мой провал. Это выше моих сил. Я исполню свой долг, я буду нести его как наказание или выброшу из головы, это неважно. С Гейтом я расплачусь. Но я умру на месте, если в твоих глазах отразится то, что я сейчас чувствую. То, что со мной сделали. Мама, я не хочу, чтобы ты видела меня таким». Джастин упрямо выжигал в себе всё, кроме одной мечты — вернуть то, что по праву принадлежало ему, что было завоевано в огне его личного сражения. Ту чистую монету, что дороже любого земного металла; награду, врученную ему ангелами, чьи кровавые слезы омывали его отчаянный путь среди военной грязи и боли. Его измена миру оказалась слишком короткой пыткой. Он убивал, подло трусил и мечтал о смерти, но та упрямо забирала его близких, он же оставался в распоряжении жизни, окунувшей его в чарующий океан мучительного наслаждения, и так же неожиданно тёплые, неспокойные волны бушующей стихии выбросили его на ненавистную сушу — одинокого и растерянного. Какой же ошибкой своей неправедной жизни он заслужил эту слабость, сковывающую движения и не дающую ступить по предначертанному пути в поисках заветных, потерянных чувств, а лишь позволяющую скитаться расплывчатым силуэтом по чужим улицам чужого города? Джастин ушёл с набережной и вдохнул с облегчением тот насыщенный городской воздух, который, обжигая лёгкие ядом промышленных районов, не давал ему забыться, подгоняя идти быстрее. Несколько раз за день ему мерещилось, что за ним кто-то наблюдает, двигаясь стремительной, неуловимой тенью по переулкам и узким улицам — след в след, едва слышно, незаметно, исчезая каждый раз так быстро, что у Калверли возникали сомнения в реальности происходящего. И всё же до самого дома Гейта он отчётливо ощущал на себе чей-то пристальный взгляд, не дающий покоя, пока наконец перед ним не выросли ворота. Джастин, не дойдя до них, резко остановился и свернул на другую улицу, уходящую влево. Сил на ходьбу у него почти не оставалось, в горле пересохло, голод стягивал внутренности. Он хотел удостовериться, что это всего лишь расстройство рассудка. Ему было не привыкать видеть то, чего на самом деле не существовало. Но если оставалась хотя бы малая вероятность того, что за ним действительно кто-то идёт, он намеревался разоблачить преследователя. Джастин остановился на повороте широкой аллеи и, облокотившись плечом о ствол липы, следил глазами за деревьями, не двигаясь с места. Он выжидал, задумчиво и зло хмурясь своим невесёлым мыслям; слушал, затаив дыхание, как слушают проповедь в церкви, пока не уловил в немом шёпоте листьев всплеск живой активности. «Твою ж мать. Будь я проклят — я не спятил!» Здесь пахло сыростью, свет газовых фонарей едва пробивался сквозь густую листву, но скользнувшую в нескольких футах от него тень Джастин разглядел слишком чётко. Не отдавая себе отчёта в том, что делает, он кинулся за сумрачным незваным гостем, уже на бегу понимая, что безоружен и что этот порыв — неоправданно глупый, едва ли не опасный. Джастин бежал по аллее, задыхаясь и круша низкие ветви. Они цепко рвали его волосы и наотмашь хлестали по лицу. Гулкое эхо, разбуженное его сапогами, шло впереди и позади него. Человек, кем бы он ни был, явно не ожидал, что из преследователя он в один миг превратится в преследуемого: его бег стал настолько проворным и резким, что Джастин уступил силе быстрых ног и остановился у густых самшитовых кустарников, почти падая от бессилия и злобы. — Стой, кто идёт? — послышалось сбоку от хрипящего Джастина, и он быстро повернул голову на голос. — Оружие вниз, рядовой, — выдохнул он с лёгкой досадой, когда к нему на тропинку вышел молодой сильный парень с мрачным, насупленным лицом, угрожающе сжимая в руках карабин. — Я лейтенант Калверли. — Сэр, лейтенант, вас приказано разыскать, — отчеканил солдат, закидывая карабин за спину и вытягиваясь в струнку, будто ещё одно дерево в роще. Джастин развернулся, и ветви хлестнули его по