Две войны

Do you remember standing on a broken field, White crippled wings beating the sky The harbingers of war with their nature revealed And our chances flowing by If I can let the memory heal, I will remember you with me on that field When I thought that I fought this war alone, You were there by my side on the frontline When I thought that I fought without a cause, You gave me a reason to try. Poets Of The Fall «War» Джастин добрался до Лафайет-сквер, что прямо напротив Белого дома, через два с половиной часа, устало передвигая ноги, волоча своё худощавое, безвольное тело. Теперь он в полной мере понимал того человека из гостиницы, который буркнул, что ему следовало бы взять экипаж, если он действительно хочет туда добраться. Денег у Джастина не было, и он упрямо отправился пешком, явно переоценив собственные силы, о чём вскоре пожалел. Когда впереди показались центральные ворота, за которыми скрывались резиденции высокопоставленных чиновников, генералов, министров и прочей столичной знати, он испустил утомлённый стон, стирая струящуюся по щеке каплю пота и заправляя обратно за ухо выбившуюся мокрую прядь. Он только что проделал долгий путь, приложив усилия столь же необходимые, как и глупые; ему нужно было перевести дыхание. Крис всегда любил деньги, а в Вашингтоне трудно было представить себе место, наиболее поражающее воображение богатством и лоском, чем Лафайет-сквер. О районе он узнал из газет и почти не сомневался, что Гейт обосновался именно здесь. Джастин остановился у ворот, оглядывая высокую стену, отделявшую роскошь от той гниющей городской нищеты, из которой он только что выбрался, задыхаясь от зловония узких извилистых улиц. Они тянулись, словно вены и артерии, сужаясь от крупных центральных проспектов к окраинам, распадаясь на всё более мелкие ответвления и образуя спутанную сеть. Джастин блуждал в этом ужасном северном организме, путая дороги, сбиваясь с пути, несколько раз останавливаясь от боли в груди. Добравшись до цели, он вдруг понял, что все усилия могли оказаться напрасны, так как у ворот была охрана. — Стой, кто идёт? — гаркнул при его приближении один из них, и Джастин остановился, подняв руки ладонями вверх. — Я по делу… мне надо увидеть одного человека, — промямлил он и не узнал свой осипший хриплый голос, который мог принадлежать разве что старику. В горле пересохло. Он тяжело сглотнул вязкую слюну. «Кристофер, надеюсь, ты здесь. И что я не ошибся. Хватит с меня ошибок». — Знаешь что, убирайся-ка ты лучше, шваль, — сказал солдат, держа револьвер нацеленным на Джастина и не позволяя ему приблизиться. — Таким, как ты, сюда вход запрещён. — Вы что, спятили тут все? Я же ясно выразился: мне нужно туда попасть, — не выдержал он. Вздрогнул от гнева и лишь теперь, прищурившись, Джастин разглядел, что перед ним обычные рядовые, которые осмеливаются говорить с ним так, будто он никто. Ему стоило усилий вернуть себя в реальность и взглянуть на ситуацию трезво. Фронт в крови опять подпитывал его дерзкий язык, но иллюзия быстро схлынула, напомнив, где он. Измученный, серый, заросший, в изодранной одежде, выглядевший настолько ничтожно, что возраст его уже невозможно было определить, чужак с непонятным акцентом — мог ли он теперь вообще считаться офицером? Но было поздно, и сказанные слова раскалённым свинцом застыли между ними. Один из стражи, видимо, самый сообразительный, быстро рявкнул в ответ: — Я сказал убираться, иначе всажу в тебя десяток пуль. — Шваль недостойна такой щедрости, — оскалился Джастин, выпрямившись и издевательски отсалютовав им. — Дай мне револьвер, и я покажу, как можно раздробить череп одним выстрелом. — Ах ты, подонок! — взревел тот, делая угрожающий выпад. Джастин приготовился ответить, чтобы показать этим наглым невежам, что значит слово офицера. Пусть он и бывший каторжник, пусть вымотанный, больной и усталый, но рука его сжалась в кулак так, что хрустнули суставы пальцев. Один удар мог бы сломать челюсть любому, кто осмелился бы подойти ближе. — Брось дурить! Это же бунтовщик-Дикси. Что взять с этих выродков? — крикнул другой, пытаясь образумить разъярённого сослуживца. Его слова утонули в выстрелах, раздавшихся так внезапно, что Джастин рухнул на землю, не успев понять, как ему повезло, что ноги не удержали его на месте. Тишину разорвал голос, отдавший резкую, непререкаемую команду. Несколько человек в синей форме подбежали к посту, удерживая потерявшего контроль солдата и выбивая револьвер из его рук, заламывая запястья. Джастин поднялся с земли, отряхивая пыль с разбитых коленей. — Что, был приказ открыть огонь, или вы перепили, кретины несчастные? Грозный голос разогнал всех в одну шеренгу из испуганно застывших синих пятен. Когда зрение прояснилось, он разглядел эполеты младшего лейтенанта на плечах своего спасителя. Джастин вскрикнул, не в силах скрыть изумления: — Джим? Джим Бивер? Подоспевший мужчина оставил своих подчинённых, которым, судя по всему, грозил серьёзный выговор, и, повернувшись к Джастину, медленно расплылся в тёплой, почти недоверчивой улыбке, с какой встречают не гостей, а людей, которых уже успели мысленно потерять. — Неожиданная встреча, Джастин Калверли, — прогремел Бивер, кипя энергией и волнением. — Засранец… будь ты трижды неладен. Живой. Живой, чёрт тебя дери. Джастин испытал невыразимое облегчение, ощутив знакомое резкое дыхание с примесью перегара и вновь увидев это отёкшее, набрякшее лицо. Джим крепко обнял его, с почти отцовской прямотой и грубоватой теплотой, оставшейся у него ещё с фронта. — Хреново ты дрессируешь свой пучеглазый выводок, Джим, — выдохнул Джастин, когда тот разжал объятия, самодовольно покосившись на бледных, как холст, солдат с округлившимися от недоумения глазами. — Или стрельба по безоружным теперь у вас по уставу? — Чего ты хочешь? — резко бросил Джим, уже не сдерживаясь. — Эти бездельники всю войну либо по госпиталям с отравлением валялись, либо тёплые места при штабе протирали. Ни хрена не знают, ни черта не умеют. Он говорил о них с неприкрытым презрением, кривясь так, словно речь шла о прокажённых. — И кто же подсунул тебе, старина, такой чудесный набор зелени? — ухмыльнулся Джастин, почти проникшись сочувствием к Джиму, на лице которого отразилась настоящая усталость. С каким-то странным, застывшим выражением Джим отрывисто вытолкнул заученную фразу: — Я служу при Военном министерстве и теперь командую личной охраной членов военного совета. Догадайся, чьих это рук дело? Джастин не мог не понять, к чему тот клонит, а в его серых глазах развернулось целое пространство, в котором ясно звучал немой ответ. Он понимающе кивнул. — Гейт всегда любил жить на широкую ногу. Не удивлён, что он оставил тебя при охране. Кто ещё сумеет прикрыть его драгоценную тощую задницу, кроме тебя, Джим? «Значит, всё это правда. Должно быть, сегодня солнце взошло на западе, а море окрасилось кровью — ты всё-таки не солгал мне, Кристофер. Стало быть, ты и впрямь здесь устроился». Это объясняло многое и прежде всего доказывало, что Джастин — чёртов параноик, который вместо того, чтобы открыть рот и воскликнуть восторженное согласие на предложение, повёл себя как обиженный ребёнок. Теперь он был оборванцем, скитающимся по ненавистному городу, заблудший призрак в поиске возможности закончить свои незавершённые дела. Джастин боялся, что упустил свой единственный шанс. Опустошённая растерянность поднималась в нём, как ледяная мутная вода в колодце, готовая перехлестнуть через край. Он прекрасно осознавал упрямство Кристофера и понимал, что тот при первой же возможности непременно отыграется за каждую затаенную обиду. Меньше всего на свете ему хотелось опускаться до просьб и извинений перед этим ним. — Хватит льстить мне, сынок, — засмеялся Бивер, и Джастин улыбнулся в ответ, как если бы говорил с отцом, которого никогда не знал и уже не узнает даже в самых изматывающих кошмарах. — Лучше скажи, какого беса ты тут ошиваешься. Едва на пули не нарвался. Или у тебя привычка такая дурная — искать неприятности на свою голову? Джим потрепал его по плечу и тут же посмотрел на ладонь, испачканную пылью и засохшей грязью. — А вы что уши развесили, бесовы отродья! — рявкнул он, и Джастин вздрогнул. Он ещё помнил, что такое приказ и как его надлежит исполнять, но скорость, с которой разбежались солдаты, его поразила, и Джастин невольно рассмеялся этой резкой суете под громкую тираду Бивера. — Быстро вернуться на посты, и чтобы никакой стрельбы! Иначе будете сами объяснять начальству, почему нарушили покой. Мне уже осточертело прикрывать ваши промахи, сукины дети! Джастин, отсмеявшись, с