Две войны

Мы точно облака вокруг луны полночной. О, как они спешат, горят, дрожат всегда, Пронзают темноту! — но гаснет свет непрочный, Их поглотила ночь, и нет от них следа. Как позабытые мы арфы: лад их струнный Расстроен и дает изменчивый ответ. На ровный вздох ветров, при той же ласке лунной, Вторичных трепетов, таких, как первых, нет. Мы спим. У сна есть власть нам отравить дремоту. Встаем. Одна мечта гнетет нас целый день; Лелеем ли мы смех, лелеем ли заботу, Храним ли свет в душе или печаль и тень: Нет выхода для нас! Все к гибели стремится, Как полон день минут, так жизнь измен полна: С грядущим прошлое не может здесь сравниться, Лишь неизменна здесь Изменчивость одна. Шелли Перси Биши «Изменчивость» Обкусывая длинные ногти, Джастин спустился вниз. Там его ждали две женщины и мужчина. Его усадили в глубокое кресло и облачили в лёгкий халат, пропитанный запахом трав и чистого мыла. Над медным тазом медленно поднимался терпкий, густой пар с нотами лавра и розмарина. Щёки и подбородок укрыли мягкими, надушенными полотенцами, прижимая их ладонями, усмиряя усталость, возвращая ему черты, стёртые переживаниями и временем. Затем последовало бритьё, неспешное, выверенное. Острая сталь скользила по распаренной коже без нажима, оставляя после себя прохладу и лёгкое жжение. На лицо нанесли бальзам с терпким, почти лекарственным запахом, чтобы стянуть мелкие царапины и улучшить цвет. Волнистые каштановые волосы, отросшие ниже плеч, промыли тёплой водой, бережно отжали и долго, прядь за прядью, разбирали гребнем. Их укоротили до ворота, пригладив виски и затылок, подчиняя причёску требуемой строгости. Мужчина дал ему примерить несколько костюмов, пока они не остановились на чёрном шерстяном фраке с мягким блеском, строгого кроя, с высоким воротником, плотно прилегающим к шее, и узкими лацканами из матового шёлка. Жилет под фраком был шёлково-серебристым, с тонким узором, едва различимым на свету, и застёгивался на маленькие серебристые пуговицы. Брюки были прямые, без лампасов, цвета глубокого антрацита, с едва заметной матовой фактурой, ровно обрамляли обувь из чёрной лакированной кожи. Галстук-бабочка из чёрного шёлка был завязан с точной симметрией, а тонкие перчатки из мягкой телячьей кожи скрывали кривизну неправильно сросшихся пальцев. Уродливый шрам был тщательно скрыт под обильным слоем маскирующих кремов и густой пудры. Ему подали горячий чай. Джастин выронил чашку из дрожащих рук, осознавая собственное напряжение, но одновременно ощущая то же сухое, отчуждённое состояние, которое почти бессознательно перенимал у капитана, будто бы безразличие к жизни было заразно. «Ты разрываешь меня. Топишь, словно в ледяной воде. Но я готов. Ты разбудил во мне то, что я не замечал. Силу. Теперь я выдержу. Мы пройдём через это». Ум Калверли обладал странной наклонностью размышлять обо всём, что случалось с ним, даже о малейших происшествиях, и подыскивать для них логическое и моральное обоснование, хотя раньше за ним такого навязчивого идиотизма не наблюдалось. Это началось не так давно — с момента его пребывания в лагере, где мысли текли сами по себе, не давая покоя. Джастин монотонно превращал их в бусы для размышлений, нанизывая на одну невидимую логическую нить. Вот и сейчас, выходя на главный двор, он пытался понять, что происходит, пока цоканье копыт по мощёной дороге и стук колёс подъехавшего экипажа не вырвали его из удручённой задумчивости и мрачного созерцания горящего в канавах мусора. Прежде здесь копились тела. Когда смрад начал разноситься ветром по всему гарнизону, солдаты получили приказ убрать их. Они самостоятельно разгребли свалку мертвецов, больше не привлекая к этому издевательству заключённых. Джастин посмотрел на экипаж с опущенными шторками, на пожилого кучера на козлах и на четвёрку выхоленных гнедых, фыркающих от горького запаха дыма. Холодное беспокойство, витавшее вокруг, просачивалось в душу, и Джастин, поёжившись, поспешил сесть в карету, почти забыв, что значит быть пассажиром, а не всадником. — Великолепно, — тихо произнёс Эллингтон, снимая шляпу и кладя её на сиденье рядом с собой, как только дверца захлопнулась. — Теперь вы выглядите вполне сносно, мистер Мэллори. Как и подобает первому помощнику капитана центрального гарнизона и артиллерийскому офицеру. Никто не узнает Дикси. — Не называй меня так, — скривился Джастин, отмахнувшись. Он уселся поудобнее, отпихнув подальше маленькие дорожные подушки. Полированные панели тёмного дерева мягко поблёскивали в тусклом свете из окон. Сиденья, обитые плотной кожей, пружинили под весом, а под ногами лежал толстый ковёр. — Твоим помощником был контрабандист, верно? — вдруг хмуро спросил Джастин, подумав, что невольно занял его место в этой карете на сегодняшний вечер. Эллингтон коротко кивнул. — А если ты всё-таки ошибся и он тебя не предавал? Что, если ты убил его зря? — Так уж вышло, что мне достоверно известно, чем Морейн занимался у меня за спиной, — уверенно ответит Алекс. — Его действия грозили не срывом кампаний и не саботажем — они представляли угрозу лично для меня. — В каком это смысле? — Не бери в голову. Джастин наклонился вперёд и осторожно накрыл рукой ладонь Эллингтона, неуверенно уточнив: — Готов? — Нет, к подобному предпочитаю не готовиться заранее, — в его словах ощущались спокойствие и невозмутимая собранность, почти лишавшие сказанное смысла: зелёные глаза не выдавали то беспокойство, которое он действительно испытывал. — Кстати, я навестил Тиммонза. Хотел попрощаться достойно, без скандалов. Но его помощник сказал, что он уехал ещё вчера вечером. Оставил мои рецепты и инструкции аптекарю — и был таков. Джастин чуть помедлил. — Я всё же сомневаюсь, — сказал он, — что одни лекарства способны излечить душевную хворь. Алекс усмехнулся краем губ, словно эта мысль была ему хорошо знакома. — О, Эдгар с этим бы согласился. Он, конечно, не алиенист, — добавил он с нарочитой лёгкостью, — но в людях разбирается. Слово вовремя скажет, присмотрит… а уж лекарство — это так, в придачу. Те, что с умалишёнными возятся, — при приютах да больницах. Куда мне к ним соваться. — Ты ведь так и не рассказал, как вы стали друзьями, настолько близкими, что ты доверил ему своё лечение? — тихо спросил Джастин, слегка покачнувшись от толчка, когда экипаж тронулся. Не то чтобы ему было чрезвычайно любопытно слышать это именно сейчас, однако непринуждённая беседа даже с человеком, приговорённым к смерти, могла внезапно вселить смелость, как тонкое, невидимое оружие в бою, где нет ни защиты, ни средств сопротивления, где застоялся едкий дух унылого, бездумного смирения. Алекс охотно подхватил разговор и, не теряя времени, заговорил: — Я знаю его очень давно. Мы были совсем юными, впервые встретившись, — он бездумно провёл рукой, затянутой в белоснежную перчатку, по тёмной коже сиденья и брезгливо поморщился. — Когда Эдгар оступился, я помог ему, и он принял помощь как долг. Исполненный благородства и благодарности с тех пор он считал своим священным правом идти за мной, пока сама необходимость не заставит его остановиться или его помощь не станет для меня неприемлемой. — Ты купил ему лицензию. Так ли он хорош, если лишился её? — усмехнулся Джастин. — Он промышлял нелегальными абортами, — безрадостно протянул Алекс. — А потом разгорелся тот скандал, с дочерью конгрессмена Моррисона. Ну, ты понимаешь, о чём