Две войны

Move him into the sun — Gently its touch awoke him once, At home, whispering of fields half-sown. Always it woke him, even in France, Until this morning and this snow. If anything might rouse him now The kind old sun will know. Think how it wakes the seeds — Woke once the clays of a cold star. Are limbs, so dear-achieved, are sides Full-nerved — still warm — too hard to stir? Was it for this the clay grew tall? O what made fatuous sunbeams toil To break earth’s sleep at all? Wilfred Owen «Futility» Февраль 1863 — Джастин, я думал, что с тобой что-то случилось, — сбивчиво бормотал Майкл, всё ещё не веря свалившемуся на него счастью. — Боялся, что он тебя убил. Непослушные руки заталкивали в рот большие куски белого хлеба, из губ сыпался бессвязный лепет, пока Калверли не остановил его коротким жестом, велев замолчать и есть спокойно. — Так это правда? — он мотнул головой и попытался неловко приподняться. Джастин положил руку ему на плечо и мягко, но настойчиво вернул на соломенный матрац. — Поговаривают, будто война уже подходит к перелому? — Не думай об этом, — ответил Джастин, мельком взглянув на его перебинтованную, кровоточащую руку. — Союз готовит новые операции на востоке и юге. Но конца этому пока не видно. Пальцы чуть сильнее сжали плечо. — Я тебя вытащу, приятель. Держись. — Ты что-то выведал у Эллингтона, Джей? От прозвища он невольно вздрогнул. Перед глазами на мгновение проступил Кристофер — слишком живой в памяти, хотя, вероятно, погибший где-то под холмом Гвен. Так его звал и Норман, переняв привычку у Криса. Он не подал вида и скривил губы в натянутой улыбке. — Да, — Джастин убрал опустевший свёрток обратно в карман. — Наступление возобновится с приходом тепла. Майклу хотелось верить, что у Джастина есть план, что он уже готовит побег, выведав важную информацию ценой гордости и чести. Ему был нужен герой, тот, чья храбрость затмит страх, встряхнёт опустошённое сознание, вернёт волю к жизни. Он видел в нём предводителя, будто на его плечах всё ещё сверкали эполеты, будто лейтенант ещё мог поднять саблю, зажать в другой руке карабин и повести его за собой — домой, через разорённые кровью горы и леса. Джастин не хотел разрушать эти ожидания. Но как признаться, что сам он давно остался там, на поле боя, пал к ногам врага, сложив оружие? В начале войны он впервые обрёл себя в смертельном пылу боя. Потом они с Кристофером напились до чертей, почти не понимая, что произошло и почему у одного перевязано плечо, а у другого — голова. Во второй раз он ощутил настоящее упоение битвой; на третий — принял звание лейтенанта и проклял войну, наглотавшись праха погибших ожиданий и амбиций. На десятый раз он столкнулся с сопротивлением, которое не смог сломить, — и потерял волю, встретив зелёный взгляд Эллингтона, полный жгучего интереса и холодного презрения. Вереница чёрных событий, последовавших за последней схваткой, заставила его отказаться от всякого насилия и сопротивления, броситься в безрассудство, впуская в себя новые чувства. Как он мог объяснить Майклу, что променял южное солнце, красную зарю и стройные ряды зелёных деревьев на ледяной ветер, сумеречное небо с серебряной россыпью бездушного металла и глухие, вымершие леса Вашингтона? Он не смог бы признаться, что сердце сжимается в раскалённых тисках, а каждый сбившийся удар оставляет после себя тупую, тянущую боль. Он больше не хотел терпеть. Джастин был сыт боями по горло; теперь ему нужно было просто остаться наедине с тем, что внутри, отодвинуть войну куда-то за край сознания и ухватиться за единственное, что ещё имело вес. Этим стал Алекс. Тем утром он легко поцеловал его и, с той же тихой, почти вызывающей уверенностью, заявил, что остаётся в замке, потому что хочет быть рядом с ним и как можно меньше видеть отца. Джастин вышел всего на полчаса, проведать Майкла, но уже в коридоре, почти не задумываясь, попросил у Эдгара запасную полевую аптечку. Словно знал заранее, что она понадобится. Он уже больше часа приводил Розенбаума в чувство. Промывал уродливые, поджившие рубцы на когда-то юношеском лице, с содроганием проводя влажной тряпицей по небрежно заштопанной щеке, разорванной собаками, и по распоротой кнутом нижней челюсти, где почти не осталось зубов с правой стороны. Отпаивал его настойками Тиммонза, зашивал самые глубокие раны и отрешённо прикидывал, что устроит ему Эллингтон за опоздание к обеду. — И как ты хочешь выбраться из Вайдеронга? — спросил Майкл, когда Джастин стянул нить и аккуратно свёл края раны. Майкл привалился к стене казармы, кутаясь в плед и жадно удерживая его скудное тепло. Руки от плеч до кончиков пальцев были покрыты порезами, струпьями и синяками. Джастин вытащил из сумки Эдгара несколько мазей, которыми тот когда-то залечивал его самого, когда он метался в лихорадке после пыток и каторжной работы. Он не разбирался, что есть что, но по запаху безошибочно нашёл нужную. — Пока не знаю… Но думаю. Не беспокойся. Скоро всё закончится, — сказал Джастин, прислушиваясь к его дыханию и осторожно прощупывая рёбра, руки и ноги, выискивая, где боль отзывается сильнее. — Долбаные твари… — зло прошипел Майкл, когда осмотр закончился. — Ночью напали. Вытащили меня наружу, начали глумиться, бить, мол, я с дружком виноват в смерти их сержанта. Для них он был как отец. Этот старый пират разве что корову мог на свой хер натянуть. Я им так и сказал: что они тупоголовые выблюдки, а их мамаши такие же парнокопытные. Тогда и кинули меня собакам. Выждали момент — решили, что в такой толпе никто не заметит. — Ты никогда не следил за своим языком, — устало сказал Джастин. — Не думал, что кто-нибудь станет по нему скорбеть. Он догадывался, что янки отыгрываются на Майкле после смерти контрабандиста. Вопреки разговорам о всеобщей ненависти к Морейну, находились и те, кто был к нему по-настоящему привязан — и теперь не упускал случая расплатиться, даже несмотря на страх перед Эллингтоном. Вряд ли кому-то из этих людей пришло бы в голову, что коменданту есть дело до какого-то мятежника. — Я попробую что-нибудь придумать… может, Эллингтон согласится перевести тебя в гарнизон, — сказал Джастин, сам не веря в это. Он смотрел, как тёмная, будто пропитанная маслом кожа Майкла проступает болезненной бледностью: тот терял кровь, и Джастин не знал, чем помочь. — Там нужны слуги. — Мы теперь служим им? До чего мы докатились? — буркнул тот. В голосе звучало не столько осуждение, сколько усталое недоумение. — Почему мы не можем сбежать прямо сейчас? Чего ждём? Скажи… что ты задумал? — Набирайся сил, — отмахнулся Джастин, чувствуя во рту горечь. Он прикрылся привычной апатией, сам себе не веря. — Ты слишком слаб. Лес тебя