лицу, вырвав сдавленное ругательство. Всё ещё живая тень мерещилась ему в изобилии колоритных образов тихого вечернего марева, незримо витая где-то поблизости. Найти преследователя он уже отчаялся и потому раздражённо спросил: — Да неужели… Чей приказ? — Мой, — на тропинке возник Бивер верхом на блестящей вороной лошади и, кивком поприветствовав Джастина, спрыгнул с седла на землю. — Ступай на караул, — сказал он солдату. — Лейтенант, вас целый день ищут. Господин Гейт выдал распоряжение этим утром — найти и привести вас к нему, — сурово начал он, но жёсткие складки у его рта исчезли, лицо обмякло, когда он увидел, как переменился Джастин. Сгорбившись, словно старик, тот опустил голову и едва слышно произнёс какие-то неразборчивые слова, которые Джим мог бы принять и за молитву, и за проклятие. — Ну что же, веди тогда, — пожал плечами он, уже порядком уставший от долгой беготни по незнакомым улицам за невидимым врагом. Ему было тяжело передвигать, словно закованные в железные тиски, ноги, но всё же он с трудом приблизился к другу и улыбнулся. — Опять ночное дежурство, Джим? — спросил он беззаботно, когда они медленно вышли на широкую дорогу, ведущую к дому. Джастин наблюдал, как всадники в голубых мундирах рысью пересекали улицу: приклады касались шенкелей, гибкие тела раскачивались в сёдлах, а небольшой военный багаж с запасом пуль и флягой скрипел и грохотал при каждом шаге лошадей. Джастин напрягся, узнав в движениях солдат повадки кавалерийского патруля. Всё здесь кричало о его отчужденности. Он был лишь пленником, запертым в периметре этой огромной тюрьмы, которую по какому-то недоразумению называли домом. Верховые, остановившись перед ними, спешились и быстро открыли главные ворота. Козырнув, каждый из них с улыбкой пожелал им доброго вечера. — Дежурство? Скажешь тоже. Дрессирую северных щенят, — Джим ехидно осклабился, выглядя при этом на редкость браво и самоуверенно. — Этим парням только дай повод — мигом разлягутся на солнце с газетами и сигарами, будут открытки своим бабам малевать. Приходится гонять их в хвост и в гриву. Джастин улыбнулся, снова уловив от него характерный запах недавних возлияний. Бивер обычно тянул сидр целыми бутылками, удручённый, преисполненный поздних сожалений, ропща на Бога и дьявола одинаково. Остро разочаровавшись, по его словам, в людях, он, пятидесяти пяти лет от роду, уже решил затвориться и отойти от привычных общественных ожиданий. В этом Джастин его понимал, как никто другой. За верную службу Крис выдал ему колоссальную премию, на которую тот выстроил нечто среднее между фермой и южной усадьбой, где занимался воплощением своих хозяйственных идей. Джим признался Джастину, что желанный покой не принёс ему облегчения вдали от городской суеты, и вся его жизнь сводилась к тому, чтобы бросить сварливой жене какую-нибудь колкость, покуривая у камина и сплёвывая в золу, а затем выбраться в город и напиться вдрызг, как и прежде. И только моменты, когда в нём остро нуждались, не только как в начальнике стражи, но ещё и друге, вдыхали в него ту жизнь, к которой он привык и о которой грезил северными вечерами. — Умер в тебе солдат, Джим Бивер, — поглумился над ним Джастин, когда тот закончил бормотать о кошмаре своих последних месяцев. — Похорони его по христианским обычаям и почивай с миром. — Твой язык — что жало, не боишься без него остаться? Как тебя Гейт терпит. Что он в тебе нашёл? — наигранно возмутился Бивер без всякой злости, не сдержав весёлой улыбки. Он не заметил за суетой вечерней улицы, как спазм сдавил горло Джастина, а глаза на миг превратились в стекло, в отражении которых возникли образы далёкого, разрушенного во времени Вайдеронга. Под кожей больше не чувствовалось биения жизни: она отхлынула в дальние уголки тела, прокладывая себе путь к той маленькой смерти, что отразилась в его глазах и мгновенно поработила разум. Джастин повисал всем телом на толстой