Две войны

There is a taste for blood And it's something deep inside There is a taste for blood And it's deep inside I don't ever want god To hear our screams And mistake them for prayers. And you know I'm loaded But not which chamber Touch me and I'll go Click click click click click There is a taste for blood And it's something deep inside There is a taste for blood And it's deep inside I'm born villain Don't pretend to be a victim Marilyn Manson «Born Villain» Февраль 1863 Солдаты встречали его как Мессию: толпились в центральном дворе, высоко подбрасывали кепи и резвились, как школьники, снова и снова выкрикивая приветствия. Казалось, ради приёма Алана Эллингтона сама война взяла паузу. Джастин напряжённо смотрел в окно, где через ворота сектора въезжала свита генерала — парадные мундиры, плюмажи, холодный блеск уверенности. Во главе — Эллингтон. Его присутствие здесь означало не победу, а подготовку. Командование съезжалось в Вашингтон для разработки весенних операций. К счастью, гарнизон был всего лишь короткой остановкой на пути к городу. — Вы и так у нас в руках, — сказал Алекс тем утром почти лениво, закрыв глаза и перебирая пальцами тёмные пряди Джастина. — Днём раньше, днём позже — дело лишь времени. Ричмонд никуда не уйдёт. Он говорил это тем тоном, каким говорят о давно рассчитанном манёвре, о таблице огня, о координатах, где всё уже сведено и проверено, и остаётся только дождаться приказа. Джастин ненавидел в этих словах не саму угрозу — к ней он давно привык, — а уверенность. Он оставался старшим лейтенантом, офицером, и слишком хорошо понимал, что именно значит такое спокойствие Эллингтона. Ричмонд ещё стоял, хоть угроза была неизбежна. Армия Ли удерживала позиции, но федералы методично стягивали петлю: перегруппировка Армии Потомака, артиллерийские учения, развёртывание новых батарей на подступах к Раппаханноку, непрерывные демонстрации, были словно проверка — сколько ещё выдержит противник. Алекс участвовал в этом напрямую, как безжалостный архитектор давления. Его батареи неделями пристреливали рубежи, контролировали линии снабжения, отрабатывали массированный огонь и имитировали подготовку к наступлению, заставляя конфедератов держать людей в напряжении, расходовать боеприпасы, жить в постоянном ожидании удара. С присущей тщательностью Эллингтон обеспечивал огневую поддержку будущих операций, которые должны были одна за другой ломать Юг — не обязательно сегодня, не обязательно завтра, но точно, планомерно, день за днём, дробя сопротивление. Над южной столицей висел призрак реальной угрозы — изнуряющей, бескровной и неотвратимой. Так и рушатся армии, думал Джастин с горечью, сводя воедино обрывки рассказов Эллингтона и слухи гарнизона. Не штыком, не залпами, а в этом вязком, бесконечном ожидании, когда враг ещё не пришёл, а ты уже не живёшь. Джастин не мог не признать, что стратегия была безупречной. Союз не рвался вперёд, а медленно лишал их воздуха. Давил Вирджинию, одновременно расширяя контроль на Миссисипи. Вестники приносили новости о Луизиане, о Теннесси, в целом о западном фронте, и каждая из них звучала, как удар молота по костям Конфедерации. Чувства Джастина рвались в разные стороны. С одной — облегчение, ведь по слухам, северяне так и не рискнули двинуться вглубь Техаса. После неудач у побережья и неразберихи с Галвестоном федералы удерживали только прибрежные районы, порты и редкие узлы снабжения, полагаясь больше на блокаду, чем на сухопутный марш. Остин и внутренние земли оставались вне прямого удара. Его семья была в безопасности. Пока. С другой — ярость. Не за поражение, а за медленное удушение, за то, что война превращалась не в бой, а в расчёт. Он ненавидел себя за это знание. За то, что сидел сложа руки, хотя ещё до зимы мог бы попытаться сбежать, не полагаясь на шаткую надежду на письмо, которое могло затеряться любым из сотен способов. Презирал себя за то, что осознаёт и признаёт превосходство противника. Чего стоил один лишь капитан — безумный не только на поле боя, но и в расчетах, и в уме, так что казалось, что его стратегия рождается из самого хаоса. А ещё Джастин прекрасно понимал, что Александр давно не ограничивается подступами к Ричмонду. Взгляд его уже устремлялся на Атланту. Если с Ричмондом что-то случится, если они прорвутся и столица падёт, то туда, к её железнодорожным узлам и укреплённым позициям, устремятся остатки армии и беженцы, ищущие спасения. Атланта могла стать последней опорой Конфедерации, но Джастин знал, что и там люди встретят сильнейшее давление, которое не оставит им ни времени, ни сил на сопротивление. Атланта оставалась глубоко в тылу, но угроза формировалась не пушками под её стенами, а здесь, на подступах к Ричмонду — на реках, вдоль железных дорог, в штабах, где ежедневно отрабатывались батарейные позиции, — капкан, мастерски расставляемый