неожиданной ясностью понял, как давно не испытывал ничего похожего на веселье, но это короткое облегчение почти сразу померкло перед нетерпением найти Гейта и поговорить с ним. Полный решимости, без малейшего представления о завтрашнем дне, с хаосом в голове и голодной резью в животе, Джастин выпалил, едва Джим закончил полоскать уши своих людей нещадным криком: — Мне нужен Кристофер. Я должен его увидеть как можно скорее. — Исключено, — покачал головой Джим, оглянувшись на ворота за спиной, словно опасаясь быть подслушанным. — С шести вечера туда никого не пропускают без разрешения. Завтра я смогу помочь тебе с этим, но сегодня, увы… Возвращайся, откуда пришёл. Не разгуливай у этого места. Джастин проследил за его взглядом и увидел там, за кованым забором, иной мир, полный движения и кричащего богатства, бурлящий океан света. Особняки сияли так настойчиво и гордо, что отражения огней в полированном камне казались сверкающими грозами, застывшими над землёй. Этот триумф жизни и достатка ударил Джастина по глазам с такой силой, что он поспешно отвернулся, не в силах выносить резкую боль. Он никогда не был своим в этой реальности. Он плакал от горя перед взводом местных солдат, которые держали его на прицеле в «лагере смерти», он принадлежал тем, кто пел перед казнью, не имея уже ничего, кроме голоса. Но сейчас он находился в другом аду, а воздух ада не терпит гимнов. Им всем удалось расколоть не только страну, но и его самого, превратив когда-то светлую душу в выжженную пустыню. Тот свет, что когда-то горел внутри, угас, и теперь вместо него там сверкают красные слёзы в отблесках сурового света похоронных свечей. Джастин смотрел по сторонам и понимал, что ему нужно попасть туда, за пределы одиноких ночных улиц, где бродило обедневшее безумие. Его путь теперь вёл в место, олицетворяющее высший свет — презираемый и одновременно желанный. Он был готов войти в эти ворота и слиться со всем их вожделением, эгоизмом и всеми грехами, кроющимися по ту сторону, лишь бы выбраться из своего застоявшегося и гнусного болота. Его удручало благородство собственной нищеты, и он не хотел оставаться в трясине, где был человеком из другого времени, застрявшим на руинах прошлого величия. — Джим, я еле добрался сюда, я на нуле, — с трудом переведя дух, сказал он. — У меня ни цента за душой. Последние деньги я отдал за гостиницу, до которой пара часов пути… Да и за сегодняшний день я не заплатил. Мои жалкие вещи, верно, уже выброшены на помойку. Ради бога, не гони меня! Джастин благоразумно посчитал, что к чему бороться с собой и сохранять робость в мире, полном отвращения и предательства, гнева и тоски, когда его тяжёлая ноша и так сковывает движения, не давая ни шага сделать. Он мог сейчас развернуться и уйти, просто оборвать всё здесь и сейчас, последовать совету Джима, надраться в ближайшем трактире за счёт заведения, смеясь над собственной глупостью, а потом, к утру, свалиться где-нибудь в канаву, даже не вспомнив, сколько он должен и кому вообще должен был что-то в этой жизни. Но бродить в одиночку по здешним дорогам, обременённым отчаянием, где страдание пустило корни и тянулось следом, волочась по земле, Джастин не хотел; он чувствовал, как в нём крепнут уверенность и упрямство. Его кровь когда-то залила этот край, его крики поднимались над этим городом, и разве могли живущие здесь почитать святость духа или молиться чему-то, кроме собственного зверя? Они придумали себе красивую ложь и живут в ней, обменяв идеалы на удобство, и теперь окапываются в иссохших гробах, как сытые вампиры. А он стоит у ворот их мрачного пристанища и стремится внутрь, и только Джим отделяет его от того, что лежит по ту сторону жизни. — И что ты предлагаешь? — буркнул Джим. Слова Джастина обескуражили его, в глазах сверкнула смутная печаль, но, видя, как монотонно роняет секунды тишины застывший Джастин, Бивер с тяжёлым вздохом добавил: — Я дежурю до семи утра и не смогу с тобой тут сидеть. — Не надо хернёй страдать. Я что, за собой не присмотрю, что ли? — быстро отозвался Джастин. Всё внутри него пришло в движение, и не только лицо, но и вся его худая, угловатая фигура выражала боевую готовность. Невозможно было усомниться, что какой-либо аргумент мог бы заставить его отступить, и Джим это понял, хотя всё ещё колебался. — Ты полагаешь, что это хорошая идея — ночевать под забором? Ради всего святого, Джастин, уймись. Это же глупо… — В семь утра я жду тебя на этом месте, — огонь дикой радости маленькой победы свёл мускулы, и все остальные чувства на мгновение стали бесформенными, когда Джастин понял, что Джим сдался. — Отведёшь меня к нему. — Зачем тебе это надо? Это не выглядело продолжением спора, поскольку Бивер больше не настаивал на своём, будто сумел разглядеть в Джастине ту непоколебимую твёрдость и упорство, которые уже невозможно было искоренить. Джастин не знал, видел ли он вокруг себя застывшие образы и веру в новую жизнь или же целые гнёзда пламенных принципов. Тем не менее следующие невнятные слова он слушал внимательно и почти спокойно, словно Джим был частью его собственного рассудка, к которой иногда приходится прислушиваться. — После того, что он… сделал тогда… в общем, я не знаю, какой демон в него вселился. Я видел, каким ты был в лагере, и понял, что он с тобой делал. Он совершил чудовищное преступление и не раскаивается. Это безумие порождает у меня в голове одни лишь ужасы. Ты мне как сын. Я не хочу, чтобы по возвращении к нему всё повторилось вновь. Это непростительно. Это низко. — Кто говорит, что я его простил? — Джастин вздрогнул, почувствовал жуткую жажду, как при лихорадке, и безмятежность соскользнула с его лица в тот же миг. — У лезвия две стороны, и порой друг оборачивается врагом, а враг — другом. Но никогда лезвие, однажды орошённое кровью, не затупится. Он порежется. Снова. Минуя бастионы своей гордости, Джастин ощущал, как под рёбрами вибрирует душа, разрастаясь, как опухоль, подпитываясь воображаемой кровью недруга и оживая в сумерках мести. Месть проходила перед глазами так ясно, что он не сдержал вздоха, вспоминая, как, глядя на засохшие глыбы земли, погубившей урожай в прошлом году, он держал в руках очередной конверт с деньгами и думал: «Я отплачу тебе за это унижение, Крис. Жизнь моей семьи и моя собственная теперь зависят от твоих подачек. Но это не вина — это шантаж. Раскаяние возможно лишь там, где когда-то была честность. Ты никогда не был со мной честен. Я всё тебе верну. До последней капли». — Джастин, то, что Гейт сделал, конечно, преступление перед богом и душой, но ты говоришь о мести. Опомнись. Если тебе нужно попасть к нему только для того, чтобы вонзить нож в глотку, прости, я тебе не помощник. Злость Джастина достигла предела, проникая во все поры сущего, разлетаясь искрами из глаз, и Джим понял это по-своему, зная его характер и суть. — Лучше сразу разворачивайся и иди себе, куда глаза глядят. — Я не буду убивать его, — хмыкнул Джастин. Сбросив с себя пелену возвышенных бредней, он внезапно прозрел. Джиму не стоило ведать о той суровой жажде справедливости, что теперь жгла Джастина изнутри, равно как и о его звериных инстинктах, вернувшихся к жизни после долгого забвения. Джастин давно начал замечать за собой пугающие перемены. Его разум всё чаще прозябал под тяжестью странных, а порой и откровенно неприглядных мыслей. Памятуя о своём горьком опыте с Александром, он всерьёз опасался за собственное душевное равновесие, однако в нынешних условиях вопрос простого выживания всё же оставался куда важнее любых размышлений о собственной вменяемости. — У меня другая цель. Он всё сделает сам, без моей помощи. Это не месть, Джим, это правосудие. — У тебя нет никакой морали, Джастин, — теряя терпение, воскликнул Джим, услышав едкий короткий смешок, выползший из беспросветной печали. — Мораль — это слабость мозга. Не смотри на меня так гневно, я ещё никого не убил. — Надеюсь, ключевое слово здесь — «не убил», — сухо бросил он, не слишком довольный отсутствием нравственных ориентиров у своего приятеля. — Быть может, — осторожно ответил Джастин. Он знал, что грань между пониманием и отторжением тоньше человеческого волоска, и всё же был уверен, что Джим поймёт его. Возможно, когда-нибудь, уже в свой смертный час, он услышит от него слова негодования и возмущения, но сейчас Джим был тих и задумчив. «Я столько раз беседовал с призраками своего прошлого, что поверил, будто смогу жить одной мечтой и затерянным идеалом, на родине мрака и вихрей. Но теперь я знаю, что делать». — Утром я буду здесь, — коротко сказал Джим. Он протянул руку, и Джастин охотно пожал её.