верёвке собственной больной памяти, оплетённой вокруг шеи. Дыхание прерывалось с каждым новым воспоминанием об ужасных днях и повторяющихся словах Дерека Маррея, бесследно пропавшего на войне, но, словно призрак, вернувшегося с того света. Он вновь говорил с ним — уже губами Джима Бивера: «А твоя лучшая часть, похоже, не задница, а язык. Однажды кто-нибудь захочет вырвать его и запихать тебе в глотку. Что Эллингтон в тебе нашёл, Дикси?» Ужасающим эхом доносились до него давно произнесённые, колкие слова янки, но, как и тогда, он снова погребал свою злобу под плитой безмолвного стоицизма, зная, что правда этих слов не оскорбление для него, а урок, который он никогда не усвоит и не возьмёт за правило. — Я порой задаюсь тем же вопросом, но все ответы наводят на меня смех, — устало сказал Джастин, без искры прежнего задора. — То-то, я и смотрю, весёлый ты слишком, — хмыкнул, как ни в чём не бывало, Джим. Джастин внимательно посмотрел на него. У Джима был звериный нюх на обстрелы, добычу и гнев командиров, но в людских делах его чуйка была куцей. Он был слишком приземлён, чтобы распознать в интонации друга что-то, кроме едкой насмешки. — Может ли призрак смеяться, надрывая тощий живот, когда живой шутит с ним о прелестях жизни? — всё ещё поглощённый нахлынувшими воспоминаниями, спросил Джастин, скривившись в горькой улыбке. Мысли его представлялись вратами в некое святилище, и там царил ужасающий мрак его былой жизни, где с четырёх сторон свинцовые пальцы смерти тянулись к нему, но так и не могли схватить. Даже ступая по красочным вечерним улицам, наполненным веселящимися людьми, он не мог отвлечься от своих горестей. — Опять началось? — прошипел Джим, разглядев его бледность и тени под впалыми глазами. — Этому никогда не придёт конец. Зачем я ему сдался? — Джастин оглянулся с опустошённым, почти безумным выражением и прошептал, изредка прерываемый пронзительным конским ржанием и гулом человеческих голосов: — Дерьмо, дерьмо, всё вокруг — сплошная дрянь! Прошли те времена, Джим, когда я по ночам тискал девок и спускал отцовское состояние за карточным столом. Когда не спал до утра, чертя карты и макеты, и топил всё в виски. Всё ушло… всё пропало. Друзья, близкие — всё. — Кристофер тебе не враг, — хрипло оборвал этот безумный, отчаянный поток слов Бивер, хватая Джастина за локоть и уводя его с шумной улицы, мимо позднего почтового дилижанса и тяжёлой кареты, из которой медленно выбиралась пожилая леди, задерживая движение. — Хотя я знаю, что между вами происходит, и не одобряю его поступков, но и твои мысли мне не по душе: всё в них неизменно сводится к смерти. Он резко сжал пальцы. — Прекрати этот вздор! Ты же офицер, Джастин. Ты прошёл через войну не для того, чтобы теперь валяться в её тени и скулить от жалости к себе. Я всегда называл ваше поколение железной молодёжью. А теперь вижу человека, который пережил плен и бойню, но живёт так, будто смерть у него просто отложена — и готов уйти в неё при первом же подходящем моменте. — Железная молодёжь! — воскликнул Джастин, мрачно уставившись на него. — Мы ушли на фронт, толком ещё не успев повзрослеть и нас слишком рано перестали считать людьми и начали считать солдатами. Сейчас мне двадцать три, но разве это молодость, по-твоему? Разве мы — молодёжь? Мы никто. Это было так давно… Я просто изувеченный, с жизнью, разорванной в клочья. Он резко выдохнул. — Что до Криса… Теперь он для меня никто. Ни враг, ни друг. Без всякого зазрения совести он может всадить мне унцию свинца в спину, а я должен ещё благодарить судьбу за такой шанс? — губы его искривились. — Скажи, Джим, твоё разочарование во мне так же велико, как моё презрение к самому себе? Они дошли до нужного переулка и свернули к улице, на которой стоял дом Гейта, но Джастин вдруг остановился, резко, всем телом повернувшись к Джиму, и тот придержал свою лошадь, недоумённо нахмурив лоб. Улица кишела