добьёт. Я приду завтра, если смогу. — До завтра у меня сгниёт рука, — Майкл дёрнулся, и неподвижное, почти масочное лицо на мгновение ожило. В нём проступил старый, изношенный страх — остаться брошенным. — Тебе не нужен полудохлый однорукий каторжник. — У тебя обе руки на месте, кретин, а мозгов — ни черта. Ты поправишься. Джастин вздохнул и судорожно начал искать внутри хоть какую-то зацепку, чтобы самому в это поверить. Но, глядя на него и трезво оценивая состояние, он не решался признаться даже себе, что заражение уже пошло, и к концу недели Майкл сгниёт заживо. «Нужен Эдгар. Он справится. Я не потеряю ещё одного. Ты выживешь, Майкл. Мы выберемся отсюда и вернёмся домой. Скрутим сигары, откроем ликёр… и будем смеяться над этим дерьмом». Оставить его в таком состоянии он не мог. Ещё немного, и тот окончательно развалится. Джастин вынул из переднего кармана аптечки один из ордеров Эдгара. Плотная бумага с заломом на сгибе. Он покрутил её в руках, задержав взгляд на тёмно-зелёном оттиске печати. Этот пропуск открывал двери. Формальность, без которой в штаб не пускали никого. С ним провели бы даже невольника без лишних вопросов. Всё шло под ответственность Эдгара. И этого хватало. — Подойди к главному двору и передай через забор любому дневальному, — сказал он, протягивая Майклу пропуск. — С этим тебя выпустят за территорию лагеря. Тебя проводят в штаб, и там я тебя встречу. По дороге обратно Джастин размышлял, что в последнее время появилась тень улучшения в отношениях Алекса к окружающим, — отступившая болезнь сделала его более мягким и чувственным. Его насмешки не так язвительны, и Эдгар стал заходить всё чаще. Эллингтон теперь принимал гостей спокойно, долго говорил без привычной ярости, не взрываясь и не теряя контроля. Джастин уже собирался подняться к капитанским комнатам, когда в коридоре услышал громкий, раздражённый голос Алана Эллингтона, спорящего с кем-то. Они двигались прямо к нему. Он резко свернул в первый попавшийся коридор, только усложнив себе путь, и почти на ощупь пошёл по тёмным, заваленным хламом переходам, куда ещё не добрались уборщики. Он всеми силами избегал встречи с Аланом, не ведая, как вести себя с человеком, которого при любой другой возможности давно следовало бы убить. В таких стенах подходящий момент найти — вопрос времени; жить под одной крышей означало постоянно балансировать на грани, не ступая на острый край. Джастин понимал, что этот человек не просто генерал, за полтора года войны возможно отнявший жизнь его брата в Луизиане. Это ещё и отец Алекса. И мысль о том, чтобы действовать против него, жгла сильнее злости. Он подошёл к двери, стряхивая пыль с кожаного жилета, уже слыша голос Алекса. Тот кричал на Эдгара, не сдерживаясь; редкие, робкие попытки возразить тонули в сплошном потоке грубых, сбивчивых ругательств. Он уже протянулся к дверной ручке, но внезапное, почти инстинктивное понимание остановило его. Этот разговор не предназначался для чужих ушей. Джастин замер. — …он просто в бешенстве. И знаешь, чем это кончится? — голос Эдгара звучал злее, чем обычно. — Я знаю. Он упечёт тебя за решётку, а Джастина отправит болтаться на верёвке. — Достали твои нравоучения, — лениво, с колкой насмешкой отозвался Эллингтон. Джастин прижался к двери плотнее, боясь упустить хоть слово. — Не пойму, с каких это пор у меня появился второй отец, — продолжил Алекс. — Такой же нудный и скотский, как и первый. — Алекс, я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось из-за… — Эдгар осёкся. Его хриплый голос выдавал и изумление, и негодование, но ему не хватило то ли смелости, то ли упрямства довести до конца фразу, слишком очевидную, чтобы её можно было не услышать. Эллингтон сделал это за него, медленно, почти с наслаждением: — Из-за Джастина. Ему показалось, что по ушам полоснули ножом, так как удовольствие слушать о себе правду было весьма сомнительным; великой и недостижимой была нарастающая в нём тоска. Джастин слушал и смотрел прямо перед собой полным трагического осознания взглядом, прожигая глазами дверь так, что ей впору было уже загореться. — Он опасен, — снова вступил в спор Эдгар. — Он подставит тебя. Может, не специально. Может, после вашей очередной ссоры, вполне осознанно. Но рано или поздно это случится. — Ты не доверяешь ему или мне? — отозвался Алекс. — Я в нём уверен больше, чем в ком-либо. И мне плевать, что думаете ты и генерал Эллингтон. Джастин слушал его благородный, сухой, твёрдый, как пемза голос, и чувствовал, как страх облекается в плотный, почти непробиваемый панцирь. Он вдруг ясно осознал себя: обычный мальчишка, слишком рано выброшенный на сцену величественного безумия и сияющего лицемерия. И всё же у него есть опора. Её не нужно вымаливать у богов, у судьбы, у земли. Не нужно искать в чём-то большем и требовать от мира объяснений. Она была здесь — в Алексе, в его пылком нраве, несгибаемом характере, в сабле и револьвере, в уверенности. Что-то, что можно назвать убежищем, даже среди руин. Страсть Джастина к этому человеку доходила до исступления и ложилась на всю его жизнь мрачным, меланхолическим отпечатком, вместе с тем придавая странную уверенность, что Алекс безрассудно, яро, как в гуще сражения, будет бороться не только за себя самого, но и за него. Повсюду — от горных вершин Эвереста до неизведанных глубин Марианской впадины — жизнь боится смерти. И Джастин боялся её тоже. Но не столько потерять собственную жизнь, сколько утащить за собой Алекса, который непременно встанет на его защиту, рискуя собой. Тот уже ступил на этот путь и, по всему видно, отступать был не намерен. Джастин едва сдержал тяжёлый вздох. Даже птицы не могут подниматься слишком высоко в небо, и он боялся, как бы они с Алексом не упали наземь замертво, задохнувшись в облачном мороке. — А когда за тобой придут, — Эдгар сделал паузу, — ты станешь уверять их, что Джастин не офицер, а «серый» рядовой, оставленный при тебе по личной прихоти? Знаешь, что делают с мужеложцами и изменниками Союза? До суда ты не доживёшь. — Если я пожелаю исчезнуть, Союз меня не отыщет. Ни наяву, ни во сне. Это никому не под силу, — уверенности Эллингтону было не занимать, однако в его словах проскользнуло нечто замкнутое и отталкивающее, мелкое, но цепкое, и это заставило обоих умолкнуть. Джастин подумал, что что-то недослышал, и тут вновь раздался скорбный голос Тиммонза: — Алекс, я не желаю видеть, как тебя лишают жизни. Джастин достойный малый, и я охотно помог бы ему при иных обстоятельствах. Но идёт война, и её ход не подвластен ни тебе, ни мне. Я не намерен рисковать собой ради затеи, которая с самого начала обречена, — он говорил ровно, без нажима, будто зачитывал