***

— Скажи мне, что я не допускаю сейчас самую ужасную ошибку в жизни, — пробурчал Бивер на следующее утро, растолкав Джастина, заснувшего у подъездной аллеи среди папоротника. — Я что, гадалка, чтобы говорить то, что ты хочешь услышать, Джим? — промычал тот, сжимая одеревеневшие пальцы ног и сонно моргая, пытаясь вернуть телу подвижность. Джим был сер и хмур, выглядел слишком уставшим и в большей степени выпившим, чем накануне, и Джастин от всей души пожалел его. На своей службе он разделял общую участь сотен южан, застрявших в этом новом мире и обречённых на изнурительный труд ради янки, перед которыми им ежедневно приходилось прогибать спину. Джастину также было предначертано нести на себе этот капкан, однако он изо всех сил старался не допустить, чтобы тот окончательно сомкнулся, перебил его волю, всё еще удерживавшую его на ногах. Выбраться из него уже было невозможно. Когда Джим помог ему подняться с земли и подвёл к открывшимся воротам, он понял, что отступать больше некуда. — Если у тебя возникнут сложности, пообещай, что сразу скажешь мне. Не держи меня в неведении, — на широком лбу Джима от напряжения налилась жила, и Джастин, ещё слабо соображая после сна, не мог понять, кто из них больше волнуется. — Само собой. На моей памяти не было случая, чтобы я соврал или что-то утаил от тебя, — недоумённо отозвался он, чувствуя странную, мучительную неловкость от собственных слов. — Мы ведь всегда неплохо ладили, ведь так? — Так точно, лейтенант. Ладно, возможно, я просто старый болван, накрутивший себе чёрт знает чего, — с наигранной непринуждённостью сказал Джим, но лицо его было странно бледным и угрюмым, выдавая скрытую неуверенность. — Может и так, — вздохнул Джастин и глянул вверх в безоблачное ясное небо. — Не воспринимай мои слова буквально. Я сам порой не верю в то, что произношу вслух. Ещё несколько минут они вели отрывистую беседу на разные темы, и Джастин понемногу узнавал о новой жизни на Севере. Как только разговор зашёл о делах повседневных, Бивер оживился, стал весел и остроумен, далёк от скрытой напряжённости, висевшей между ними со вчерашнего вечера. Сегодня он сыпал шутками, и многие из них были новы для Джастина. Он неожиданно для себя заметил, что и сам не прочь поговорить о чём-нибудь отвлечённом: о старых временах до войны, о семье, домах, погоде и очаровательных европейках, лишь бы не о деньгах и службе. В синеве над Джастином кружил маленький ястреб, точно соринка в глазу у неба, временами камнем падая вниз с таким звуком, будто небесная завеса рвалась в клочья. Джастину всё казалось, что птица вот-вот рухнет наземь, но ястреб снова исчезал, а он не мог отвести взгляда от безоблачного неба, пока голос Джима не вывел его из задумчивости. — Ступай ближе, — Джим кивнул на дорогу, как только они миновали главные ворота. — Он ранняя пташка, должно быть, скоро будет выезжать. Он быстро направился к двум патрульным неподалёку, оставив его одного. Джастин был ошарашен. Всё, что в нём держалось на южных привычках и старых представлениях о благородстве, восставало против одной только мысли, что человек вроде Гейта может вставать ни свет ни заря ради работы. Гейт — ранняя пташка. Это было что-то новое, чужое веяние чужого города и чуждых нравов. На Юге подобная спешка к утру казалась почти неестественной, тогда как северяне превращали ранние часы в часть своей деловитой, неостановимой жизни. Джастин стоял и смотрел на бесконечную вереницу почтовых дилижансов, закрытых экипажей и тяжёлых телег, грохотавших по мостовой мимо Лафайет-сквер. Возницы спешили развезти товары по лавкам, гостиницам и частным домам, пока большая часть обитателей этого квартала ещё не покинула свои постели после очередного приёма, званого ужина или затянувшейся карточной партии в клубах. Дома казались сонными, а над крышами стояла такая тишь, что казалось, сами стены беззвучно вздыхают сквозь окна и проёмы, будто в них есть и фарс, и пропасть, и душераздирающее одиночество, и полное отсутствие красок, музыки и радости. Во всём этом было что-то одновременно величественное и пустое. Слишком много мрамора, слишком много блеска, слишком много людей, пытавшихся убедить самих себя в собственном могуществе. С грандиозных высот легко скатиться вниз, однако там всё выглядело иначе. Небо разрывали взмахи крыльев. Ястреб уносился прочь так стремительно, будто боялся запутаться в паутине грязных улиц и не желал больше взирать со своего полёта на творящийся на земле хаос. Джастин с тоской проводил его взглядом. Новые хозяева мира — люди раннего утра, спешащие клерки, торговцы, нувориши, разбогатевшие за время грабительской войны, ростовщики и банкиры. Их имена звенели золотыми монетами, словно настоящее американское достояние. Гувернантки выводили своих юных непоседливых подопечных на прогулку, чтобы те не мешали почивать высокопоставленным родителям, и сбивались в шумные стайки, направляясь к парку. Джастин поймал взгляд одной из них и смутился. Он выглядел как обычный нищий и, казалось, оскорблял их взор самим фактом своего присутствия. По тому, как они поморщились, проходя мимо, он понял, что и запах его не лучше, и шагнул в тень кипарисной аллеи, уступая дорогу. Эдакий бродяга, которого, по мнению самодовольных прислужников этих блистательных полубогов, можно ожидать лишь с одной стороны — как угрозу, готовую напасть исподтишка на каждого выряженного богача или ребёнка. Они быстро прошли мимо него, шикая на детей и воплощая ту самую праздную беззаботность, что казалась здесь естественной. Джастин смотрел из тени на этих счастливых, розовощёких, нарядных детей, а перед его мысленным взором вставало бледное лицо Альмы. Его