я. Кажется, девица не выжила. Эдгар к этому не имел прямого отношения, но разъярённый отец требовал крови, и началась охота. Он попытался бежать, но его схватили на пути к поезду. Я тогда активно занимался общественной деятельностью, быстро узнал, что случилось, и оформил ему новую лицензию. А, заплатив областному шерифу, обеспечил и свободу. Забившись в свой тёплый уголок, Джастин слушал размеренный голос, поддаваясь укачиванию колёс, и едва сомкнул глаза, мечтая провалиться в воспоминания о днях без промозглого дождя и тумана, без серого неба и тягостного настроения. Всё это уносилось в мерном движении с глухим, неумолкающим рокотом колёс. «Жаль, что твои деньги могут купить свободу, но не жизнь». — Ты разрешил ему ставить эти… эксперименты над больными? — снова спросил он, прислушиваясь к звукам извне. Так давно он не покидал застенки Вайдеронга, что мир казался чужим: скрип телег, лай собак, мычание коров на фермах, мимо которых они медленно проезжали, — всё это растекалось по мыслям Джастина как странное, почти нереальное видение. Александр не сводил взгляда с узорчатой шторки и ответил ровно, с едва заметной тенью напряжения: — Я долго и безуспешно лелеял надежду найти средство против чахотки и других болезней лёгких. Много раз вкладывался, искал толковых врачей, подбирал методы, находил больных, готовых участвовать в опытах ради достойного вознаграждения… Долгими годами это казалось мне не просто важным — необходимым. — Твоя мечта о врачевательстве, да? — понимающе кивнул Джастин, слегка улыбнувшись. — Упорства у тебя хоть отбавляй. — Можно и так сказать, только я в этом всё же мало что смыслю, — начал Александр, сдержанно и торопливо, как будто опасаясь прервать ход собственных мыслей. — Эдгар и его помощники, сведущие в химии, действительно нашли кое-что. Это средство вытащило тебя с того света. Но, к сожалению… после его применения погибших оказалось больше, чем спасённых. Ты — исключение, не правило. Алекс сделал паузу и тяжело опустил руку на колено. — Эдгар утверждает, что лекарство пагубно действует на сердце и печень. Оно скорее добивает, чем спасает. Я забрал у него все копии наработок ведь, что бы там ни было, средство создавалось на мои деньги. Я позволял ему брать всё, что нужно, сколько бы трупов или препаратов ни потребовалось… лишь бы получилось. Он коротко вздохнул, глаза его искрились холодом и усталостью. — Но результат всё равно сомнителен. Одно радует… оно сработало на тебе. — Но почему эти заботы тревожат тебя так сильно? — спросил Джастин, наклонившись, стараясь уловить невысказанное, оттенки чужой боли. — Эта болезнь забрала кого-то у тебя? Алекс замолчал. Его взгляд потянулся к окнам, за которыми мелькали поля и фермы. Наконец, тихое признание сорвалось с губ: — В академии у меня был друг. Он умер от чахотки на последнем курсе. Джастин замер. Произнесённое вспыхнуло и врезалось в него, оставив в груди щемящее ощущение от удара — болезненное и ясное, как ожог от холодного ветра. Ни страх, ни приказ, ни угроза не могли бы произвести столь сильного впечатления, как это короткое, но тягостное свидетельство человеческой потери. Слишком понятное, слишком близкое. — Друг? — сдавленно уточнил Джастин, склонив голову, едва веря услышанному. — Ты имеешь в виду… — Друг, — жёстко бросил Эллингтон, и в его голосе скользнула ледяная грань — не столько злость, сколько попытка удержать себя. Он отвернулся, смотря в даль. Похоже, хотел спрятать лицо, но на самом деле скрывать было нечего. Его боль виднелась во всём: в плечах, в сжатых пальцах, в том, как он дышал. Всем видом он показывал, что расспрашивать дальше не следует. Джастин замялся. Ревностный интерес зудел под кожей, но он решил последовать немому предупреждению. Смерть близкого — не статистика и не факт в длинной бумажной хронике, а клеймо, которое прилипает к внутренностям и гниёт там, пока окончательно не заражает этой потерей, отравляя организм на годы вперёд. Он открыл рот, хотел сказать что-то вроде: «Сочувствую», но слова выскользнули куда-то в сторону. Остались лишь хриплое дыхание, а время будто растянулось и сжалось одновременно, закручиваясь вокруг них. Джастин даже подумывал рассказать ему о Кристофере, пропавшем в последнем бою, потерявшемся в грохоте его батарей. Но мысль о Крисе больно впилась в грудь, сжав сердце. Джастин вздрогнул, невольно поднеся руку к груди. Боль нарастала, царапая рёбра, став такой сильной, что скрывать её дальше сделалось невозможным. Эллингтон внимательно проследил за его жестом, нахмурился. — Неужели он был прав? — сдавленно выдохнул, настороженно выпрямившись. Он протянул руку, намереваясь дотронуться до Джастина, но тот коротко отмахнулся и Алекс послушно отстранился. — Ты пытался спасти мою жизнь, — тихо отозвался Джастин, слушая болезненный ритм собственного сердца. — Даже зная, что это лекарство может навредить. Не беспокойся обо мне. Переживу и это. — Твоя молодость и сила тебя спасли, не я, — глухо сказал Алекс, поджав губы. — Эта дрянь тебя покалечила. И всему виной моё стремление удержать тебя. Любой ценой. — А его? — вдруг бездумно вырвалось у Джастина, и он резко оборвал себя. Но было поздно. Необдуманный вопрос сорвался раньше, чем он понял, что делает. Под пристальным немигающим взором ему пришлось собраться с духом и уточнить сказанное, потому что Эллингтон позволил ему эту наглость. — Его ты тоже пытался спасти? — Пытался, — ответил Алекс, удивительно сдержанно, — он был хрупким, но настойчивым. Не хотел умирать, а я не мог его отпустить. Как не смог отпустить и тебя. Хотя Эдгар настаивал. Джастин сглотнул. В голове клубились мысли, обрывки воспоминаний. — Как его… — он задыхался на полуслове, не в силах продолжить. Но в глазах Эллингтона мелькнуло понимание, и тень боли отразилась там, где слова не нужны. — Имя не имеет значения, — негромко, почти сквозь зубы проговорил он. — Смерть не спрашивает имён. От неё не ускользнуть. Но ты победил. Ты жив. И это главное. Они выбрали самый короткий путь к городу, но Джастину казалось, что карета тащится уже много часов, будто время решило отомстить. Он вновь видел настоящий мир, и расширившийся горизонт цвета затухающего огня, росистая в вечернем воздухе трава, только начавшая зеленеть, вызывали ещё более острое ощущение пустоты и собственного бессилия. Мир расправлял плечи, вдыхал полной грудью, входил в весну, а им двоим была уготована дорога в неизвестность. Он посмотрел на Алекса. Тот сидел неподвижно, точно вырезанный из той же темнеющей дали, лишь изредка шевелясь. Отодвинув занавеску, он смотрел наружу, провожая глазами кустарники, редкие, приземистые деревья с обломанными ветвями — всё то, что проплывало мимо. Александр тоже думал о чём-то тревожном. Это чувствовалось в его застывшей позе, в том, как пальцы сжимали ткань, удерживая не занавеску, а опасную мысль, которую нельзя выпустить. Эллингтон казался более хрупким, более чувствительным, чем прежде: его правильное лицо было напряжённым, ресницы дрожали, отбрасывая тень на бледную кожу, которую заходящее солнце слегка румянило, осыпая щёки золотистым светом. — А ты разве не должен быть в форме? — спросил Джастин, с лёгким недоумением. На нём был жилет сангинового цвета, расшитый золотым узором, поверх — тёмно-синий фрак с высоким воротом и узкими шёлковыми лацканами, а сверху лёгкое светло-коричневое пальто. Слаксы из полушерстяного вельвета