уже вынесенный приговор. — Я покидаю Вашингтон. Подпиши мне разрешение на перевод. — Встречное условие, — произнёс Эллингтон. Послышался скрип половиц — кто-то сделал шаг к двери. — Выпиши мне рецепт на год вперёд, — холодно продолжил Эллингтон. — Раз уж ты решил сбежать. Капитан приблизился к стене, за которой стоял Джастин. Он затаил дыхание, а тело будто срослось с полом. — Александр, это незаконно! — вспыхнул Тиммонз в неподдельном возмущении. — Алкалоиды опия слишком опасны и слишком дороги, чтобы отпускать их частным порядком в таком количестве. Меня лишат лицензии, если кто узнает. — А кто тебе её вернул, когда ты попался? — раздражённо зашипел тот. — Если я сейчас разорву эту бумажку на части, ты снова станешь перекупщиком с чёрного рынка, а дальше тебе прямая дорога в тюрьму. Поэтому не разыгрывай святость передо мной. — Хорошо, — с раздражением сказал Эдгар. — Я всё устрою, только… Он не договорил. Снизу, из коридора, донеслись тяжёлые шаги. Джастин вздрогнул и резко дёрнулся, рукав зацепился за дверную ручку. Он рванул его обратно, царапнувшись о край стены, и отшатнулся, прижимаясь спиной, сдавленно выдохнув. Локоть больно ударился о косяк. Дверь отворилась, и на пороге застыл капитан, уперев в него напряжённый, неподвижный взгляд. — Дьявол… — простонал Джастин, призывая всё своё спокойствие. Алекс это заметил. Помолчал, затем задумчиво скользнул глазами по его руке, которую тот машинально потирал, разгоняя тянущую боль. — Не совсем, — он отошёл в сторону, пропуская его внутрь. — Ты опоздал. — Да, прости, — Джастин быстро вошёл в комнату. Он посмотрел на Тиммонза, который при его появлении склонил голову и сделал вид, что изучает листовки на столе. Джастин невозмутимо заговорил, привлекая внимание: — Эдгар, моему другу нужна твоя помощь. Я понял, что своими силами не справиться. Всё намного хуже, чем я полагал. Тиммонз дважды громко прокашлялся, прежде чем повернул худое, словно покрытое пергаментом вместо кожи лицо, заросшее густой чёрной щетиной, к Джастину. — Я разберусь с ним, как только появится время, — без колебаний ответил он, шагнув ближе и забирая полевую аптечку с таким бесстрастным видом, что тот на мгновение растерялся. — Мне пора идти. Много дел в городе. — Да что с тобой? — Джастин смотрел на него и не узнавал своего приятеля, чьё безразличие было болезненным ударом ниже пояса. — У него гангрена, Эдгар! — Тогда избавь его от страданий, — коротко бросил Тиммонз, надевая шляпу и привычным, почти показным движением затягивая вокруг шеи шарф. — Ты что, спятил?! Что ты несёшь?! — Джастин сорвался на крик, и дрожь внутри стала почти нестерпимой. Только ощутив тяжёлую ладонь на плече, он смог выдохнуть и благодарно обернулся. Близость его присутствия успокоила. Ярость не ушла, только отступила, не давая себе вырваться наружу. Тиммонз смотрел на него с откровенно ехидным выражением, и у Джастина на мгновение возникло желание подойти и сомкнуть пальцы у него на горле. И всё же молчаливая поддержка капитана оставалась для него маяком в тёмных, бурлящих пучинах гнева. — Правду, — коротко бросил Тиммонз, проходя мимо них к двери. — Твоему другу не помочь. В лучшем случае он останется без конечностей. И кому тогда он будет нужен? Зачем тратить на него дорогие лекарства? — И это мне говорит врач, чья лицензия преступно куплена? — вырвалось у Джастина. Крик прозвучал резко, надрывно, но он не заметил эффекта, захлёбываясь собственной яростью. Алекс убрал руку с его плеча, больше не удерживая. Джастин выглядел как утопленник, вытащенный из зловонного болота: посиневший, оглушённый, с мутными глазами. Казалось, мир рушится прямо на него, без предупреждения и пощады. Алекс молча подошёл к бару, плеснул что-то в бокал. — Убирайся, Тиммонз. Я пошлю за тобой, если понадобишься, — сухо процедил он. Тот не стал спорить, будто даже обрадованный возможностью исчезнуть, поспешно выскользнул из комнаты. — Кто научил тебя подслушивать? — улыбаясь, спросил Алекс. — Я за это глаза вырезаю. — Почему глаза? — отрешённо уточнил Джастин даже не особо удивляясь услышанному: для него жестокость этого человека была такой же знакомой, как и нежность. — Почему не уши? — Они же всё равно не нужны тому, кто восполняет всё слухом, — отшутился тот, но его весёлый тон больше не сопровождался улыбкой. Он смотрел в самую глубину Джастина, и тот чувствовал, как внутри всё сжимается, будто требуя заполнить пустоту. Им давно не нужны были слова: они понимали друг друга в молчании, лёжа плечо к плечу, сидя бок о бок за столом или у камина с книгой, передавая всю полноту мысли одним взглядом или жестом в гулкой тишине. Алекс подошёл и порывисто обнял его, целуя легко, почти осторожно, с жадностью, в которой не было спешки. Ладони скользнули по плечам, сминая рубашку. Стоило ему обнять Александра — и пустота исчезала. — Куда нам бежать? — рвано спросил Джастин, когда тот прервал поцелуй и, не торопясь, развязал шнур на рубашке. — Не думай об этом сейчас. Ты в безопасности. Алекс припал губами к шее, запустил пальцы в волнистые волосы. Самообладание, стоившее Джастину такого труда, изменило ему; насильно поддерживаемое бремя собственного достоинства соскользнуло с плеч, и он опять стал восемнадцатилетним — беспомощным, покорным, каким был ещё вчера и десятки дней до этого. Против собственной воли, уступая внезапному непреодолимому порыву, он, весь дрожа, выдавил сдавленным голосом, едва сдерживая слёзы: — Давай уедем. Вместе. Куда угодно, только подальше отсюда. — Скоро всему этому придёт конец. И тогда всё встанет на свои места, — сказал Александр с усмешкой, задумчиво оглядывая стены. Джастин проследил за его взглядом и похолодел. Он остановился на оружии — сабле и пистолете, закреплённых на стенных кронштейнах, висящих слишком открыто, осмысленно. Будто спящие гаргульи, выжидающие своего часа. В этом спокойствии не было надежды, только решение и готовность. Холод стали вызывал у Джастина почти физический ужас. Ему было тяжело от всего, что творилось в стране. Усталость от войны и оружия стала непреодолимой. Рука дрожала и теряла гибкость, и если бы ему дали револьвер, пальцы отказались бы заряжать барабан навстречу очередной смерти. Алекс был готов взять оружие и сражаться за них обоих, и Джастину было противно чувствовать собственный страх и слабость. Он не мог больше воевать. Не хотел. Вместо этого он слабодушно мечтал сбежать, постыдно и трусливо, но вместе, так, чтобы смерть не настигла ни одного из них. — Я должен тебе поверить? — тихо спросил Джастин, коснувшись его щеки тёплой ладонью. Алекс тут же прижал её к себе, губами ощутив влажность и глубоко вдохнув что-то, понятное только ему. — Обязан.