сердце полнилось ненавистью и презрением к этим людям, разрушившим его мир, оставившим его семью прозябать на руинах былого благополучия. Даже кухарки, спешащие на базар, брезгливо шарахались от него, перехватывая корзины с пучками зелени и багетами и переходя на другую сторону улицы. Он бросал вокруг затравленные, злые взгляды, как нищий, глухой и немой, нелепый и несуразный человек, заброшенный в самую тёмную бездну, отрезанный от путей к отступлению. Людей становилось всё больше, и эта пёстрая волна заливала глаза красочными платьями и костюмами, мельтешила разноцветным роем мух. Он, почувствовав дурноту, решил пройтись вперёд быстрее, минуя главную улицу. Он шёл зажато, уступая дорогу каждому встречному, пока на пути не возникло массивное каменное здание. Джастин остановился и прочитал надпись, выгравированную крупными буквами на бледно-розовой мраморной доске — даты Войны за независимость и имена людей, которых здесь называли основателями республики, сражавшихся против британского владычества. Он раздражённо фыркнул и, услышав чей-то оклик, обернулся. Лакей приветственно махал молодому посыльному, быстро идущему по дорожке, почти бегом. Длинные тени домов, деревьев и заборов ложились красивой лентой по светлой дороге, полной экипажей, въезжающих и выезжающих через главные ворота, и образующих затор. Джастину стоило большого труда разглядеть в остановившейся карете знакомое лицо. Пока он стоял неподвижно, посыльный успел что-то сказать лакею, и едва тот распахнул дверцу, Джастин сорвался с места в сторону экипажа. Он бежал к ним и не отрывал взгляда от Кристофера, чьё появление заставило его забыть обо всём остальном. Гейт отдал распоряжение курьеру, и тот быстро затерялся в толпе, а сам он уже был погружён в разговор с пожилым господином, гулявшим по тротуару под руку с молодой девушкой. Но стоило Джастину приблизиться, как те, скривившись, поспешно распрощались и отошли. Им не хотелось смотреть на обтянутого серой, запылённой кожей, оборванного и грязного человека с растрёпанными, слипшимися волосами и красными, слишком внимательными глазами, в которых было что-то настойчивое и неуместное для этой аккуратной реальности. — В таком виде тебе не следовало тут появляться, — сказал Крис, уставившись на него весёлым взглядом, и добавил низким, почти неестественно ровным голосом: — Я ожидал, что ты придёшь, но не думал, что так скоро. Неужели всё настолько плохо? — Ты и так всё знаешь, зачем мне распинаться о своей несчастной доле? Скажи, что ты имел в виду под работой, — процедил Джастин и отчётливо увидел, как тот черпает спокойное удовольствие в его позоре, буквально упиваясь самим моментом унижения. Он гневно вскинул голову и сжал кулаки. Крис рассмеялся, глядя в искажённое бледное лицо Джастина, в котором снова поднялось старое, застоявшееся чувство страха. В этой терпкой издёвке сквозило хладнокровное, почти весёлое презрение, с которым Гейт наблюдал за ним. — Помыться — вот что сейчас главное. Остальное расскажу позже. Меня ждёт важная встреча, — сказал он, ухмыляясь. Это снова вызвало у Джастина недоумение. В их издохшем мире деловые вопросы решались в праздной болтовне, за бокалом послеобеденного бурбона, в клубах густого дыма, пока дамы готовились к продолжению раута, а мужчины коротали вечер за картами или уходили в курительную комнату. Но чтобы так — отправиться на встречу, с самого утра — это было что-то совсем дикое. — Жаль, не предупредил раньше, я бы постарался соответствовать твоим высоким стандартам, — процедил Джастин сквозь зубы. — У меня нет сегодня времени на тебя. Ступай с Диланом, он тебе всё покажет. Лакей озадаченно посмотрел на своего господина, затем недоумённо перевёл взгляд на Джастина, но тут же опустил голову, встретившись с его красными глазами, полными злости. — Знаешь, я понял, что не люблю загадки. Говори прямо, что мне предстоит делать, иначе я… Джастин больше не хотел участвовать в этой комедии, но его речь была мгновенно пресечена стальным голосом Гейта, который властно полоснул и разрезал пространство подобно острому лезвию. — Что? — фыркнул он и резко шагнул вперёд, сокращая расстояние и нависая над ним вплотную в молчаливой угрозе. — Опять развернёшься и сбежишь? Ты только это и умеешь. Меня этим фокусом не удивишь, Джей. — Я не бегу, по крайней мере, не от тебя, Крис. Учти, я не буду с тобой шутить, — воскликнул Джастин, невольно отступив. Слова его унесло южным ветром, пахнущим опустошёнными садами и иссохшими полями родины. Он не мог бежать, не имел права возвращаться в дом из костей и золы. Джастин помолчал, и злость в нём стихла вместе с этим ветром воспоминаний. Он закончил уже спокойнее, но по-прежнему твёрдо: — Ты сам выбрал этот расклад, вот и живи с ним, а меня теперь не упрекай. Для меня ты никто. — Без меня ты — ничто, — в тон ему ответил Гейт, вскинув голову и шире растянув губы в улыбке. Тень от густой кроны деревьев легла на его лицо, делая его странно раздвоенным, будто одна его часть уходила в полумрак, а другая, холодная и тёмная сама по себе, проступала с пугающей отчётливостью. Джастин вдруг увидел нелепое сходство этого лица с тем, что давно жило в его собственной груди, и понял, что бывший друг прав, и спорить им больше не о чем. — У тебя есть возражения? — уточнил тот, утомлённый его злобным сопением. — Нет, — мотнул головой Джастин, с глупой улыбкой думая, что он само олицетворение невезения, нелепое и наивное, упрямо цепляющееся за свои доводы и всё ещё возражающее этому отродью. В конце концов его накрыла усталость, какая обычно не приходит в солнечное и тёплое утро. — Дилан, проводи его, — бросил Крис и захлопнул за собой дверь кареты.