тицианового оттенка завершали образ. Едва ли в этом джентльмене можно было узнать офицера регулярной армии Союза. — Должен, но я чувствую себя настоящим человеком, когда снимаю её хоть на несколько часов, — Алекс облокотился на валик и, поддерживая ладонью щёку, посмотрел на него с грустной улыбкой. — Мы почти на месте. Калверли снова выглянул в окно. Голые леса, лишённые жизни, ещё не пришедшие в себя после долгой зимы, сменились бурлящим городским потоком, извергающим толпы людей, проносящихся мимо кареты. По обе стороны улицы тянулся пёстрый поток горожан: рядом с бедняками в лохмотьях, с мешками за плечами и пустыми, дырявыми карманами, шли ремесленники в застиранных куртках, клерки с узкими кожаными портфелями, дамы в ярких шляпках и перчатках, солдаты без знаков различия, отпущенные в увольнение. Все они проходили мимо длинной вереницы застывших экипажей; спицы колёс и тёмный, лакированный бок отражали лучи солнца, тонущего за домами. Люди стекались в центр города на весенний парад, который обычно встречали в первых числах марта. Джастин знал этот обычай, но всё же удивился, увидев, как охотно ему следуют и северяне: кто из любопытства, кто по привычке, а кто просто боясь остаться в стороне от общего движения. — На Вест-Кэпитол-стрит всегда такое столпотворение, это в порядке вещей, — поспешил заверить его капитан, даже не выглядывая в окно: он плотнее задёрнул шторку, словно опасаясь, что его заметят раньше времени, или страшась гула, скрытого за стенами элегантного экипажа. — Дальше там развилка к трём центральным улицам города — «Долгий перекрёсток», как его называют. Джастин с живым интересом рассматривал оживлённую улицу, опираясь рукой на низкую дверцу кареты и понемногу отступая от тяжёлых мыслей, в которых провёл всю дорогу, полулёжа на диване салона, точно смертельно больной на больничной койке. И в самом деле, задержавшись не более чем на пару минут, они вновь тронулись дальше, и Джастин едва не вывалился из окна, с разинутым ртом впитывая каждый дюйм открывающегося перед ним вечернего Вашингтона. Перед глазами заплясали тысячи огней, казалось, солнце заблудилось в переулках и улицах гигантской столицы, угодив в ловушку из сотен стёкол и фонарей. Их отблески вспыхивали огненными красками, оживляя каждый угол города — такого великого и живого, такого насыщенного движением и светом, что у Джастина защемило в груди от внезапной, почти болезненной тоски. Его родной Остин был в две сотни раз меньше и в тысячу раз тише; и всё же, глядя на величие столицы — яркой, пышной, ослепительной, — он невольно вспоминал тот городок, который оставался для него самым красивым и притягательным. На фоне Вашингтона блеск Остина казался тихим перезвоном детских колокольчиков рядом с тяжёлым, гулким звоном колокола Эммануэля в соборе Парижской Богоматери. — Джастин, — Эллингтон положил руку ему на плечо и слегка потряс, вырывая из созерцания. — Идём, пройдёмся немного. Он не стал возражать, хотя ему и было весьма неуютно идти по длинной широкой улице, точно выставленным на обозрение. Разряженная веселящаяся толпа обтекала их, становилась всё живее. Джастин настолько отвык от шума города, от многочисленных сборищ людей, что отступал в сторону, уступая дорогу каждому встречному, как затравленный зверь, шарахающийся от вида палки, которой его лупили. Звонкие голоса и восторженный смех горожанок, разгуливающих вдоль витрин магазинов в сопровождении своих кавалеров, врывались в сознание воспоминаниями о громких приказах надзирателей, крики которых переходили в стрельбу или избиение. В начале марта погода была сносной, хотя ещё холодной; девушки выбирали яркие шерстяные куртки и укороченные пальто, украшенные пуговицами, вышивкой и меховыми воротниками. Разгорячённые, они звонко смеялись, играли с разноцветными шарфиками и шляпками, приподнимали края юбок, позволяя мелькнуть ярким подкладкам, и стучали высокими каблуками по брусчатке, громко заявляя о себе и своём веселье. Их смех и стук каблуков перекликались с музыкой уличных торговцев, создавая ритм, который двигал город. Джастин ощущал их раскованность особенно остро: на строгом, пуританском юге подобные платья позволяли себе разве что актрисы да женщины сомнительного ремесла — и потому эта беззаботная свобода резала ему глаз непривычными силуэтами, вызывая одновременно смущение и тревожное возбуждение. Шум и движение перекатывались как волны. Он опустил голову и покраснел, почувствовав настоящее смущение. Девушки смеялись, обвивая руками своих спутников, поправляя шали и шарфы, а под ними очерченные корсетами формы будто специально притягивали восторженный взгляд. Помада размазывалась по щекам мужчин, когда они наклонялись к ним, шептали что-то, дразнясь и смело выражая свою игривость. Вашингтон был одновременно диким и необузданным, развратным и порочным, но вместе с тем невероятно соблазнительным. Джастину хотелось схватить Алекса и скрыться с ним в тихом Остине, показать свой дом и другую жизнь. Простую, размеренную, почти забытую. Может быть, вдали от всей этой умопомрачительной игры цвета, форм, шума и голосов, его недуг уступит место провинциальному покою тихого, размеренного существования. — Перестань, — слегка раздражённо одёрнул его Эллингтон, притянув за рукав, когда Джастин в очередной раз прислонился к стене, склонив голову, скованный тихим ужасом от нахлынувшего потока людей. — По твоему поведению сразу видно: либо чужак, либо вор. — Далеко ещё? — спросил Джастин, с трудом распрямляя одеревеневшую спину. — Куда мы идём? — На Восточный холм равнины Молл, — ответил тот спокойнее, и, к тихому, глубокому изумлению Джастина, взял его за талию и медленно повёл вперёд, словно не ведая, как сильно изумляет своим поступком. Обычно мужчины на людях не позволяли себе такие личные жесты друг к другу. Это вызвало бы шёпот, вопросы, смущение. Но в этом сумасшедшем, шумном городе всем было плевать друг на друга, и, наверное, если бы Алексу вдруг захотелось поддержать Джастина объятиями, никто бы и не заметил. К счастью для Джастина он ничего подобного не делал, только вёл его дальше, крепко сжимая локоть, будто уверяя, что всё под контролем. И от этого становилось по-настоящему уютно, как коту среди своры бешеных псов, уверенного, что на его высоту никому не добраться и не причинить вреда, пока Алекс удерживает его вне досягаемости. — Там будет приём? — ахнул Джастин, глядя на Александра. — В самом Капитолии? — Да, но переживать не о чем, — скованно улыбнулся тот. — Это просто красивый повод собрать всех на очередной парад лицемерия и самолюбования. И надеюсь, мы там надолго не задержимся. Я просто хочу кое-что узнать и сразу же уедем. Он кивнул проезжающему мимо мужчине в коляске с откидным верхом, а тот приветственно снял шляпу и слегка привстал. — Идёт? Они перешли дорогу и вышли на центральную улицу, усеянную игорными домами и заведениями для утех и досуга. Джастин снова удивился: у них подобные развлечения обычно располагались на окраине, чтобы не смущать и не раздражать приличных горожан. Воздух был пропитан резким, неприятным запахом, смесью специй, мочи и алкоголя. Всё это казалось особенно отталкивающим, пошлым и грязным, как если бы сама улица несла на себе отпечаток бесстыдства. — И что же это? Великий секрет? — тихо пробормотал Джастин, близоруко всматриваясь в узкие садовые аллейки. Меж кустов, мелькая пёстрыми