***

— Я распорядился, чтобы твоего приятеля осмотрел дежурный врач, — сказал Алекс неожиданно мягко, почти бережно. Он поднялся на пару ступеней и уселся на полуистлевший деревянный поручень; тот жалобно скрипнул и закачался, но Алекс не обратил внимания, продолжая опасно раскачиваться. — Он прочистил самые тяжёлые раны, вытащил гной, дал лекарства. Но боюсь, парень очень плох. Джастин прошёл мимо, не ответив сразу. Его взгляд был прикован к полуразрушенному куполу храма, к проломам, через которые сочился блеклый свет, к трещинам, похожим на застывшие шрамы. Где-то глубоко внутри, без слов и объяснений, поднимался страх, тёмный, липкий, почти детский. Страх смерти не абстрактной, а близкой, уже протянувшей руку. Ещё миг — и она снова распахнёт зловонную яму с мертвецами. — Если он пропадёт, здесь станет пусто, Алекс, — прошептал он, не оборачиваясь. — Я и так остался один. Этим утром явился Майкл. За ночь его состояние резко ухудшилось. С непонятной тоской, жаждой свежего воздуха и привычным желанием убежать подальше от боли и забот Джастин предложил прогулку. Любой ценой — только бы не оставаться рядом с умирающим, снова лживо убеждая себя и Майкла, что всё будет хорошо. — Мы ничего больше не можем сделать? — Его поселили на нижний этаж, в помещение для слуг. Теперь он в тепле, сытый. Это всё, чем я могу помочь. Дальше всё зависит от него самого, — спокойно ответил Алекс. Тиммонз больше не появлялся в гарнизоне, работая в полевом госпитале в нескольких милях от Вайдеронга. Джастину не хватало их бесцельных разговоров, шуток и даже споров. Не было больше нравоучений. Эдгар оставил его наедине с недугом Александра, постыдно сбежав. Алекс сказал, что тот вскоре уезжает из города, но куда оставалось неизвестным. — Я столько раз видел, как гибнут мои друзья в бою, что и не припомню уже, — скорбно признался Джастин. — Почему здесь всё иначе? Страх приходил вовремя, в момент опасности, а раскаяние — спустя дни после боя, слишком поздно, чтобы что-либо исправить, слишком поздно, чтобы вспоминать, была ли возможность помочь погибающему или нет. В любом случае, тягостный кошмар настигал его, словно преступника правосудие. Когда друг умирал не в бою, не под пулями и саблями, слепо раздающими смерть по воле случая и судьбы, — привычные оправдания переставали работать. Самоубеждение, будто неизбежному нельзя противиться, отступало, оставляя наедине с собственной совестью. Майкл был ему дорог достаточно, чтобы столкновение с этой утратой пробуждало тяжёлое чувство пустоты, которое Джастину не хотелось переживать вновь, так же как и пускать в себя новые страдания. Он не хотел, чтобы Майкл умирал. Он знал, что есть возможность помочь ему, только не знал, что для этого требуется. — В пылу битвы человек наделён безжалостным хладнокровием, — заметил Александр, наблюдая, как Джастин поднимается по старой каменной лестнице, яростно сбивая носком сапога слежавшиеся, обледенелые комья снега. — Особенно если он офицер. Не дождавшись ответа, он продолжил, разглядывая старые деревья за покосившейся оградой: — Нет ничего удивительного в том, что смерть сотен переносится легче, чем одна-единственная — когда она у тебя перед глазами. Сотни на войне гибнут сразу, быстро, почти без усилия. Один человек умирает долго. И в мучениях. Джастин что-то пробормотал так тихо, что не разобрать. Алекс не стал переспрашивать, просто смотрел, как тот направляется вверх, к обгоревшему дверному проёму. Джастин не мог найти логического объяснения своему порыву остаться возле разрушенного святилища; это был бесценный объект. Стоило позволить воображению сделать шаг вперёд, и желаемое начинало происходить само собой. Вместо обугленных камней проступал позолоченный крест, под ногами возникали холодные мраморные ступени; где-то над головой, тревожно и размеренно, отзывались колокола, а воздух наполнялся дымом ладана, голубоватым, густым, заполоняющим всё пространство церкви. Он повернулся и посмотрел на Александра. Тот поёжился, плотнее запахнул шинель. Из леса, выметенная порывом ветра, вырвалась стая тёмных птиц. Их карканье резало слух — мерзкое, хриплое, больше похожее на лай сбившейся в кучу своры, чем на птичий крик, — и растворялось в серых облаках. По земле прокатился низкий, глухой ропот. Так рождается буря, извещая о своём разрушительном приходе прежде, чем небо окончательно расколется надвое. Резкий порыв ветра, как чужой выдох, эхом прошёлся под проломанными сводами, отозвавшись тихим, пустым пением, — и наваждение рассыпалось, как дым. Джастин медленно спустился вниз и остановился рядом с Алексом. У линии горизонта солнце, сплющенное в золотой диск, высекало искры, и холодные лучи скользили по поляне, цепляя лесные кроны. Небо и земля, припорошённая тонким снегом, тонули в слепящем блеске. Казалось, весь мир захлестнуло сияние, будто океан света пролился на северные земли, равнодушный и бесконечный. Под разрушенными сводами оставался железный крест. Он стоял в полном одиночестве, тяжёлый, немой, застыв над основанием, где мрамор был выбит и раздроблен в крошку. Казалось, кто-то намеренно и зло стёр здесь саму возможность обрести опору. — Зачем ты ушёл на эту войну? — внезапно спросил Алекс и внимательно посмотрел на него. — Я ведь знаю, что ты мог уехать. Уплыть в Старый свет вместе с невестой. Почему ты здесь, а не бродишь по театрам и казино Туманного Альбиона, не прожигаешь вечера за бренди с друзьями? Помолчав, Джастин собрался с мыслями, но так и не смог найти достойное оправдание совершённой ошибке, кроме, пожалуй, собственной глупости, и решил поведать, как оно есть, не таясь. — Я выбрал этот кошмар, чтобы избавиться от прежнего, — глухо признался он. — Ты многое обо мне знаешь, но я никогда не говорил тебе, что жизнь моя была полнейшей бессмыслицей, и, чтобы избавиться от этого дерьма, я решил сбежать. Ушёл на одну войну — и очутился на другой. Эллингтон понимающе кивнул и не стал углубляться. — А ты? — спросил Джастин с лёгкой неловкостью. — Не ради героизма, как остальные, пришёл. Тебе это не нужно… Идейный, как я понял, или была какая-то другая причина? Он много раз задумывался над тем, как Александр стал таким. Почему огонь его не берёт, опасности не устрашают, слёзы не трогают, почему он отвечает зловещим смехом на стоны умирающих, почему воюет так, будто весь мир для него — то ли опасен, то ли омерзителен. — Знаешь, что хорошо в героях, Джастин? — фыркнул Алекс, и улыбка придала ему бесшабашности, озорные зелёные глаза неторопливо прошлись по лицу Джастина, который встретил его взгляд своим — удивлённым, горящим нетерпением, жаждой услышать его признание, проникнуть в его тайну. — Они все умирают молодыми, а нам, выжившим, больше женщин достаётся. И мужчин тоже, — вполголоса добавил он, с непревзойдённой галантностью подав руку и благородно склонив голову. Джастин не выдержал и смех сорвался из груди, легко разлетевшись по пустому лесу. Алекс сжал протянутую руку и притянул к себе настолько близко, что Джастин почувствовал, как вздымается его грудь в такт дыханию. И в этот момент запах кожи, смешанный с едва уловимым ароматом табака и хвои, ударил прямо в ноздри. Сердце колотилось, руки непроизвольно сжались, а дыхание стало прерывистым. Джастин закрыл глаза, вслушиваясь в низкий ровный голос. — А если серьёзно, я ничего не выбирал, — тем временем говорил Александр. — Просто мой отец всегда ошибочно полагал, что является человеком прогрессивным и крайне умным. Он обучал меня военному делу с малых лет. В семнадцать меня отправили в Вест-Пойнт. Четыре года в академии я терпел всю эту чушь: математика, инженерия, тактика, строй армейских порядков. После выпуска, как и всем, мне присвоили чин лейтенанта и распределили по родам войск — кто куда по оценкам и способностям. Он закатил глаза. На мгновение задержал взгляд в стороне, возвращаясь мыслями к длинным коридорам, вычищенным до блеска, одинаковым дням, выстроенным в одну линию. И всё же где-то между подъёмом и отбоем оставались пустые часы, в которые никто не лез в голову и не задавал вопросов. Этого было достаточно, чтобы воспоминание не вызывало желания отмахнуться окончательно. — Я вышел из академии, не имея ни малейшего представления, чего хочу, — честно сказал Алекс. — Мне едва исполнилось двадцать. Это, впрочем, никогда не мешало мне командовать и пехотой, и кавалерией. При желании могу взять под своё командование любое подразделение — именно поэтому и торчу в Вашингтоне, а не гнию где-нибудь в Миннесоте или Висконсине. Линкольну должно быть удобно дотянуться до меня, если потребуется срочно передать командование. Он говорил спокойно, почти отстранённо, и всё же в словах проскальзывало что-то острое, на лице не отражалось ни раздражения, ни того скрытого укола, что притаился на языке. — Все кадеты и выпускники были призваны два года назад, сразу с началом войны, и повышены в званиях. До этого я несколько лет оттачивал мастерство во Франции и Англии, а вернувшись — без проволочек получил гарнизон и чин капитана. И вот, я офицер штаба батальона. Отвечаю за оборону города и снабжение — и, признаю, справляюсь с этим неплохо. Но выше капитанского звания мне не подняться. Характер слишком неудобный, болезненный. Никто никогда не доверит мне власть больше, чем та, что есть сейчас. Руки медленно, почти лениво скользнули по талии Джастина, поднялись выше, блуждая по груди, ненадолго сжимая плечи — мягко, но настойчиво, подчёркивая то, о чём слова умалчивали. — Удовлетворил своё любопытство, лейтенант? — Не совсем, капитан, — в тон ему отозвался Джастин, едва ощутимо дотрагиваясь губами до холодной щеки. Некоторое время они молчали. Джастин ловил это спокойствие — редкое, хрупкое, почти нереальное — и думал о том, откуда оно могло взяться у человека с таким прошлым, с таким именем за спиной. Железный молот Потомака. Мысли цеплялись одна за другую, уходили к истокам, к дому, которого, возможно, никогда и не было. — А семья? — спросил он после паузы, будто между делом. — Она у тебя вообще была? Твой отец… сложно представить вас вместе. С дурными традициями. С воскресными обедами, которые хочется прогулять. Алекс медленно выдохнул. Смешок вышел короткий, безрадостный. — Была. Куда ж без неё, — хмыкнул он и отвёл взгляд в темноту между деревьями, где ветер шевелил листья. Затем снова повернулся к Джастину. В этот раз смотрел внимательно, без своей обычной насмешливой полузакрытости. — У меня не было матери, Джастин, — он чуть повёл плечом. — Она умерла при родах. Я — бонусный труп, который почему-то выжил. Отец долго смотрел на меня так, будто я недосчитанный грех. Не обвинял вслух. Никогда. Он просто… не обманывал. Ни меня, ни себя. Он замолчал. Пауза вышла неровной, как сбившееся дыхание. Потом добавил, будто вспомнил вскользь, почти между прочим: — Был ещё брат. Виктор. Ненамного старше. Он погиб, когда ему было двенадцать, а мне десять. Такая глупая, быстрая смерть. Прыгали с утёса в озеро. Он сломал шею о камни. После этого дом стал окончательно пустым, хотя стены остались прежними. — Ты был там? — изумлённо выдохнул Джастин. — Был, — Алекс усмехнулся. В этой усмешке не было ни жалости, ни боли — лишь усталость, прирученная временем. — Мы были вместе в тот день. Август, жара такая, что казалось, если уйти с озера, просто умрёшь на ходу. Вышло наоборот. Его губы дрогнули, почти неуловимо, но Джастин заметил и вздрогнул. Холод, исходящий от лица Алекса пробежал по позвоночнику, застыл в ногах, приковывая к земле. — Смерти я, видимо, неинтересен с самого рождения, — тихо добавил Алекс. — Как видишь, я всегда остаюсь. Потом отец женился снова. Хорошая женщина, между прочим. Она родила ему ещё двоих сыновей. Таких, каких он хотел. Живых и правильных. А я… — он пожал плечами, будто стряхивал прах воспоминаний. — Я не вписался. Тихий, злой ребёнок, погружённый в книги. Тоже неживой, но видимый. Джастин не перебивал. Даже не кивнул. Просто слушал, пока сердце сжималось от понимания. — В итоге меня аккуратно убрали с глаз, — продолжил Алекс. — Отослали к деду в Иллинойс. Сухой дом, сухие разговоры, сухие правила. Он не был жесток, просто ему было всё равно. Я рос как сорняк между плитами: жив — и ладно. И я научился быть один. Потом академия. Там, по крайней мере, одиночество имело расписание. Он коротко выдохнул. — Так что если ты ищешь в моей истории тёплые семейные сцены — их нет. Мне некуда возвращаться. Мой дом давно пригрет для других детей. Джастин наконец заговорил: — Знаешь… — он запнулся, нахмурился, пытаясь найти слова среди клубящейся внутри смеси удивления и сочувствия, — это, наверное, прозвучит паршиво, но я рад, что ты рассказал. Теперь многое встаёт на место. Не