***

Молчаливый и угрюмый лакей в строгой ливрее, высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженными волосами, шёл так быстро, что Джастин едва поспевал за ним, ковыляя на больных ногах и тихо бормоча проклятия каждый раз, когда снова спотыкался на ровном месте. Обувь была изношена до предела. Эти сапоги служили ему не меньше года, и достать новые он, разумеется, не мог, оттого приходилось терпеть и стёртые каблуки, и постоянные мозоли. За всю жизнь он не знал, что такое мозоли, даже на фронте, потому что никогда не проходил десятки миль пешком, как какой-нибудь несчастный пехотинец. Он был кавалеристом, для которого лошадь оставалась неотъемлемой частью, не знающей усталости и боли в ногах. И всё же за время, проведённое в Вайдеронге и на плантации, он думал, что давно привык, но натёртая кожа на ступнях болезненно отзывалась на каждый шаг. Он недовольно промычал вслед лакею: — Как долго нам ещё идти? Ответа он не дождался и, сжав зубы, молча продолжил путь, стараясь не отставать. Чем дальше они углублялись в район, тем шире становились улицы и массивнее дома — это были особняки, поражающие воображение своим спокойным, почти холодным величием, с колоннами и строгими фасадами в духе греческого возрождения и раннего федерального стиля. Джастин шёл, поражённо оглядываясь по сторонам, почти заворожённый. Дома вокруг Лафайет-сквер стояли настолько близко к дороге, словно не желали уступать городу ни единого дюйма пространства. Зелёный прямоугольник сквера врезался между ними неловкой передышкой, где деревья казались не высаженными, а оставленными, как если бы город на минуту отвлёкся и забыл заполнить пустоту до конца. Джастин вдруг осознал, что перестал узнавать не только направления улиц, но и дома, которые прежде казались ему такими разными. Как офицер, привыкший искать пути к отступлению, как пленник, привыкший высматривать любой шанс, чтобы сбежать, как человек, закалённый в смертельной игре — он не переносил ловушек и ненавидел места, скрывающие выход и запутывающие его разум. Он сразу отметил, что людей здесь было вдвое меньше, чем на оставшейся позади главной улице. Этот строго охраняемый район берёг покой своих жителей настолько ревностно, что вряд ли здесь когда-либо прежде бывал кто-то его уровня. Он подавленно оглядывал великолепие местных зданий и ярко разодетых прохожих. И уже начинало казаться, что толпа, которую он так ненавидел, давит на него своей роскошью, унижает презрением, насмехается, обыгрывает и обкрадывает последнее, заставляя съёживаться, как уродливую гусеницу. Некоторые не смотрели на него вовсе, другие — с холодной злобой, будто заранее признали в нём врага, чья война ещё не закончилась и будет длиться, пока он жив, раз за разом поднимаясь перед ним, как гидра, и расплачиваясь с ним кровавой монетой. Джастин стряхнул это мутное наваждение и высоко поднял голову. Скривился, когда мимо проехал великолепный экипаж, и женщина внутри, заметив его, поспешно запахнула шторки. Он ускорил шаг, догоняя быстро удаляющегося лакея, который шёл, не оглядываясь и будто вовсе не замечая своего спутника, затерявшегося среди презрения прохожих. Путь пролегал через один из боковых проходов к Лафайет-сквер, за которым улица почти не изменилась, будто город отказался наделять этот квартал индивидуальностью. Без мимолётного взгляда на табличку Джастину было бы не за что зацепиться в этой бесконечной череде стен. Хотя фасады чуть разнились по ширине, цвету и стилю, а портики с колоннами имели свои изгибы, каждый такой голос лишь дополнял общую мелодию улицы, не нарушая её ровного и беспрерывного звучания. В этом проявлялась суть домов, которые принадлежали одному миру и воплощали в себе строгую логику вкуса, доведённую до абсолютного единообразия, утопая в иллюзии глубокой гармонии. Лакей наконец остановился у широкого каменного дома, который был настолько плотно вписан в общий ряд улицы, что даже его очевидное богатство казалось вынужденным держаться в строгих пределах. Парадный вход поднимался над уровнем тротуара короткой каменной лестницей. Основной корпус за фасадом тянулся в глубину участка и переходил в узкий двор, скрытый от посторонних глаз, где размещались кухни вместе с подсобными помещениями и служебными проходами. Кое-где виднелись ещё недостроенные части дома, где сновали рабочие. Приметными становились порядок, благосостояние и вкус владельца. И, к удивлению Джастина, он не находил здесь ничего знакомого. Никаких черт, которые могли бы напомнить ему соседский дом в Техасе, где с детства жил и воспитывался Крис. Он понял, что не отличил бы этот особняк от любого другого, если бы попытался найти его сам. Ему казалось, что он знает вкус Гейта, и что тот неизбежно оставит в доме что-то от привычных ему семейных форм, но он ошибался. Лакей не повёл его через парадный вход, обрамлённый чёрными коваными воротами, а отворил почти неприметную калитку заднего двора, затерянную среди густых кустов самшита и редких низких деревьев, тесно прижатых к ограде. Джастин ещё раз взглянул на главные ворота, на их строгий узор, расходящийся от центра и завивающийся в спирали. Они выглядели почти устрашающе, и он предпочёл пройти мимо, держась подальше от странного пляса металлических завитков. Они обошли дом сбоку и прошли через узкий служебный проход во внутренний двор. Несколько деревьев были посажены слишком близко к стенам, где они могли давать лишь редкую тень, а кусты цеплялись за землю в тех немногих местах, где ей ещё позволили остаться. Дальше располагался огороженный садик с хаотично посаженными фруктовыми деревьями, которые выглядели не как продуманная композиция, а как попытка хозяина удержать хоть какую-то привычную материю среди городского камня. Между ними тянулась узкая тропа, ведущая в глубину, где почти прижавшись к хозяйственным постройкам виднелась оранжерея. Небольшая и слишком аккуратная, она казалась чересчур правильной для чего-то живого и походила скорее на архитектурное продолжение дома, нежели на часть сада. Джастин не мог представить более уродливой сестры поместья Гейтов, потому что казалось невозможным, чтобы дом, полный богатства, выглядел настолько строгим и холодным, брезгуя настоящими цветами и просторным садом. В памяти вспышками проносился знакомый аромат магнолий и цитрусовых, и он невольно закрыл глаза. Скрытый за пышными кронами деревьев белоснежный фасад родового дома Кристофера в полной мере воплощал в себе замысел истинного ценителя прекрасного. Пейзаж за домом с вековыми дубами, клёнами и ясенями ласкал своей природной силой, а ветер, приходящий от реки Колорадо, обволакивал свежестью и ощущением свободы. Джастин выдохнул, открыл глаза и столкнулся с болезненной серостью камня и холодного железа. Когда лакей завёл его внутрь, дом вызвал у него странную смесь восторга и неприятия. Его встретили прохлада мрамора и плотный запах воска и древесины. Перила тянулись вверх тёмным деревом, отполированным до мягкого блеска, а вдоль стен стояли массивные газовые светильники в виде фигурных стоек, слишком тяжёлых, чтобы казаться просто утилитарными, и слишком сдержанных, чтобы выглядеть украшением. Он неуверенно шагнул дальше по коридору. Пол был выложен крупными плитами и ковровыми дорожками, глушившими шаги; на стенах висели большие зеркала в тёмных рамах, удлинявшие перспективу и делавшие дом ещё более собранным и замкнутым в самом себе. Богатство дома хранило в себе некую благородную сдержанность, превращаясь из простого украшения в форму почти административного служения истинному вкусу. Массивные ткани и глубокие тона древесины переплетались в тихом танце с редкими светлыми акцентами стен. В этих залах всё дышало негласным порядком, который воспринимается как само собой разумеющееся и никогда не опускается до объяснений. В нём не было той домашней мягкости, к которой он привык на Юге. Здесь всё казалось слишком осознанным, как если бы дом постоянно помнил, что