нарядами, носились девицы: визгливый смех, хохот, бегство и прятки за деревьями от мужчин, которые, смеясь, догоняли своих слегка захмелевших спутниц. Над их головами колыхались бумажные фонари — лёгкие, полупрозрачные, натянутые на тонкие каркасы и развешанные на верёвках между стволами деревьев; их тёплый, неровный свет делал листву гуще, а лица расплывчатыми, будто подсмотренными украдкой, играл на ярких платьях и отбрасывал мягкие, затейливые тени. Другие, сидевшие на скамейках в полумраке, скрытые от света, издавали характерные звуки, те самые, что обычно слышны от молодых, пьяных вдрызг людей, когда они находят кого-то столь же пьяного, как сами, и выпускают пар взаимным удовлетворением. — Не секрет. Обычное дело, не заслуживающее ни мыслей, ни внимания, — ответил Алекс. Казалось, ему было плевать на то, что они находились в рассаднике низменных страстей. Пылающих щёк и даже ушей Джастина он не заметил из-за полумрака, царившего на аллее, по которой они направлялись к одному из баров — с громкими криками и смехом, льющейся музыкой, вперемешку с грохотом упавшей мебели. — Что мы тут делаем? Это явно не Капитолий, иначе я бы признал, что у вашего президента появился вкус, — пытаясь скрыть крайнее смущение, отшутился Калверли. Они подошли к распахнутым дверям с вывеской «Вольные блага». Бар стоял чуть в стороне от основного потока городской улицы. Его деревянный фасад и золотые буквы на вывеске выделялись в полумраке аллеи. Изнутри доносились громкий смех, звуки скрипки и фортепиано, прерываемые взрывами хохота и стуком бокалов. Молодёжь, наполовину пьяная и наполовину возбуждённая шумом, выбегала на тротуар, бросая вызов вечернему порядку, плутая среди толпы. Кто-то танцевал, размахивая руками и кружась под скрипку. Другие курили, развалившись на скамейках, беззаботные и жизнерадостные, будто смерть и горе, терзавшие всю страну, обходили их стороной. — Ты только при самом президенте так не шути, — смеясь, отозвался Алекс, наклоняясь к его уху, чтобы перекричать шум. Джастин едва успел осмыслить сказанное, как Эллингтон заулыбался и добавил: — А вот и они. Как раз вовремя, иначе мне пришлось бы подбирать оправдания насчёт того, что я тут забыл, — закончил он, уже когда какие-то незнакомцы остановились рядом с ними. Их было трое, и они были пьяны, веселы и энергичны, словно работяги субботним утром. — Александр, будь ты трижды проклят, мерзавец! — прогундосил самый поддатый из компании, повиснув на нём. — Мы уже заждались, и я чуть было не спустил все деньги на того мальчишку… Незнакомец неловко задрал руку, чтобы приветливо похлопать Джастина по плечу, и неопределённо указал куда-то в сторону. На кого именно он показывал, Джастин так и не понял, зато сразу стало ясно, что представляют из себя друзья капитана и что объединяет всех четверых. Он резко вспомнил, как в домах терпимости Остина, мужчины крались в предрассветных сумерках, скрываясь в тенях, прячась от чужих глаз и от самого себя, сжимая стыд в кулаках. Для южан это было бы смертельным преступлением, тяжким грехом — противоестественной страстью, дикой, почти звериной, недостойной человека из приличного общества. А тут просто вечерние забавы, коньяк и лёгкая боль по утрам. Джастин видел это во всём: в движениях, в жестах, в том, как они смеялись, позволяя себе то, что у него дома считалось бы позором — прикосновения, шутки, насмешку над друзьями и над всем привычным порядком. Он ощущал это остро, почти болезненно. Свобода была слишком наглой и громкой, чтобы её можно было принять без трепета. — Вот потаскуха малолетняя, куда он там делся? — отцепившись от Эллингтона, светловолосый кинулся обратно в бар искать таинственную зазнобу. Алекс, подавив улыбку, приветствовал остальных, более сдержанных и относительно трезвых, полностью игнорируя застывшего в ужасе Джастина. — Почему ты так долго? — спросил невысокий худощавый парень, на вид самый младший из компании, с приятной внешностью, но с не совсем добрым взглядом. — У нас какие-то проблемы? — Нет. Просто не горю желанием идти туда. Честный ответ внушал Джастину подобие спокойствия и доверия к этим людям, скреплённым, по-видимому, узами прочной, но не особо пылкой дружбы. — Брось прибедняться, — встрял другой, темноволосый и коренастый, с грубым голосом, скрипевшим, как ржавые петли. Джастин, по незнанию, не сразу уловил немецкий акцент. — Всё готово, как договаривались. Если приглядеться, у него можно было разглядеть следы тропических язвочек, словно человек долго жил на экваториальных островах. Жёсткий, отчуждённый вид, глубокие морщины на смуглой коже — он выглядел удивительно старым, хотя на самом деле Калверли был уверен, что он едва ли старше Александра. Ему можно было дать и тридцать пять, и пятьдесят с лишним лет. — Да, только смотри, чтобы ничего лишнего, — снова заговорил невысокий юноша, прищурившись. — Не хотелось бы, чтобы обычный праздник превратился в сенсацию. Он перевёл взгляд на Джастина, изучая его с ног до головы. По выражению малоподвижного лица было невозможно понять, о чём он думает. В его чертах проскальзывало что-то знакомое, но Джастин не мог уловить, что именно. Он смутился, но, вопреки себе, выпрямился и встретился с настойчивым, почти неприличным вниманием чужих зелёных глаз. Он казался надменным, сдержанным, почти неживым; только длинные пальцы, сжимающие ремень сумки на плече, выдавали напряжение. Джастин нахмурился, совершенно растерявшись. Быстро закинув за щеку жевательную табачную смесь, тот отвернулся, но его лицо по-прежнему оставалось непроницаемым. — Марк, Джозеф, я ваш должник, — сказал Эллингтон, шутливо отвесив поклон. — Буду ждать вас на месте. И найдите этого болвана Роберта, а то останется без штанов. Он слегка подтолкнул Джастина в сторону аллеи, по которой они пришли, и махнул рукой приятелям, вновь скрывшимся за дверями «Блага», разыскивая сумасбродного Роберта. — Что у тебя за план? — метнулся к нему Джастин, когда они остановились, отойдя от пьяной, развлекающейся в городском парке толпы. — Скажи мне, Алекс, что ты задумал? Хриплый звук вырывался из его стеснённой от вновь накатившего страха груди, и внезапно смертельная бледность выступила на лице, и он, чувствуя, как дрожит рука, прикасаясь к этому неподвижному существу, дрогнул. — Я не буду это обсуждать, — отрезал Эллингтон, шагая по улице напрямик, сквозь волну шумящих нарядных девушек и юношей, взрывающих в воздухе разноцветные хлопушки и повязывая на шею каждому встречному розовые и зелёные ленточки — символ праздника весны. Джастин раздражённо сорвал с шеи маленькую ленту и швырнул под ноги, устремившись за Александром в узкий проулок. Улицу освещали редкие газовые фонари, мерцающие в полумраке, подбрасывая длинные тени на брусчатку и яркие наряды прохожих, но их путь привёл в самый тёмный угол. — Хватит, не разводи панику раньше времени, — сказал ему Алекс, заметив, что он вновь собирается допытываться. — Что значит «раньше времени», чёрт тебя дери? — парировал Джастин, выравнивая шаг рядом с ним. — Ты что, издеваешься надо мной? Кто эта троица, и что вы задумали? Джастин почувствовал магнетическую тяжесть ледяного взгляда, устремившегося на него, и невольно остановился напротив. — Среди офицеров есть те, кому я могу доверять, — ответил Алекс спокойно, почти без тени эмоций. — Сегодня я намерен выяснить, когда за мной пришлют конвой. Не знаю, чем