оправдывает тебя, но объясняет. Алекс поднял руку, небрежно взмахнув, как будто отгонял невидимую тяжесть от себя, и посмотрел прямо на Джастина. — Вот именно, — глаза искрились смесью раздражения и странного облегчения. — Объясняет. А жить с этим всё равно мне. Он сделал шаг ближе — медленно, обманчиво мягко. — Ты хотя бы знаешь, что тебя ждут. Даже если ты туда не вернёшься, тебя будут ждать. Это роскошь, Джастин. Не всем её выдают при рождении. — А я… — Джастин сглотнул, запнулся на секунду. — Я всегда думал, что хочу сбежать оттуда. Оказалось, что ошибался. — Да, — согласился Александр. — Зато теперь понимаешь. А я вот рано понял, что рассчитывать можно только на себя. И, как ни странно, это иногда спасает. Тебе ещё предстоит этому научиться. Он усмехнулся, на этот раз без злобы. — Семья, выходит, тоже фронт. Просто без карты. И без перемирий. Тишина снова накрыла их. Едва уловимый шелест листвы был далёким эхом мира, который существовал где-то вовне. Но здесь и сейчас каждый вдох и малейшее движение Алекса вытесняли всё остальное, делая пространство между ними тесным, густым и пугающе притягательным. Поймав недвусмысленную улыбку, Калверли просто пожал плечами и кивнул, соглашаясь с немым вопросом отправиться обратно в гарнизон, чтобы посвятить время более занимательному разговору у тёплого камина, согревая кровь не только вином и огнём.

***

Март 1863 Джастин в последний момент узнал, что первый день весны был не просто приходом долгожданного тепла, но и днём рождения Александра — о котором тот, в своей грубой, упрямой манере, не счёл нужным обмолвиться ни словом. О его тридцатилетии стало известно, когда в гостиную нагрянули офицеры гарнизона с торжественным поздравлением. В течение дня солдаты останавливались не только, чтобы отдать честь Александру, но и чтобы коротко поздравить. В этот день Алекс лишился матери, и потому празднование было для него последней мыслью. Как выяснилось, обеспокоенность Эллингтона была связана вовсе не с этим днём, а с насущными проблемами, расплачиваться за которые придётся очень скоро. Весь день Алекс что-то перекладывал, вручал дневальным посылки и отправлял их в город, явно намереваясь, чтобы те укрыли нечто крайне ценное в недосягаемости. В это же время он раздавал благодарные улыбки во все стороны, вручая приглашения офицерам на официальный приём, устроенный не только в честь его юбилея в городе, но и для празднования начала весенней кампании. Вечером собрались все, кто имел отношение к предстоящим операциям. С блеском свечей, под звуки оркестра и в полном зале гостей, этот приём обещал стать событием, о котором будут говорить ещё долго. — Тебе пить нельзя! — возмутился Джастин, лёжа на кровати с книгой в обнимку. — Тиммонз не приведёт тебя в полный рассудок, если ты потеряешь самообладание на приёме. Теперь мы сами по себе. Увлечённо рассматривая извилистую золотую россыпь орнамента на тёмно-красной обложке, вместо названия несущей один странный символ — «1001», Джастин уже тише добавил: — Алан действительно уедет обратно на западный фронт? — Уедет, как только будет готов план весенних операций, — подтвердил Эллингтон, спеша сгрести в коробку бумаги, что обычно дремали в столе. Джастин замечал мельчайшие движения: как рука его скользнула по чернильным листам, будто вытирая с них лишние следы; как взгляд остановился на приказе о наступлении; как пальцы едва заметно сжимали документ, прежде чем он оказался в коробке. Даже лампа, тускло освещавшая стол, испуганно мерцала, боясь выдать происходящее. Джастин почувствовал, как холод пробежал по спине, а на сердце опустилось тяжкое предчувствие. Игра, в которой ставки измеряются жизнями, грозила подойти к своему логическому завершению. Он понимал, что вся эта суета — не просто каприз Александра, а тень его бездействия, крик обвинения в молчаливом саботаже. — Только при условии, что я займусь позициями в ближайшее время. Если нет — у вас появится шанс укрепить границу, и тогда ваши политики заговорят о своих условиях прекращения конфликта. Англия их поддержит, у Союза появится новая головная боль, а у меня, возможно, головы вовсе не будет. Он быстро пригладил волосы, и Джастин только теперь заметил, насколько они отросли. Казалось, бунт, который таился в нём, прорывался во всём — медленно, но неотвратимо. — Я уничтожу отчёты и планы, — объяснял он, не отрываясь от своего занятия. — Это задержит расследование. Им потребуется немало времени, чтобы разобраться во всех моих разведывательных данных и объединить знания воедино, создавая заново всю тактику. Алекс рвал чертежи, мял приказы, выкидывал кипы бумаги поверх карт и раздавленных макетов, будто стремился не столько скрыть следы, сколько уничтожить саму память о них. Он сразу подбрасывал в камин часть документов, подкармливая огонь, а кое-что оставлял при себе — не из привычки, а чтобы иметь возможность вернуться к ним, если обстоятельства повернутся не так, как он рассчитывал. Карта с укреплениями, распорядки, маршруты — любая информация, пригодная для лавирования между армиями. У него был план на случай, когда бегство потребует действий, которые нельзя доверить памяти. Алекс предпочитал держать контроль в своих руках, а Джастин наблюдал, теряясь и совсем не понимая, что к чему. — Я всё ещё думаю, что это слишком опрометчиво. Зря ты решился на это, — Джастин с трудом удерживал дрожь в голосе. — Почему идёшь против своих же? Я… всегда думал, что ты человек принципа. Ты говорил, что хотел подавить мятеж во имя Вашингтона… а теперь я не понимаю тебя ни капли. Эллингтон усмехнулся, коротко и колко, как всегда, когда речь заходила о нём. — Ах, фанатики… — процедил он сдержанно, но с едкой ноткой. — Даже не замечаешь, как сам превращаешься в одного из них. Я — тому живой пример. Джастин прищурился, глядя на него, и Эллингтон продолжил: — Ты думаешь, я всегда хотел быть военным? — сарказм с каждым словом крепчал, медленно выжигая пространство между ними. — Отец отправил меня в академию, когда я уже слабо понимал, кто я, — голос стал тише, почти обескураживающе, с оттенком сожаления. — Я, к слову, хотел быть врачом. Даже тренировался на трупах животных. Собирал по округе, изучал, учился, пытался понять жизнь и смерть. Но отец… Джастин ахнул, удивление застряло в горле. Опасный жар недовольства, исходящий от Алекса при мысли о