он находится в столице, и не позволял себе забыться ни на минуту. Ни величественный размах нового дома Гейта, ни безупречная дороговизна его убранства не выдерживали сравнения с тем миром, что навсегда остался в прожитых годах и застыл в памяти Джастина немеркнущим видением. Каждый дом и каждое жильё имело свой определённый, почти человеческий характер; в каждом думалось, жилось и чувствовалось по-разному. Он бывал у Криса в самые светлые и в самые тягостные моменты своей юности, и Джастин вряд ли сумел бы сосчитать все те ночи, когда он искал у него спасения от гнева отца или от собственных навязчивых мыслей. Этот дом не имел ничего общего с прежним убежищем, а казался суровым судьёй, готовым скорее поставить его в угол и наказать за несговорчивость, чем вновь милосердно впустить под свою крышу. Лакей тихо кашлянул, и Джастин беспрекословно последовал за ним. От стен, картин, портретов, от самой плотности этого большого, серьёзного дома веяло сосредоточенной, почти философской думой. Вслушиваясь в тишину, Джастин невольно подумал, что смог бы забыться и привыкнуть к многочисленным коридорам и комнатам, если бы это место принадлежало кому-то другому. Но присутствие незримого хозяина будто отягощало пространство, не позволяя вздохнуть полной грудью. Сердце билось медленно, а воздух казался густым, пряным, слегка кружил голову. Лакей привёл его на второй этаж, где среди нескольких дверей открыл самую дальнюю, дважды повернув ключ в замке, после чего приглашающе указал на неё Джастину и, с молчаливой сдержанностью, отступил на несколько шагов назад. Зайдя внутрь, Джастин рассеянно оглядел просторную комнату в серо-изумрудных тонах; несколько окон, занавешенных лёгкими шторами, открывали вид на окрестности и центр Вашингтона. Он едва успел повернуться, как дверь за его спиной захлопнулась, и он даже не попытался кинуться к ней или предпринять попытку открыть, услышав, как лакей повернул ключ, оставляя его дожидаться Гейта. Джастин зло шипнул ругательство, но от безделья сходить с ума он не собирался, а потому вновь огляделся, ища, чем бы себя занять. Спальня сочетала изящество французского декора и тяжеловесный уют богатого американского особняка. На фоне светлой, местами чрезмерно подробной лепнины золотые элементы в отделке мебели и зеркал выглядели деликатными штрихами, которые не претендовали на главную роль, а лишь подчёркивали сдержанность и благородство пространства. Между тёмными деревянными панелями и высокими окнами располагались консоли с фарфором и бронзой, а восточные мотивы в виде лакированных ширм и расписных панелей возникали среди обстановки как дерзкие вставки. Подобное сочетание отражало вкус Криса, который всегда любил разбавлять строгий порядок щепоткой оригинальности. Джастин, почти не осознавая, коснулся одной из фарфоровых ваз на мраморной подставке у стены и тут же отдёрнул руку, удивлённо оглядываясь. Эти покои больше всего напоминали ему лакированную шкатулку, в которой его заперли как ценный, но неподвижный сувенир. Он медленно прошёлся вдоль окон с высокими карнизами из гладкой меди, оглядывая зелёную напольную лампу. У стены стоял французский резной шкаф второй половины прошлого века. Подошёл к широкой кровати с балдахином и стёганым, расшитым атласом изголовьем; рядом стоял подзеркальный столик, отражающий на своей гладкой поверхности множество отблесков. Дойдя до неприметной дверцы за изголовьем, Джастин обнаружил купальную комнату с вычурной ванной на золочёных ножках и такими же кранами. Джастин с лёгким удивлением отметил наличие в доме Криса водопровода, который раньше казался ему совершенно незаметной деталью быта и не заслуживал внимания. Пока они жили на Юге, подобные удобства не входили в круг привычных размышлений, так как вода там появлялась и исчезала за пределами осознания и будто сама собой, проходя через руки многочисленной прислуги. Только лишившись привычного комфорта, Джастин понял, что за функционированием цистерн и насосов стоит сложная механика, а не волшебство. Теперь же скрытые в стенах инженерные решения превратились в его глазах в нечто весомое и крайне важное. Дверь распахнулась, и слуги, не задерживаясь на пороге, обошли застывшего Джастина и начали наполнять ванну: из вёдер пошла горячая вода, тяжело и глухо ударяясь о фарфор, поднимая пар, который сразу цеплялся за стены и зеркало. Один из них, открутив кран, разбавил кипяток холодной водой и, бросив на Джастина снисходительный взгляд, удалился. Джастин с наслаждением погрузился в горячую воду. Вернувшись в спальню, он сел на высокую кровать, и голова, словно под тяжестью, упала на подушку. Он понял, что вымотан слишком сильно, и сон — единственная достойная награда для него этим днём. Джастин знал, что в этом месте ему ничего не угрожает.

***

— Мы можем всё обговорить и завтра, если ты настолько устал, — раздался знакомый голос. Джастин заворочался в постели и открыл глаза. В кресле напротив сидел Крис. — Великодушно с твоей стороны запереть меня тут, но теперь я разбит ещё сильнее, чем прежде, — сказал Джастин, растирая следы от подушки на щеке. Его мучили головная боль, голод и жажда. Джастин приподнялся и посмотрел в хмурое окно на меланхоличную золотистую полосу заката. Мир утратил свои красочные, вульгарные тона, над городом сгущался туман, а длинная дорога, чёрно-красная, словно лента, встречала опускающиеся сумерки. — Ты давно здесь? — Относительно, — бросил Гейт, не сдвинувшись с места, но переменившись в лице, сразу же ослепив Джастина широкой довольной улыбкой, которая, в действительности, была чрезмерно тернистой для его подлой натуры. — Ты проспал целый день, но моё предложение в силе. — Какое? — Заняться делами. Ты же не хочешь тянуть с этим? — Нет, — помотал головой он, чувствуя, что больше не может вязнуть в этом тумане сомнений и тяжёлых мыслей. — Но прежде я должен написать в Техас, чтобы успокоить родных. Они уже несколько дней ничего не слышали обо мне, — медленно добавил он, не до конца уверенный, вправе ли просить об этом, находясь здесь, у Гейта, но чувство неисполненных обязательств угнетало его даже во сне. — Тогда бери бумагу. Она в письменном столе, — сказал Крис спокойно, кивнув в его сторону, но Джастин краем глаза уловил лёгкую тень напряжения: тот наблюдал, как он достаёт бумагу из ящика стола, подвигает к себе чернила и заправляет ими ручку. — Пиши что угодно, но поживее, если мы хотим успеть. — Куда нам спешить? — спросил Джастин, не отрывая глаз от чистого листа. — Сегодня мы ужинаем в клубе, там новое шоу, — сказал Крис, и голос его звучал подозрительно весело. — Славное место, чтобы отдохнуть после тяжёлого дня. Ты не прочь расслабиться, Джей? — Ещё сильнее расслаблюсь и впаду в кому. Мне обязательно идти туда? — огрызнулся тот, слыша этот неумолчный рокот в голосе, который он так часто принимал за беззаботный лепет бриза. Холодные волны пронзили его душу, оставив в ней незаживающие язвы, а солёный поток недоверия оживил память о мучительном начале их размолвки, когда Джастин познал боль предательства. — Да, обязательно. Другого ответа он и не ожидал, а неуверенность Джастина Криса, похоже, нисколько не смутила. — Там и подпишем договор. По дороге введу тебя в курс дела. — Так просто? Я думал, мне придётся душу отдать в залог, а договор кровью подписать, — с иронией сказал Джастин, отложив ручку, так и не начав письма. — Можешь и так, я не против. Кровь мне не впервой проливать, а с душами, как правило, проблем не бывает. Так что, не зарекайся, — ухмыльнулся Гейт. — У тебя это звучит почти как услуга, — прошипел Джастин. — Обычно такое предлагают врачи или палачи. Только кровь отравлена, а душа сгнила. Тебе сойдёт, в самый раз. В комнате на мгновение ожили враждебные стихии, серые глаза расширились, кулаки сжались, дыхание стало резким и тяжёлым. Слова, произносимые тонкими губами и острым, словно у гадюки, языком, окропили злостью и старым приевшимся страхом мысли