всё это закончится, но если возникнут проблемы, эти парни придут на помощь. Они не военные, как ты, должно быть, уже понял, а потому фантазия у них работает… скажем так, не по инструкции. Марк, тот, что с лицом, будто он одинокий король над толпой, — мой кузен. Роберт — секретарь городского военного комитета. Джозеф — канцелярский клерк при том же управлении. Они, пожалуй, единственные, с кем меня связывает нечто большее, чем просто постель. — Даже дружба у тебя сводится к одному, не так ли? — твёрдо, не мигая, смотрел на него Джастин, ощущая, как злость и досада, заставлявшие биться его бесхитростное сердце быстрее, овладели им. Он едва разжал кулак, произнеся: — Легко понять, почему твои вечера проходят именно там, где компании хватает на всех… особенно на тех, кто не слишком разборчив. Голова Джастина устало отяжелела, и он, не поднимая глаз, услышал колкий ответ: — Ведёшь себя как ревнивая девица. Это было давно. Скажешь, что сам никогда не находил чужие тела… удобным способом скоротать вечер? Джастин неопределённо повёл плечом, скривившись. — Всё это бессмыслица. Твоя жизнь полна того, что действительно важно. И всё же ты готов потерять это. Время повернуть назад ещё есть. Что бы ты ни задумал — мне это не нравится. Совсем. Эллингтон хмыкнул, сдерживая усмешку, и вновь заговорил: — В офицерском казино — одни и те же лица и разговоры; в клубах — карты, бильярд и скука, отточенная до ритуала; в домах — женщины и шутки, приевшиеся раньше, чем их успевают повторить. Меня тошнит быть офицером в этом унылом свете. Так что — да, я скорее выстрелю себе в шею, чем снова вернусь туда. Алекс умолк и поёжился. Дождь, падавший с неба, уже не освежал, а изматывал, терзал, стекал холодными каплями за воротник. Капитану не нравилась эта погода, которая плачет холодными каплями в его юбилей. — Пресыщение, — продолжил он тихо, почти шёпотом, — тоже болезнь. Как и моя, неизлечима. И лучше быть мёртвым, чем живым человеком, смертельно уставшим от жизни. Джастин уже и забыл, что когда-то, в первую их встречу, увидел перед собой такого одинокого, изголодавшегося, злого, отрезанного от всего мира полузверя, который растерзал его в клочья и оставил на цепях в подвале, как паук в своём коконе — муху, висеть на паутине, чтобы довершить своё дело потом и высосать последний сок из его тела. Он был необходим, как энергия жизни, как стимул к существованию. И вряд ли Джастин мог тогда представить, что его мучитель сам отравится им — ядом, который медленно растёкся по телу, четыре месяца точил силы, оставляя лишь слабый пульс жизни. И вот сейчас, вспомнив, каким Александр предстал перед ним, понял, что отравил внутри него необузданного монстра, закрыв издыхать за семью замками, но взамен отдав время, уготованное им. Алекс был подавлен — не страхом даже, а унизительным осознанием: едва ему удалось вырваться из той жизни, что породила в нём чудовище, как единственный человек, ставший опорой и стеной, бесследно исчезал в дождливой темноте переулка. Мысли мчались наперегонки, сбивались, опрокидывали друг друга и его разум. Неожиданно он схватил Джастина за руку, сбивчиво проговорив: — Я обязан это сделать. Иначе потеряю тебя. Он на мгновение замолчал, взвешивая, сколько правды допустимо, но, видимо, решил — больше скрывать нет смысла. — Ты должен понимать, что твоего обмена не будет. Ни при каких условиях. Алан его заблокирует — даже если предложат офицера выше или нескольких сразу. Он не позволит тебе вернуться. Не теперь. Моего влияния недостаточно — у него связи куда глубже. Удивления не было. Только подтверждение того, о чём он догадывался давно: официальный путь назад для него закрыт. Но знать — одно, а услышать всю тяжесть своего положения оказалось неожиданно болезненно, почти унизительно. Джастин жаждал вернуться домой, но не меньше тянуло остаться рядом с ним — на равных, свободным, без цепей и обязательств, не пленником, с которого потом спросят свои, когда выяснится, что обмена для него не предусмотрено, и что он так долго томился в лагере у Эллингтона. — И что же мне остаётся? Алекс сжал его пальцы сильнее. — Я сделаю всё, что потребуется, чтобы освободить тебя. Без последствий. Вид на плотно сжатый рот, полный несказанных слов и запретных чувств, и на упрямый надменный лоб разбудил в Джастине неконтролируемую жажду — почти насильственную, будто молнией опалило. Эллингтон, должно быть, почувствовал это, потому что высоко поднял брови — тихий вызов, безмолвный вопрос. Джастин не пролил ни слезы, ни стона, хотя едкая влага подступала к глазам, горло сжималось, а разум превозмогал злость. Он бегло оглядел тёмную безлюдную подворотню, в которой они остановились. Скованными, рваными движениями расстегнул маленькие пуговицы на жилете Эллингтона, вырвав несколько в неуправляемой спешке. Холодные ладони скользнули под рубашку, поглаживая лопатки, а губы прикусили ключицу под расстёгнутым воротом, мокрые от дождя. Сердце Джастина бешено билось, тело подчинялось мгновенной, необузданной страсти. — Центр города, Джастин… — выдохнул тот, откидывая голову назад, подставляя шею мокрым поцелуям, а лицо — крупным, частым каплям короткого весеннего дождя. — Вас, северян, таким не удивить, — сказал Джастин, отрываясь от своего занятия. Его взгляд задержался на посветлевшем лице в обрамлении мокрых золотых волос, прилипших к лбу и впалым щекам. — Нам уже давно пора быть на приёме… — Александр сделал последнюю попытку вразумить его, противореча собственным словам, положил руки ему на плечи и чуть притянул к себе. — Заткнись, Эллингтон. Джастин рывком прижал его к каменной стене, накрыв губами ухмыльнувшийся рот, одной рукой шаря под рубашкой, пробегая пальцами по упругому торсу. Алекс поймал его руку, нежно поцеловал тыльную сторону ладони, лизнул костяшки пальцев, после чего опустил на свой член, возбуждённо выпирающий сквозь ткань штанов. Джастин ослабил пояс и расстегнул пуговицы, запустив пальцы под распущенную шнуровку, задел набухшую головку. Влажная ладонь, поглаживая, кружила по завиткам волос на лобке, а губы собирали капли дождя с его подбородка, ловили прерывистое дыхание Алекса, смешанное с тихими стонами. Джастин провёл рукой по всей длине, задержался на головке, легко нажав на выпуклый край, и ощутил живую отдачу. Алекс просунул ладонь в штаны, накрыл его пальцы и согнул их вдоль наливающегося прямо под рукой члена. Он начал медленно задавать темп — такой, при котором ещё успевал втягивать влажный воздух. Член и яички Джастина будто заполнило быстро твердеющим горячим металлом; возбуждение дошло до болезненной истомы в паху, натянув внизу живота вязкую, тянущую судорогу. Но стремление к собственному наслаждению было неотделимо от удовольствия, которое он доставлял Александру, и Джастин продолжал, не отрываясь, долгие, тягучие минуты. Эллингтон, почувствовав предел, толкнулся ему в руку и, простонав, облокотился о стену, выплёскивая всю глубину желания мощным, неконтролируемым потоком. Пальцы сжимали ткань рубашки на его плечах, когда Джастин сам резкими, короткими движениями прошёлся по собственному, колом стоящему члену и быстро кончил, вцепившись в подставленное плечо и едва удерживаясь на ногах. — Вот теперь нам действительно пора, — прохрипел Алекс, отталкиваясь от стены не без усилия, одной рукой заправляя рубашку в штаны, а другой удерживаясь за Джастина, чтобы не потерять равновесие.