прошлом, медленно расползался по комнате, жёг и сковывал. — Он счёл это чем-то нездоровым, — Эллингтон оторвался от бумаг и скрестил руки на груди, взгляд остался холодным, тяжёлым. — Мои опыты вызывали у него отвращение. И потому он это пресёк, отправил на службу. Там просто и понятно. А все вокруг… — он усмехнулся снова, на этот раз едва заметно, с горькой иронией, — они лишь использовали мои способности, мои порывы, которые, как ты знаешь, я не всегда в состоянии контролировать. Так незаметно мечты растворились, и я превратился в чьё-то удобное орудие. Молот. Джастин замер, не смея перебивать, сжал кулаки, неотрывно глядя на него. Он был болезненно живым, а в голосе плескались злоба и обида, настолько осязаемые, что стоило протянуть руку — и больно уколят. — Я всегда полагал, что война — твоя страсть, — признался Джастин неуверенно. — Призвание. — Нет, — он качнул головой, едва сдерживая горечь. — Я просто умею это делать. А мятеж мы уже подавили. Вашей самопровозглашённой стране — не жить. Я свой долг исполнил, но выйти из этого кровавого цирка не могу. Не позволят. Алекс опустился в кресло и откинулся на спинку, глаза блестели от усталости. — Иногда те, кого мы считаем принципиальными, просто учатся прятать свои страхи за чужими амбициями, а потом привыкают жить с тем, что сделали, — Эллингтон пожал плечами. Жест вышел неловким, словно тяжесть осела между лопаток; дыхание на мгновение сбилось, а взгляд ушёл в сторону — туда, где легче не встречаться с собственными злодеяниями, которым нет оправдания. — Всё равно… — Джастин замялся. — Ты рискуешь. Не проще ли дотерпеть? Сам говоришь — скоро конец. Так притворись, только и всего. — Притвориться? — Эллингтон фыркнул. — Я так не умею. Я — не ты. Джастин дёрнулся, как от пощёчины, зло вскинувшись. — Не смей, — прошипел он, с трудом сдерживая ярость. — Не смей так говорить. — Джастин, — Алекс поднял руку, спокойно и сдержанно удерживая бурю, — иногда приходится делать то, чего никогда не хотел, чтобы обрести то, чего всегда желал. Притворство — не грех, а способ уцелеть. Я лишь хотел сказать, что тебе под силу стерпеть всё, что угодно. В отличие от меня. Во мне нет такой силы. Джастин замер, и в груди что-то ёкнуло. Он ожидал новых напоминаний о собственных падениях, о привычке к бегству, ещё одной фразы, что обрушится, как камень. Но вместо этого услышал признание, такое тихое, почти сокровенное. Разум сопротивлялся мгновению. Как возможно, что тот, кого он считал сильным и непоколебимым, видит в нём силу, которой он сам никогда не ощущал? Сначала внутри вспыхнула тёплая, смутная тревога. Не гордость и не облегчение, а смесь удивления и смятения. дверь в скрытую часть души, которой он никогда ни с кем не делился, тихо приоткрылась. Вместе с этим пришло странное чувство ответственности. Если он и правда сильнее, чем думает, значит, от него что-то зависит, и этот хрупкий баланс между смятением и внезапной гордостью заставлял сердце биться быстрее. Джастин промолчал, медленно опустил взгляд, с трудом удерживая дыхание, ощущая, как мысли спутались. Каждое слово отзеркалилось внутри него лёгким потрясением. Он видел Александра настоящим так отчётливо, как никогда прежде — не убийцей, не командиром, не Молотом Потомака, не холодным рассудком войны, а человеком, который умел бояться и признавать чужую силу. И где-то, между недоверием и смутным восхищением, Джастин ощутил почти болезненное облегчение. Возможно, даже в мире изуверов, страха и принуждения кто-то видит в нём то, чего он сам не осмеливался признать.

***

Джастина трепало при каждом ударе часов в ожидании этого вечера, предчувствуя, что тот мог закончиться не столь дружелюбно, как его обрисовали. Он уже перебрал все возможные варианты событий, которые могли бы развернуться на просторах пьяного больного сознания Александра, который наверняка пустится дрейфовать по алкогольным волнам. Захмелев, капитан становился непредсказуемым и опасным, что немало озадачивало и пугало. Ему был поставлен жёсткий ультиматум: «Или ты идёшь со мной, или не выйдешь отсюда до конца жизни». Приняв столь необычное предложение, Джастин сразу почувствовал паническую волну при мысли о встрече со всем северным командованием. К тому же ему придётся следить за Алексом, исполняя роль сержанта и помощника Патрика Мэллори — фактически быть рядом с ним весь вечер. Он готов был отмахиваться от подобной участи руками, ногами и саблей, но Эллингтон был непреклонен и заявил, что без его поддержки там всех перебьёт, так как не является заядлым фанатом офицерских вечеринок. Всё это организовал его горячо любимый отец вместе с некоторыми другими командирами. Мысленно Алекс посылал им сотни проклятий, приправленных не менее многочисленными непристойными словами, которые едва удерживались на языке. В обед Алан заглянул в комнату, заметил Джастина и недовольно потребовал несколько минут наедине. Алекс ответил привычно лицемерно: презрение сменилось тщательно разыгранным спектаклем, полным учтивости, которой у него никогда не было. Вернувшись из апартаментов Алана, он, дрожа от гнева, метнулся к столу и принялся беспощадно ликвидировать все оставшиеся бумаги. Он командовал войском почти два года и теперь с трудом привыкал к мысли о начальнике над собой. Подчиняться каждому приказу генерала он не хотел, поэтому пустил по гарнизону слух, что уезжает в город готовиться к праздничному вечеру. На деле же разрушал годы работы. Джастин почувствовал, что радость вчерашнего дня — проведённого в упоительном спокойствии и нежности — и уверенность в успехе нынешнего дня сменилась настоящим беспокойством. Он понимал, что это не случилось внезапно, а накапливалось постепенно, начиная с какого-то ускользнувшего момента. С тех пор как он бессознательно старался избежать страданий, которые испытывал, находясь в лагере, пытаясь действовать в угоду своей родине, а взамен получил удар, ставший вдвое болезненнее того, которого он пытался избежать. В его мозгу Алекс давно превратился в великое и лучезарное видение, затмив холод северных неприветливых земель своим теплом, стал священной реликвией, прильнувшей к сердцу в бесконечном и бездонном свете. Каждый взгляд на него, каждая мысль о нём разжигали внутренний огонь, отталкивая тьму и жестокость, которая окружала их снаружи. Александр — это огонь, но не тот, что