Джастина. Он принял нарочито невозмутимый вид, стремясь выдать внутреннее напряжение за холодную и безупречную отстраненность. — Ты всегда был склонен к драматизму, или это Вайдеронг на тебя так повлиял? — резкий выпад Криса, который подскочил на ноги, словно на невидимых пружинах, заставил Джастина отшатнуться от стола. Печать ужасных воспоминаний обнажила исчерканную, истлевшую страницу той части жизни, в которой он когда-то затерялся и с трудом выбрался — криком и болью, не поддающимися объяснению. Напоминание о тех днях стало ударом невыносимой тяжести. Джастин неосознанно схватился за сердце, чувствуя его неровный ритм, и на мгновение испугался, что, если закроет глаза, уже не откроет их вновь. Он перевёл дыхание. Обида была так сильна, что он счёл это оскорбительное напоминание неоспоримым доказательством той жестокости, что жила в Кристофере с малолетства и с возрастом лишь усиливалась, прежде совершенно незаметная, скрытая умело за семью замками. — Признаюсь, я там многому научился, — сумел выдавить Джастин. — Например тому, как быстро друг становится врагом. И как предатель иногда вдруг начинает тянуть твою жизнь на лишний день. Он слепо смотрел на Гейта, покинув пределы разума и вернувшись на короткий миг в тот маленький ад, созерцая собственное тело на холодном полу и слёзы, стекающие с лица этого отощавшего червя. Будучи жертвой собственной страсти и мучительной воли к жизни, он стоял в окружении несметных теней, которые теснили его в самом сердце мрака. Из глубины этой тьмы явился светлый образ и рука, принёсшая спасение от смерти точно так же, как она даровала и оправдание его жизни. Тот, благодаря кому Джастин нашёл в себе силы переродиться и отринуть прежнюю слабость, питаясь одной ненавистью, ради кого одолел страх и отчаяние, приняв нового себя — взлетевшего, как феникс из пепла спаленной войной плоти. Свободный, едва выпорхнувший из клетки и снова оказавшийся за прутьями. Вновь порабощённый, но не сломленный. Александр сперва сковал его волю, затем разбил её и собрал заново, создав новое существо — сильное, закалённое в крови и ярости, испытанное любовью и свободой. Джастин твёрдо знал, что Гейту никогда не удастся его сломить, ведь то был самый важный урок в его жизни, и он намеревался найти своего учителя в кратчайшие сроки — будет Крис удерживать его взаперти или нет. — Рад сообщить, что твой любимый Вайдеронг уничтожен, — спокойно сообщил Крис. — Там случился пожар в шестьдесят четвёртом. Его оставили, разобрали всё, что было не прикручено. Пора тебе распрощаться с призраком этого места — там лишь выжженный пустырь. Слова били его по голове, как раскалённым молотом по наковальне; тяжёлый взгляд, лёгкое подобие улыбки — и духовная пустота, проступающая сквозь повисшую тишину. Джастин знал, что в этих деталях заключалась поразительная достоверность. — …форт Эллингтона тоже больше не существует как укрепление, — добавил он. — Его вывели из эксплуатации и разобрали в конце войны. — А где капитан? — в отрешённом изумлении заговорил Джастин. — Александр Росс Эллингтон сбежал. Твой многоликий любовник оказался предателем и мятежником, и вряд ли он ещё жив, — оживлённо ответил Гейт. Джастин испустил тяжёлый вздох, точно смертник перед казнью, которому дали случайную отсрочку, а тот, не веря своему счастью, ощупывает оставшуюся на плечах голову. Даже следующая фраза не смогла сбить тёплую волну, затопившую его внезапной радостью. — Хотя за достоверность не ручаюсь, — продолжил он. — Я давно о нём ничего не слышал, но его всё ещё ищут по всей Америке. Надеюсь, найдут живым. Мне было бы спокойнее, если бы дело довели до военного суда и закрыли по всей форме, расстрелом. — Ублюдочная надежда. Ты не дождёшься этого дня, — Джастин шагнул ближе, уже не в силах сдержать гнев. Из груди вырвался низкий, почти звериный рык, подобный которому мог зародиться лишь в тех отравленных и неведомых глубинах души, где вечно шумели и требовали выхода самые тёмные неумолчные воды. — Никто из вас, мерзких предателей, не достоин даже волоса с его головы, так и знай. И я не устану повторять это снова и снова. Никогда не будет по-твоему. — Мне плевать на фантом капитана-янки, — отрезал Крис. — Если он жив, то ненадолго, а мертвец не всегда достоин похвалы. Эллингтон не сможет скрываться вечно, он всего лишь человек и ничего больше. Он глумливо улыбнулся Джастину и положил руку ему на плечо, но, вопреки собственным ожиданиям, Джастин не сбросил её и даже не почувствовал в этом угрозы, едва различая ритмичный гул крови в голове, занятый лишь мыслью о том, что случилось с Алексом на самом деле. — Ты называешь меня предателем, но кто же тогда он? — ухмыльнулся Крис, уловив замешательство на хмуром лице. — Иногда я забываю, с кем имею дело. С другом, вонзившим нож в спину, или с выродком-перебежчиком, забывшим своё место, — промолвил он, с трудом сдерживая гнев. — Молись, Кристофер, чтобы однажды мне под руку не попался нож, поскольку я совсем не уверен, что сумею остановиться. Я хочу уйти немедленно. Джастин развернулся, на миг замешкавшись, поняв, что дверь всё ещё закрыта. — Никуда ты не пойдёшь. Будешь какое-то время жить под моей крышей, Джастин, — Крис развернул его к себе, и тот не сопротивлялся. Его тело, как туго заведённый часовой механизм, способный в одно мгновение уловить малейший сбой в привычном ходе событий, среагировало мгновенно, и Калверли прирос к полу, окаменев от неожиданных острых слов. — Так что, имей в виду, если прикажу уморить тебя голодом — так и будет, — сказал он холодно. — Или решу продать Меган в работный дом и отправить Альму в сиротский приют, то именно так всё и случится. И если моя рука дрогнет над стаканом твоей матери — её участь будет окончательно решена, поскольку ни один лекарь не спасёт её от медленного угасания. — Голод мне уже не страшен, — воскликнул Джастин, не веря услышанному. — Но их ты не тронешь, они вне твоей досягаемости. Он рванулся вперёд, с единственным желанием разорвать эту наглую жестокую химеру, но тело не послушалось, и движение сорвалось на полпути. Рука ослабла, не дотянувшись до лица Гейта, и тяжело опустилась ему на плечо, сжав пальцы уже на шее. Так бывает, когда тело словно выгорает изнутри, и тогда исчезает чувствительность, гаснут мысли, остаются только голые импульсы. Крис схватил кисть Джастина, и тот даже не сомневался, что при желании он легко сломал бы ему руку, но тот лишь слушал сдавленный венозный стук под огрубевшей кожей. К действительности Джастин вернулся только, когда услышал хриплый смех и полупрезрительное: — Пока что. Ты сейчас же напишешь своей семье, чтобы они приехали в Вашингтон, а я позабочусь, чтобы им оплатили билеты на поезд, встретили и сопроводили сюда, пока мы будем заняты работой. — Нет, я ничего не буду писать, — горячо возразил Джастин. Старый страх ревел внутри, и он понимал, что змеиные глаза наблюдают; ему даже казалось, что холод этого взгляда проникает сквозь кожу, как лезвие ножа сквозь тонкую бумагу. — Ты думаешь, что сможешь меня шантажировать, когда они будут здесь? Только через мой труп. Ты их не получишь, Кристофер. — Они мне и не нужны. Я получу тебя, — с ухмылкой сказал Крис. Его слова ударили так, что у Джастина на миг сбилось дыхание. — Если ты сегодня не отправишь письмо, они получат извещение о твоей смерти. Лично от меня. Тебе как больше нравится — грипп, тиф? Или остановка сердца? У тебя ведь с ним не всё в порядке, Джей. Будет звучать вполне правдоподобно. — Ты ненормальный, — выдохнул он, окончательно забившись в глубину своей излюбленной пещеры и повернувшись спиной к свету, пока его голос дрожал от захлестнувшего отчаяния. — Ты же видел, что мама убита горем после смерти Джеффа и отца. Если ты ей напишешь… не смей этого делать, иначе она не переживёт. Что будет с Меган и Женевьев? Ты понимаешь, что это чистый бред? Это недостойно офицера и здравомыслящего человека. — Ах, теперь ты признаёшь, что я всё же