людьми, словно клопами, и Джастин умолк, услышав свист пролетевшей мимо повозки и увидев, что вдоль близлежащих домов уже прогуливаются уставшие от дневной жары горожане, направляясь по своим делам, в гости или просто в вечерний центр своего возлюбленного города. Он говорил, ощущая, как отовсюду на него накатывают волны презрения, и не сразу понял, что сам тонет в приливе собственной злости. Мир оставался равнодушен. Никто не замечал человека, стоявшего посреди дороги в оцепенении. Казалось, он замер на границе мёртвой пустыни, где воздух настолько сухой, что невозможно дышать, и не живёт ни одно живое существо. — Я хочу покоя, Джим. Мне кажется, я его заслужил, — тихо добавил он, побледнев, как мел, и осторожно скользнув взглядом по обломкам собственной жизни. — Я боюсь возвращаться туда, — кивнул он в сторону особняка Кристофера. — Достаточно один раз увидеть тебя в деле, чтобы понять, что ты не трус, — сказал Джим, и глубокая складка легла между его густых бровей. — Я видел доблестного солдата. Смелого. Отважного. Джастин тихо усмехнулся в ответ и промолчал, наблюдая, как свет фонаря над ними ложится на землю причудливыми тенями. Ветер, спускавшийся с холмов, внезапно принёс прохладу. Лошадь фыркнула, дёрнув поводья в руках Бивера. Джастин посмотрел на друга, чьи пальцы привычно лежали на рукояти кольта на поясе. Так держатся за оружие лишь те, кто привык доверять ему больше, чем людям. — Ты — уроженец Техаса, и всегда считал, что человек должен оставаться человеком в любом обществе, вне зависимости от цвета мундира. Но тот мир, в котором мы родились, — не место для чести и доблести. И здесь уж точно не место страху, Калверли. «Не место страху… — подумал Джастин, глядя в упор на оружие Бивера. — Он преследует меня по ночам. Он следует за мной днём и не оставляет в покое утром. Я слишком хорошо знаю, где его место». И вдруг с пугающей ясностью он понял, что просто изнемогает от желания почувствовать эту убийственную сталь в своей иссохшей руке, которая вдохнула бы в него уверенность и силу. — Вы все окрестности прочесали сегодня, когда искали меня? — вдруг спросил он, оторвавшись от матово блестящего в мерцающем свете револьвера. — Ещё бы! — уверенно ответил Бивер, едва заметно выдохнув с облегчением, поняв, что Джастин оставил прежнюю тему. — И местами по нескольку раз. В чём дело? — Никого подозрительного твои люди не видели? В чёрном плаще… в шляпе? — спросил он, поёжившись от ветра, что холодил разгорячённое и уставшее тело. — Мне бы непременно доложили. Но нет, никого не было. Кто он? — быстро спросил Джим, приветственно, но рассеянно кивнув констеблю и помощнику шерифа, которые в этот час обычно обходили квартал. — Если бы мне было это известно, я бы не задавал подобных вопросов, — спокойно ответил Калверли, дождавшись, когда двое служителей закона свернут из переулка. — Пусть я и жалок, но не безумен, Джим. Мне нужно защититься — от кого бы то ни было. Я чувствую, что что-то не так. Он уловил то напряжённое внимание, с которым Джим слушал его, и решил не медлить. — Где мне достать оружие? — Не думаю, что это удачная идея и что Гейт её одобрит, но уверен, что у старшего лейтенанта Первого вирджинского кавалерийского эскадрона не возникнет с этим проблем, — кивнул Джим, доставая из кобуры револьвер и, на мгновение задержав ладонь на затемнённой стали, протянул его Джастину. — Ношу для вида. Подарочный. Для службы предпочитаю что-нибудь попроще. Кольт словно вспыхнул в его руке. Тяжёлый шестизарядный армейский револьвер с восьмидюймовым стволом, тёмный металл коротко блеснул в свете фонаря. Он был увесистым, с тяжёлым балансом, но ложился в руку надёжно и привычно. — Благодарю тебя, Джим, — тихо сказал Джастин, убирая револьвер в кобуру. — Обещаю вернуть его в целости. — Себя лучше сохрани в целости, — буркнул Джим, закидывая ногу в седло. — И смотри, чтобы его не увидел Гейт. Держи меня в курсе.