***

— Капитолий, — сказал Алекс с заметной брезгливостью. — Здесь собраны лучшие кадры Большого Города: желанные холостяки, завидные мужья. Те, кто приводит в движение весь Вашингтон. Они богаты до неприличия и любят называть себя «хозяевами мира». Он говорил это уже тогда, когда они наконец добрались до места назначения, выбравшись из той подворотни, где Калверли после их лёгкой разрядки ещё долго не отпускал его от себя — с упрямой, почти непокорной нежностью целуя, что-то успокаивающе шепча на ухо, касаясь губами мокрых волос. Тёплый, странно внимательный взгляд Алекса, полный тихой радости, прояснился, и этого оказалось достаточно, чтобы всё остальное утратило значение. Джастину стоило немалых усилий разжать объятия, когда Алекс, поправляя подол пальто, ловко вывернулся из его рук и, ухмыляясь, указал на испачканные штаны. Тот лихорадочно принялся приводить себя в порядок под насмешливым взглядом зелёных, искрящихся глаз, в уголках которых застыли ласковые ленты весёлых морщин. Джастин видел, что в Алексе струится, трепещет и просится наружу какое-то большое лихорадочное чувство. Когда они пошли дальше, сквозь центр города, он то и дело почти бессознательно оборачивался к Александру. Иногда без всяких слов, иногда всего на миг дольше дозволенного, на секунду, на полвздоха, на лишний удар сердца. И каждый раз натыкался на ту же непонятную, горячую, притягивающую силу, от которой нельзя было ни отвести взгляд, ни объясниться с самим собой. Они уходили всё дальше, к востоку от центра, поднимаясь на холм равнины Молл, и Джастин ловил себя на том, что наслаждается этой прогулкой, её спокойствием, тонким ореолом сдержанной удовлетворённости, будто мир на время согласился не требовать расплаты. Ему не хотелось думать о самообмане больше необходимого; сердце и без того судорожно сжималось, заранее угадывая неминуемую беду. Дождь прекратился. Оглядевшись, когда они вышли на Капитолийскую равнину, он посмотрел назад — в тот мир огней и праздной жизни, который они только что оставили за спиной. Там чернела громоздкая, приземистая застройка; над нею вздымались фабричные трубы, и в немытых окнах кое-где тускло тлели огоньки. Гул толпы, встречающей долгожданную весну, доносился в ветреной дымке до их ушей, и им обоим было тоскливо думать о веселье людей, у которых в эту ночь не происходит ничего, кроме праздника. — Ты бывал в Британском музее? — низким голосом, который сочными волнами заколебался в чистом ночном воздухе, поинтересовался Алекс, когда они возобновили свой путь и приблизились к подъездной дороге у главного входа в Капитолий. Джастин покачал головой, почти не уловив сути вопроса: смысл доходил до сознания глухо, с запозданием, пробираясь сквозь шум и рассеянность. — Считай, что бывал, — сказал Александр, замедляя шаг. Он на мгновение задержал Джастина лёгким прикосновением и остановился в нескольких футах от входа, держась в стороне от людской суеты у распахнутых дверей. Его рот, всё ещё свежий после поцелуев, тронулся иронической улыбкой. — Они все — кладези сведений о редкостях и тайнах, потому что имеют право ежедневно бывать в закрытых залах. Загадочны, как восточные рукописи, и мнят себя бесценными, как кожаные манускрипты. Он бегло оглядел сгрудившиеся у входа фигуры, перебирая их, как экспонаты. Затем наклонился ближе, почти касаясь его плеча, и понизил голос. — Эти джентльмены уверены, что знают все тайны цивилизации — сокрытые в книгах, символах и пророчествах. Они считают себя первыми после Бога и главными вместо Сатаны, — он насмешливо склонил голову, — хотя на деле им неизвестно почти ничего из того, что действительно стоит знать. Джастин слушал молча, позволяя взгляду скользить по дороге, где непрерывным потоком тянулись экипажи. Открытые кареты с вычурной резьбой и позолоченными деталями, лёгкие с изящными колёсами, тяжёлые закрытые, из которых выглядывали дамы в платьях с громадными кринолинами и сияющими украшениями — всё это поражало разнообразием. Одни шли размеренно и важно, лакированные, с гербами на дверцах и кучерами в одинаковых ливреях; лошади у них были откормлены и делали каждый шаг с достоинством. Другие спешили и казались лёгкими, двухместные кареты и наёмные экипажи, скрипучие и с потёртыми бортами, где пассажиры сидели ближе друг к другу, укрываясь от ветра плащами и разговорами вполголоса. Чуть поодаль от них, держась на приличном расстоянии от центральной дороги, двигались простые повозки — с ящиками, свёртками, корзинами. Их гнали без всякой церемонии, и кнут щёлкал чаще, чем следовало бы. Лошади отличались так же, как и люди: гнедые и вороные, ухоженные до блеска, сменялись костлявыми, с потемневшими боками, уставшими после долгого дня. Александр задержал на Джастине внимательный, почти ободряющий взгляд и добавил уже тише: — Меньше говори, больше пей. Они это обожают. Через час ты станешь для них приятным соратником и желанным гостем. И запомни, ты дружелюбен и прост, как небо. Первый помощник Патрик Мэллори. — Едва ли такое забудешь, — фыркнул Джастин, грея иззябшие руки в карманах и выглядывая из их тёмного уголка на дорогу. Люди прибывали нескончаемым потоком, поднимались по широким ступеням, взбирались на величественное крыльцо и растекались по узкой террасе, опоясывающей весь нижний этаж, как вода по каменному борту. Аллея Капитолийского проспекта тянулась в ночное марево, разреженное жёлтым светом фонарей; по обе стороны её стояли зелёные ограды, постепенно растворяясь в глубине темноты. На этом фоне особенно резко выделялись вереницы экипажей — чёткие, подвижные силуэты в непрерывном, почти торжественном движении. Деревья выстраивались длинными, ровными рядами, едва приходя в себя после зимних морозов, с голыми ветвями, слегка дрожащими на вечернем ветру. Сосны стояли так тесно, что их стволы сливались в одно тёмное тело, и казалось, что перед ними не роща, а единое, широко раскинувшее ветви дерево. Светские дамы и господа прибывали неизменно гордые и шумные, как стая ворон, слетевшая на одно огромное пиршество. На боковой дорожке для верховой езды уже выстроились десятки лошадей офицеров, а лакеи, не зная усталости, уводили их по одному в кирпичное здание конюшни, почти незаметно возвышавшееся неподалёку от лесополосы и аллеи, где стояли Джастин и Алекс. — Пора, — дотронувшись до его локтя, позвал Эллингтон. — Торжество, строго говоря, не в мою честь, но поздравлять будут меня, а я умудрился опоздать на добрых полчаса. — Твои гости тоже пунктуальностью не блещут, — скованно улыбнулся Джастин, следя, как к подъезду один за другим прибывают экипажи. — Как и мозгами, — пробормотал Алекс, взяв его за руки и, придирчиво оглядев с ног до головы, прошептал: — Не волнуйся. Ещё никогда эта взаимная тяга не охватывала Джастина так отчаянно. Минута за минутой тянулась, а они оба оставались недвижимы, тщетно сдерживая тяжёлое, прерывистое дыхание. Он жаждал его всем телом, замерев, ожидая, что Алекс безмолвно прижмёт его к себе, сожмёт зубы и тихо даст понять, чего ждать этой ночью. Всё выше Джастин возносился в царство несбыточных грёз, где они оставались вдвоём, без угрозы для жизни и страха друг за друга, и мечта его всё ширилась, становилась всё прекраснее и пленительнее. Алекс, явно терзаясь теми же переплетёнными чувствами, решился разорвать таинственный покров, окутывавший их мраком иллюзорных надежд, и сделал первый шаг. Молча они двинулись ко входу, одинаково дёрнув плечами, как будто обоих больно ударили в спину, погнав вперёд.