офицер? — издевательски протянул Крис. — Ещё вчера, помнится, ты сомневался во мне. В моём командовании. — Признать тебя офицером — не то же самое, что уважать тебя, — тихо произнёс Джастин. — Я могу назвать тебя как угодно. От этого ты не изменишься. — Знаешь, а ты был куда смелее… пока не понял, чем это может для тебя обернуться, — скривился Крис, явно раздосадованный его уклончивостью. Джастин не ответил сразу. Вместо этого он шагнул ближе — слишком близко для разговора, почти нарушая допустимую дистанцию между ними. На мгновение его взгляд задержался на лице Криса. Он шёл на это, стремясь выжечь внутри себя остатки липкого страха и доказать самому себе, что Гейт больше не имеет над ним власти. Доказать это и ему. — Не сомневайся в моей смелости, — прошептал Джастин, приблизившись, пока между ними не осталось ничего, кроме тяжёлого, пропитанного напряжением воздуха. Его рука, тонкая и обманчиво нежная, поднялась к лицу Криса, и кончики изуродованных пальцев едва коснулись челюсти, очерчивая ее линию с такой тщательностью, словно он изучал драгоценный изваянный камень. Прикосновение было почти невесомым, дразнящим, и в этом жесте угадывалось обещание покорности, которое Джастин виртуозно подделывал каждым движением. — Что ты делаешь? — нахмурился Крис, но не отстранился. Наоборот, невольно подался вперёд, ближе к его руке, жадно ловя каждое движение. Джастин склонился к его лицу, заставляя Криса вдохнуть запах своей кожи, и его ладонь скользнула ниже, уверенно ложась на чужую шею, где пульс бился часто и неровно, выдавая внутренний хаос. — А на что это похоже? — просто отозвался он. Голос предательски дрогнул, и он замолчал, раздражённо сжав челюсть. Джастин смотрел в глаза Гейта, видел, как в них затаилось нечто тёмное и грязное, пока его свободная рука бесстыдно скользила по груди Криса, расстёгивая верхнюю пуговицу и замирая у самой ложбинки. Каждое его движение, каждый короткий вздох и случайное трение бедром о бедро были тщательно выверенной провокацией, призванной выманить наружу самую низменную похоть, в то время как внутри него самого клокотала ледяная насмешка. Джастин коснулся губами края его уха, обжигая горячим дыханием и едва слышным шепотом: — Не смей угрожать мне, Крис. Это не в твоих интересах. Джастин наслаждался тем, как легко ломается чужая выдержка под его пальцами, и за этой игрой скрывалось лишь одно желание — увидеть, как этот сильный и властный человек окончательно превращается в раба своего вожделения, не подозревая, что им просто брезгуют. Ему было жизненно важно обернуть чужую похоть в инструмент собственного триумфа, чтобы в каждом жадном вздохе и потерянном взгляде Криса видеть не угрозу, а жалкую слабость поверженного противника. Он чуть усмехнулся, почти устало, и отступил ровно на полшага, намеренно, с точностью того, кто знает, как сбить равновесие. И так же спокойно убрал руки, будто ничего не произошло. — Ты… — Крис резко выдохнул, пытаясь вернуть себе прежний тон, но получалось явно хуже, чем он ожидал. Пальцы непроизвольно дёрнулись, будто он хотел либо оттолкнуть Джастина, либо вернуть его обратно, сам не понимая, что именно. Он наконец снова посмотрел прямо, но в этом взгляде уже не было прежней твёрдости, только упрямство, за которым он явно пытался спрятать растерянность. — Не думай, что я позволю тебе играть со мной, как раньше, — процедил он, голосом острым, как острие клинка. — Всю жизнь ты только и делал, что забавлялся. Я больше не буду частью твоих игр. Крис на мгновение замолчал и попытался вернуть на лицо привычную маску невозмутимости, однако она упорно не желала ложиться на место, выдавая его смятение. — Ты говоришь так, будто знаешь, на что я способен, — спокойно произнёс Джастин, пожав плечами. — И вообще, ты сам вцепился в меня, а теперь злишься, что не контролируешь ход. — Я тебя знаю лучше, чем ты сам. Так было всегда. Но ты отчаянно пытаешься сделать из меня врага, — резко бросил Крис, поправляя рубашку. — Не обольщайся, Джастин. Я могу быть им и без твоих усилий. Иначе с тобой просто нельзя. Он чуть наклонил голову, взгляд стал жёстче, внимательнее. — Твоя семья может жить здесь, рядом с тобой, в безопасности и вне досягаемости правительства. Как гарантия твоего слова. Чтобы ты никуда не сбежал. Было в нём что-то, странным образом противоречащее смыслу произносимых слов, но Джастин потерял эту зацепку, как и самообладание, и, почувствовав усталость, перестал сопротивляться. Ему хотелось, чтобы железная выдержка Криса вновь плавилась и стекала вниз бесполезным свинцом под каждым прикосновением. Хотелось заставить его задыхаться в этой ловушке, принимая расчётливую похоть за капитуляцию. Его целью было вынудить Гейта хоть на миг утратить контроль, чтобы его спесь и власть рассыпались в прах. Джастин прекрасно понимал, как обернуть его угрозы в собственное оружие, однако при взгляде на Криса он не ощущал в себе и тени той симпатии, что могла бы послужить топливом для его сумасбродной игры. Ему не хватало этого фальшивого тепла, чтобы заставить Криса окончательно ослепнуть от лихорадочного трепета и довершить его превращение из расчётливого охотника в покорную жертву. — Куда мне бежать? — трезво и спокойно спросил Джастин. — Хватит прикидываться. Твои мысли написаны на лице. Взгляни в зеркало. Гейт развернул Джастина к трюмо, крепко сжал плечи и наклонился ближе, вглядываясь в бледное отражение в сумерках. Затем слегка толкнул его, заставляя поднять голову, которую тот упрямо опустил. — Думаешь, я не понимаю, что как только получишь деньги, исчезнешь, как роса на солнце? Считаешь, я не вижу, зачем эти ужимки? Тебе меня не провести. Джастин хотел оттолкнуть его от себя, но держащие руки оказались слишком сильными для его исхудавшего тела, и он обмяк, оставив любые попытки вырваться из этих тёплых кандалов. В зеркале блеснули тёмные всполохи глаз скрытого в тенях лица, и это была глубокая пучина, похоронившая Джастина на своём мрачном, ужасном дне. — Ты глуп, если полагаешь, что я стану твоим рабом, — ответил Джастин и, вздрогнув, умолк. Он почувствовал, как рука спускается по его спине, вдоль позвоночника, очерчивая пальцами выпуклые контуры, пока ладонь не упокоилась ниже поясницы. Вторая рука медленно скользнула вдоль скулы, пальцы невесомо прошлись по неровности шрама, не по возрасту старящего его лицо. Было ли это почётное увечье мужчины, прошедшего через самое кошмарное место на земле, или обычное позорное клеймо унижения; достоин ли он здесь почтения или презрения за эти ранние морщины и следы на теле — Джастин не знал. Но то, с какой лёгкой, почти непривычной нежностью Крис провёл пальцами по этой полосе, было одновременно завораживающим и отвратительным, и он ловил в этом касании странное, почти постыдное удовольствие, не находя ему оправдания. Гейт, будто движимый не до конца вытравленной из него лаской, медленно провёл пальцами по шраму, как по редкому амулету, сохранившему свою ценность сквозь годы. Движение было бережным и неторопливым. Пальцы на мгновение замерли у его губ, перехватывая тяжёлый выдох. Джастину не нужно смотреть в зеркало, он и так знает, что Крис пылает, стоя за его спиной. Чувствует его возбуждение в штанах и свою дрожь по спине, неровное колебание воздуха у своей шеи, утопая в оцепенении. — Ведь я купил тебя, — при звуках его голоса всё вокруг трепещет и замирает. — И неважно какой ценой, — монетой или страхом, но попробуй сказать, что это не так? Джастин не знал, что здесь можно возразить. Это было похоже на попытку представить нечто, не имея самих органов чувств, так же нелепо, как утверждать, будто слепой от рождения способен постичь цвета и краски. Он жил в серой зависимости от денег, и, казалось, в ней же ему предстояло и умереть. Крис отступил, выпустив его из своих объятий, и Джастин почему-то пошатнулся, вцепившись в трюмо. — Видишь, я тоже знаю, как в это играть, — отрывисто сказал Крис и быстро вышел из комнаты.