горит в камине, и не тот, что пожирает леса и дома. Это пламя, что приносит любовную смерть и вместе с нею покой. Нескончаемый, ужасный, постоянный жар восстанавливает плоть, чтобы снова пожрать её, возрождает кости и сжигает их вновь, играя с человеком, который поднялся на ноги. Джастин подошёл к живому воплощению пламени, дотрагиваясь до его огненной руки. — Алекс, у тебя лихорадка. Как ты собираешься отправиться в город в таком состоянии? — он пытался заглянуть ему в лицо, но тот вдруг, словно против воли, вздрогнул и обернулся, мрачно заявив: — Я закончу с документами, успокоюсь, и всё будет в порядке. Это просто усталость. Алекс двигался медленно, ощущая каждое движение, каждый жест. И всё сводилось к одному — к человеку, который держал его за руку, прижимался всем телом, тяжело дыша в шею. — Я был полным идиотом, когда потребовал от тебя невозможного. Ты не Бог и не сможешь спасти всех, не сможешь изменить то, чему необходимо свершиться. Я признаю свою ошибку и прошу тебя опомниться. Ты же офицер! Джастин прижался к его губам, провёл руками по телу, которое было его жизнью, плотью и кровью. Он не находил слов и красок, чтобы передать всю ту фантасмагорическую бурю раскаяния, что незримо раздирала его изнутри, грызла в предвкушении горя. Глубоко потрясённый, он крепко обвил его в объятиях. — Офицер — это не призвание, а издевательство, — резко ответил Александр, сжав запястья Джастина, чьи руки шарили по его телу, обнимали, будто запоминая каждую линию, каждую кость, известные до мельчайших деталей. Александр отвёл его руки в стороны, одновременно вынудив сделать несколько шагов назад. — Мне нравилось приобретаемое чувство тяжёлого груза ответственности, осознания того, что мои слова, появляющиеся на бумаге, могут остановить людей от необдуманных шагов или отправить их на смерть с патриотической песней на губах. Сейчас всё иначе. Мне это больше не интересно, и я не хочу воевать. Лицо Алекса становилось всё более ожесточённым, по мере того как в душе крепла воля к противодействию — спокойному, непреклонному, несгибаемому. Он сознательно отталкивал Джастина, будто бы затянувшееся прощание казалось ему столь же болезненным, как зияющая рана в груди. Самое жестокое, самое подлое и самое горькое из всего, что могло прийти в голову Алексу — безжалостная насмешка, плюющее в лицо скорби безразличие. — Ты хочешь умереть, чёрт возьми? — Джастин глядел в бескровное лицо, ради которого пошёл бы на что угодно — на осмеяние и на позор, ради которого вынес бы самое тяжкое бремя несчастий и все болезни пережил бы за двоих. Его главная задача состояла в том, чтобы отвести смерть от человека, которому собственная судьба была безразлична. — Я хочу, чтобы у тебя было место, куда ты смог бы вернуться, когда это всё закончится, — пристально всматриваясь ему в глаза, сказал Александр, голосом, напоминающим протяжные стенания ветра. Лицо на миг морщилось горькой улыбкой, затем снова разглаживалось, и мысли медленно скользили по нему, принося обрывки картин возможного будущего. — Поедешь домой, — уверенно заявил он. — Заберёшь свою семью и уплывёшь в Англию. Как и должно было быть. Мечта, жившая целых два года. Джастин понимал, какую глупость совершил, покинув родных в Техасе. Но наравне с разумом существовали ещё и загадочные эмоции и необъяснимые душевные порывы, от которых начинали звучать самые тайные струны сердца, отчаянные аккорды боли и сомнений играли мелодию, пронизывающую всё тело Джастина, как ударом молнии. Он смотрел, как Алекс безумно шагал по комнате, не находя объекта для злобы, и в то же время ясно видел своё будущее — не такое, каким оно казалось Эллингтону, а унылое, серое и пустое, умершее вместе с безумным капитаном, оставившее его сиротой наедине с воспоминаниями и отчаянием. — Ну почему ты не слушаешь меня, Алекс? — устало выдохнул Джастин. Голова была забита сумасбродными планами и ребяческими надеждами, которые одна за другой рушились, осыпаясь тяжёлыми камнями. — Мне не нужно такое будущее… Ты говоришь так, будто сегодня мы расстанемся навсегда. Что произошло между тобой и Аланом? Что он тебе сказал? Эллингтон наклонился и заговорил у самого уха. Голос дрожал; короткие светлые волосы на висках коснулись щеки Джастина, и тот вздрогнул, ощущая себя оголённым нервом. — Ничего не бойся, хорошо? Сегодня ночью станет понятно, что делать дальше. Джастин окаменел; лицо его застыло в выражении бесконечной безысходности. Он задыхался от страдания — от одного взгляда покрасневших глаз — и всё же решился заглушить страх духа страстью тела, смешивая смутное удовольствие с тягучей грустью. В этом упоении он снова поцеловал сухие, обветренные губы, провёл по ним языком и сдавленно застонал, охваченный глухой болью, от которой сжимало виски, как при морской качке. Алекс положил ладони ему на бёдра и отстранился, глубоко вдохнув. Так говорит гордость: стоит лишь надеть эту броню — и в её блеске уже отражается холодная отрешённость, гасящая живой огонь. Алекс смотрел на него с какой-то болезненной нежностью, и Джастин снова рванулся к нему, почти бессознательно, бездумно, и совершенно бесполезно, пытаясь остановить Эллингтона, когда тот отпустил его и быстрым шагом направился к двери. Манящее искушение чуть было не свело Джастина с ума, когда на миг почудилось, что Алекс уходит, и вот, стоит ему закрыть за собой дверь, и он исчезнет из его жизни. Навсегда. — Приведи себя в порядок, я заеду за тобой через час, — ровно сказал Александр, не оглядываясь. В его нарочитой невозмутимости было что-то настолько отчуждённое, что Джастину захотелось бежать прочь. — Внизу тебя ждёт парикмахер. С такой причёской в свет не выходят — в тебе сразу признают каторжника. Джастин не знал, что ответить и о чём спросить. Внутри него давно жили двое. Один — лейтенант, привыкший перебирать кости в шкафу врага, мечтающий вернуться домой и бросить все сомнения в огонь пылающего Вайдеронга. Другой — Джей, мальчишка, воспитанный в изнеженных привычках элиты, легко отдающийся чувствам, не сдерживающий слёз и замерший от испуга. Он пытался раздуть уголья давно погасших сил, зарытые под жалкой кучкой золы нерешительности. Но громкий хлопок двери вырвал его из мучительных раздумий, и он остался один на один со своими страхами, не зная, как пережить эту ночь и даже не представляя, к чему готовиться.