***

Капитолий возвышался перед ними — величественный, хоть ещё недостроенный: центральный корпус с рота́ндой уже вырисовывался, а чугунный купол, только набирающий форму, был окован лесами и перекладинами, словно городская арена в ожидании завершения. По бокам тянулись длинные крылья, где находились залы Сената и Палаты представителей. Светлый камень фасадов и строгие колонны уже задавали торжественный ритм, но верхние ярусы купола оставляли ощущение незаконченности, и Джастин на миг потерялся между ощущением величия и ожиданием будущего триумфа здания. Джастин шагнул через тяжёлые дубовые двери, и шум вечернего бала обрушился на него волной. Приглушённый гул голосов, звон бокалов и лёгкая трель скрипок. Большой зал ротанды был ещё не полностью украшен, строительные леса у купола скрывали верхние ярусы, а золотой каркас и свежая штукатурка блестели в мерцающем свете ламп и свечей. Паркет под ногами скрипел, реагируя на каждое движение, а стены из светлого камня были украшены только что установленными барельефами и портретами государственных деятелей. В воздухе чувствовался запах свежего дерева, полированного мрамора и лёгкой копоти свечей — смесь величия и недостроенной строгости. Гости, одетые в строгие костюмы и красивые вечерние платья, медленно и чинно перемещались между колоннами, смеясь и переговариваясь. Джастин замечал каждую деталь: скользящие взгляды, приглушённый смех, касания, шорох разноцветных подолов. Всё это складывалось в невнятную, но завораживающую гармонию, одновременно заставлявшую его чувствовать себя частью общества и сторонним наблюдателем. Лакеи носились по залам, подавая шампанское и лёгкие закуски. Открытые окна выпускали холодный весенний воздух, смешиваясь с тёплым жаром свечей и ламп, создавая странное чувство. Всё это заставило на миг потеряться в пространстве и времени от восхищения. Джастин почувствовал лёгкое головокружение, но не от усталости, а от ощущения, что каждый присутствующий словно жил в строго выстроенном ритуале. Он давно отвык от подобных мероприятий, полностью вытеснив память о балах полевыми палатками и порохом. Он задержал взгляд на подиуме, где чуть позже должны были выступать музыканты. Поглощённый потоком впечатлений, он посмотрел на Алекса. Тот, с лёгкой усмешкой наблюдавший за ним, лишь махнул рукой в сторону огромной арочной двери, приглашая пройти сквозь колонны и лестницы к более свободной части зала, где гостей ещё было немного. Алекс, очевидно привыкший к таким местам, двигался непринуждённо, лёгким, почти невесомым шагом. Они оказались на круглой площадке, откуда расходились лестницы с резными балясинами, ведущие на балкон второго этажа. Коротковорсные ковры под ногами мягко встречали гордо шествующих гостей. Широкие красные бархатные драпировки, закрывающие стены и двери, открывали выход на задний двор и веранду, где прогуливались гости. В воздухе висел густой, тепловатый запах духов, пота и дорогих сигар. Впереди беседовали несколько офицеров в окружении своих спутниц. Александр не направился к ним, а свернул в смежный коридор, исчезнув за первой же дверью. Джастин поспешил за ним. В комнате было темно — резкий контраст с холлом, где каждая деталь сияла и мерцала. Войдя, он ощутил густой запах курительных палочек, чьё действие напоминало лёгкий дурман алкоголя, но не тот, что продаётся на улицах, а привезённый с дальних, экзотических рынков. — А вот и наш дорогой именинник! — воскликнул знакомый Джастину светловолосый парень, сидящий за карточным столом. Кто-то из офицеров щёлкал картами, распечатывая новую колоду, и несколько пар глаз устремились на вошедших. — Где тебя носило, капитан? Нам уже осточертело развлекать твоего отца. Александр кивнул остальным, приветливо улыбнувшись. — Где он, кстати, Роберт? — спросил он. Он тут же запер эмоции в одном из бесчисленных отделений своего разума, оказавшись под прицелом взглядов этих людей, из которых он доверял только застывшему за его спиной Джастину и слегка протрезвевшему после их последней встречи Роберту. Александр был знаменит в чуждом Джастину мире северного командования, и, умело разыгрывая перед ними заданную роль, он раскрепощался, представляясь молодым, юношески-весёлым щёголем, которого не волновало ничто, кроме выпивки и веселья. Только Джастин понимал, что происходило у него внутри. Среди офицеров его не любили, но слегка побаивались; все смутно ожидали от него какой-нибудь странной и громкой выходки — в его манере. И всё же улыбки не сходили с их лиц, даже когда Роберт, нехотя, продолжил: — На верхнем этаже, в зале для приёмов. Вместе с президентом Линкольном и вице-президентом Гэмлином. — В мою честь такая суматоха? — несмотря на всю свою кажущуюся сдержанность и здравый смысл, сквозь маску проскальзывала острая насмешка. — Я польщён, но пока не напьюсь, туда не пойду. — Правильно, капитан, трезвый весельчак всегда коварнее пьяного, — весело бросил один из мужчин, и остальные одобрительно закивали. Роберт внимательно осмотрел сидящих рядом, но они, как ни в чём не бывало, снова погрузились в игру. Отложив карты, он подошёл к Алексу, твёрдо, но спокойно отвёл его в сторону и тихо заговорил, чтобы не мешать остальным и не раздражать их любопытство: — Генерал-майор Макклеллан здесь. Он организовал базу на реке Пеманкей, приблизившись на четыре мили к Ричмонду. Тебя отстранили от должности пока расследуется твоё промедление, — склонившись, прошептал он, и по его лицу было видно, что новость не сулит ничего хорошего. Все негромко переговаривались, настороженно поглядывая на них. Явно ожидали столкновения, резкий выпад от Эллингтона, известного своей вспыльчивостью. Люди из мрамора: возвышенные эгоисты, неподражаемые резонёры, никогда не совершившие ни арифметической ошибки, ни поступка, вызванного отчаянием. Разве мог кто-либо из них очнуться от каменного смятения и понять, что Алекс через минуту загрызёт их, если услышит ещё хоть слово? — Почему я не уведомлён об этом? — его голос прозвучал резко и отрывисто, выбивая стаккато, словно пианист с обожжёнными пальцами. Все присутствующие одновременно покосились на Джастина, всё ещё застывшего в дверях. Алекс оглянулся через плечо и тихо приказал: — Выйди и закрой за собой дверь. Джастин боялся взглянуть на него, боялся тронуться с места. Пламя свечей трепетало, тени бегали по напряжённому лицу Эллингтона, по сжатым губам — и казалось, что его черты оживают, а улыбающийся рот превращается в звериную пасть. Можно колебаться двадцать лет, прежде чем сделать шаг, но нельзя отступить, когда он уже сделан. Джастин, попятившись назад, оказался за бортом, захлёбываясь солью отчаянного, пылкого страха.

***

Дверь маленькой комнаты закрылась за ним. Джастин мерил шагами помещение, раздражённо разглядывая причудливые, витиеватые орнаменты и узоры на стенах. Многочисленные свечи, установленные попарно в стеклянных футлярах по обе стороны камина из белого мрамора, мягко освещали комнату. Два высоких окна, выходящие на сквер заднего двора, были прикрыты тяжёлыми тёмно-красными портьерами, расшитыми золотом. Бронзовые напольные часы пробили без четверти девять, и Джастин уже сбился со счёта, сколько таких ударов пропустило через дрожащее сердце, пока он маялся в ожидании Алекса, который, в сопровождении нескольких офицеров, поднялся в зал для приёмов. Эллингтон никогда не позволял держать себя в неведении, и ему было всё равно, приглашал ли его президент на это совещание или же его присутствие там неуместно. Теперь Алекс не расписывал в голове тактические уловки, с помощью которых ему всегда удавалось противостоять пошлым заигрываниям этих весьма опасных особ, которые со всех сторон наступали на него, отговаривая идти туда и вмешиваться. Вместо этого он желал неприкрытой грубости и наглой прямоты. — Идите вы ко всем чертям, уважаемые! — взорвался Алекс, опершись на перила. Поднявшись быстрым шагом по лестнице, он уже стоял на балконе второго этажа, сверкая глазами на столпившихся внизу гостей, поспешно выбежавших за ним из игорной комнаты. — Капитан Эллингтон, я настаиваю, чтобы вы немедленно вернулись и не беспокоили мистера Линкольна, особенно по вопросам, не касающимся текущих распоряжений… — А я настаиваю, чтобы вы пошли в задницу, — ответил Александр сержанту, рьяно пытавшемуся подняться на балкон и оттащить его от дверей. Но тот с оглушительным хлопком шибанул дверью и исчез, оставив всех ошалело перешёптываться и переглядываться, многозначительно качая головами. — Сумасшедший, да? — заметил вслух Роберт, незаметно подкравшийся со спины. — Посылает всех и делает что хочет… Я всегда завидовал ему в этом. Как ты выдерживаешь его? Джастин обернулся к светловолосому парню в гражданском сюртуке, который при виде двух прошедших мимо молодых дам раскланялся чрезвычайно важно и вежливо, руки держа по швам. Только когда улыбающиеся девушки отошли, Джастин, всё ещё озадаченный, выдавил из себя: — Я думал, это приём в честь весенней кампании, а не подставная уловка генерала Эллингтона. Как он мог так поступить? Это ведь его день рождения ко всему прочему. — Иначе он бы сюда не приехал, — ответил Роберт, сохраняя на подвижном, обманчиво безобидном лице маску загадочности и лёгкой усмешки, которую хотелось сорвать, чтобы вытрясти нормальные ответы, которые лейтенант полностью заслуживал. — Две недели его не могли вытащить на слушания перед военным следствием и специальным комитетом Сената, который рассматривает стратегические просчёты и может публично поставить под сомнение репутацию любого офицера. Алан с командованием опасались, что Александр сбежит и усугубит своё положение, поэтому замаскировали слушания под обычный приём. Если бы он успел уйти, в измене не осталось бы ни малейшего сомнения. А так — может, отбрехается. — Какая извращённая форма заботы, — едко заметил Джастин. — Подставить под удар собственного сына. Роберт усмехнулся, глянув на него как на умалишённого. — Не переживай. У Алана ещё есть сыновья. Не велика потеря. Проводя время в томительном ожидании, Джастин разглядывал мраморные бюсты известных политиков, таблички с латинскими надписями и крылатыми выражениями на греческом, многие из которых он с трудом мог прочесть, забыв то, чему учился в детстве. Удивительно было, как живые люди в этом месте походили на каменные фигуры, застывшие в коридорах. Резкий смех и навязчивая болтовня раздражали. На стол подавали джин в высоких стаканах с ложечкой сахара и толчёными листиками мяты на дне, и от этой малости дамы быстро хмелели. Те, кто не сплетничал, утопая в мягких диванах или сидя за столами, увлекали своих кавалеров в танец, стуча каблуками по паркетному полу. Музыканты играли с пылкой увлечённостью, беспрерывно барабаня по роялю, выбирая для этого менуэт из оперно-балетных спектаклей Рамо, в позднем модном духе «Les Troquers». Джастин уныло смотрел на блеск глаз и стаканов этих людей и не видел в них ничего, кроме лицемерия праздных пройдох. Сложная и драматичная финальная часть менуэта вывела его из задумчивости, и он снова обратился к Роберту, не столь уверенно, как хотелось бы. — Александр не даст им себя запутать. Они ничего ему не сделают. — Не сделают, — неопределённо промолвил Роберт, склонив голову, будто под бременем тяжёлых мыслей. — Он говорил, что командование могло бы поступить гораздо хуже, и мы должны удивляться, что они ещё сохранили какую‑то человечность. — Человечность? — фыркнул Джастин, сжав губы. — Какая, к дьяволу, человечность, если они хотят засадить его за решётку? — В тюрьму? — Роберт, удивлённо подняв брови, бросил многозначительный взгляд на взволнованного Джастина. — Александра Эллингтона? Для него всё не так просто. Это для тебя возможен такой исход, у вас, на Юге, если с головой на плечах останешься. А его ожидает другая участь, уготованная любящим отцом, которому самому уже впору подать в отставку. На лице Роберта скользнула хитрая улыбка, и было ясно, что молчит он не из сдержанности, а из преувеличенного чувства собственной значимости. — Что? Не понял, — для Джастина, который мысленно готовился к любому повороту событий, это было неожиданностью. Странные нотки в голосе мерзкого парня насторожили его, и взгляд, которым он впился в собеседника, был слишком липким и испытующим, чтобы от него можно было отмахнуться. — Как тебя там зовут, лейтенант? — вздохнул Роберт и, понимая, что надо высказаться определённее, добавил: — Джек? Джеймс? — Патрик, — наконец бросил Джастин, между приступами сердцебиения и попытками собраться с мыслями. Представиться ему даже в голову не пришло. Он не был удивлён, что капитан рассказал друзьям о том, кто он, и о природе их отношений, по-видимому, тоже. В глазах напротив он чётко видел понимание и умышленную игру — то ли от безделия, то ли от презрения. Приступ необъяснимого раздражения на мгновение заставил его захотеть расплющить наглеца кулаком, но Джастин разжал пальцы и, чтобы занять руки, взял с подноса бокал. С омерзением он понял, что это — ненавистный ему сорт шампанского. — Так вот, Джастин, — с усилием выдавив улыбку, произнёс Роберт. — Даже если бы мне разрешили рассказать, я бы всё равно промолчал. Так что без истерик и необдуманных выходок. Этот надменный тип уже изрядно достал его своим присутствием. Джастину нестерпимо хотелось схватить тяжёлую напольную вазу за спиной и раскроить ею голову заморышу, но он вновь сдержался, приняв подчёркнуто высокомерный вид. Иного выхода не было. Играя роль первого помощника капитана, он был вынужден соблюдать правила хорошего тона. Он не имел права посрамить Эллингтона. Его положение и без того было крайне нестабильным. — От кого слышу, — огрызнулся он. — Вы, бунтовщики, только и годны воду разводить, — недовольно протянул Роберт, с показной усталостью. — Я не нанимался тебе сопли вытирать. — Прекрасно. Я уж начал думать, что ты просто решил проверить моё терпение, — с трудом сдерживая ярость, процедил Джастин. — Мне нужны ответы. Я ничего не понимаю. — Тебе и не положено, — грубо отрезал тот. — Сиди тихо и не лезь. Он наклонился ближе, понизив голос. — Александр — редкостный дурак, если решил затеять всё это. И если сегодня у Эллингтона ничего не выйдет, я собственными руками сверну тебе шею, ясно? Это твоё тлетворное влияние подтолкнуло его больную голову к бунту. Вы заразные. Так что убирайся с глаз долой и жди, пока я сам тебя не позову. Он задержал взгляд, холодный и тяжёлый. — И когда позову — явишься немедленно. Понял? — Да чтоб вас всех… Вы здесь совсем с ума посходили, что ли?! — Калверли упрямо сжал губы. Роберт же, обольстительно улыбаясь, уже направился к дамам у стола с напитками. Однако в его движениях не было ни рвения, ни весёлой лёгкости, лишь отработанная любезность, за которой сквозила раздражительность. Джастину не хотелось подливать масла в огонь и разводить его на очередную перебранку. Они и без того привлекли к себе излишнее внимание. Он вышел из комнаты под взрыв радостных оваций встречающих весёлую фугу Баха. Ноги отказывались нести наполненное злостью и непониманием тело дальше по коридору, и он устало остановился, прислонившись к стене и проглотив нечто вроде всхлипа. Где-то раздался знакомый голос генерала Алана Эллингтона и не менее резкий ответ Алекса. Джастин приоткрыл веки и вскинул голову. Они спускались по лестнице в холл, и Джастин почувствовал, как ситуация накаляется до предела.