Александром. Джастин ясно понимал, что именно тот замышлял. Устроить давление на Ричмонд, чтобы отсупающие к Атланте силы оказались измотанными, лишёнными боеприпасов и укрытия. Александр подчинялся генералу Джозефу Хукеру, командующему Армией Потомака. По словам самого Алекса, Хукер был поглощён стратегическим планированием весеннего наступления и потому делегировал инициативу младшим офицерам. Капитаны батарей, такие как Александр, получали указание держать южные позиции под давлением, но конкретные сроки и места могли выбирать сами, чтобы не отвлекать генерала от координации армии. Судя по всему, Александр находил в этой автономии и азарт, и долгожданную свободу действий. Джастин ощущал, как он наслаждается своей самостоятельностью, ловко управляя силами, будто играя — и это пугало, дробило, завораживало мастерством, с которым он распоряжался чужими судьбами. Джастин прогонял эти мысли восхищения, стыдливо шепча себе, что смерть не может быть привлекательной. Даже если она с лицом Александра. Эллингтон всё чаще исчезал на несколько дней на позициях, в городе, на учениях, готовясь к будущим наступлениям. А Джастин оставался на месте, варясь в одиночестве, неизменно пребывая в подавленном состоянии. Он глубоко переживал свою беспомощность и крушение всех надежд, свою неспособность взять в руки оружие. Александр, находясь на позициях близ Ричмонда, лишал людей продовольствия и обеспечения. Джастин считал его давление слишком жестоким, необоснованным, даже там, где оно по сути было не нужно, где не было складов и скоплений войск. Капитан не думал о конкретных жертвах, о страданиях мирных жителей. Для него были важны только линии фронта, плотность огня и скоординированность действий. Джастин готов был сорваться от ярости. В городах и посёлках, что оставались в пределах досягаемости местной артиллерии, были старики, больные и тяжелораненые, женщины, лишённые мужей, дети — все они пытались выжить среди разрухи войны и угрозы новых атак. Джастин чувствовал, что никто не защищает этих людей, кроме случайных гарнизонов и местных добровольцев. Все были слишком заняты смертью, а не жизнью. Александр привык двигать войсками с той же лёгкостью, с какой шахматист передвигает фигуры на доске, и однажды сказал Джастину: «Я превратил людей в простые пешки». — А Атланта? — тихо спросил Джастин, меряя кабинет неровным шагом. — Тебе она не нужна, Алекс. Все отходят туда — там беженцы, раненые… Ты знаешь, что они зажаты между армиями. Эллингтон удивлённо посмотрел на него. На лице не было и следа гадкой ухмылки, никакого высокомерия, словно его застали врасплох и он не успел вооружиться своим обычным выражением бесчувственности. — Потому мы её и возьмём без особых сложностей. Когда дожмём Ричмонд, остатки армии двинутся туда. Ослабим давление — и они снова соберутся. Это не игра в человечность, Джастин. Это война. Джастин не уловил злости, просто он снова показал прежнюю жесткосердечность, которая в последнее время стала преградой между ними. — Александр, я тебя прошу… — голос оставался твёрдым, но внутренне Джастин содрогался. — Мирные жители должны иметь возможность покинуть Ричмонд. Пусть смогут уйти, пока ещё есть коридор. Они ни в чём не виноваты. Будь благоразумен! Джастину казалось, что его немилосердно перенесли в мир чистых оголённых эмоций: они гложут его, становятся всё более неуловимыми, вытесняют сознание. Он понимал, что ему остаётся только взывать к основным, самым глубинным человеческим чувствам внутри Алекса, убеждая сделать обдуманный выбор. Его грубость и безразличие были невообразимы. Александр, то ли в силу своей болезни, то ли из-за каких-то личных убеждений, испытывал противоестественное, непреодолимое отвращение ко всякому человеческому горю. Эллингтон покачал головой. — Если мои батареи перестанут бить по дороге, через неё пройдёт и ваша кавалерия, — он напрягся, но голос оставался пронзительно холодным и отчуждённым. — Не о них ли на самом деле ты переживаешь, лейтенант? — Да, вероятно, они воспользуются этим и передислоцируются, — сдержанно кивнул Джастин. — Кавалерия всегда ищет брешь. Но вместе с ними пойдут и мирные люди. Женщины, старики, дети. Они сидят между нашими линиями, под вашими батареями и нашими пикетами. Джастин вгляделся в него, не отводя глаз. — Но ведь твои орудия стреляют не по дороге, а по приказу. А приказа у тебя сейчас нет. Так ведь? Решение о том, когда открывать огонь и по какой цели — остаётся за тобой. Эллингтон ничего не ответил, поджав губы. — Фронт стоит неделями, — продолжал Джастин твёрдо, отгоняя сомнения. — Иногда батареи просто наблюдают. Час, полдня, день, пока разведка не подтвердит движение. Сейчас же нет активных боёв, я это знаю. Он сделал шаг ближе. — Если на этой дороге ненадолго стихнет огонь, хотя бы часть людей успеет уйти. Эллингтон медленно выдохнул. — Ты просишь меня пропустить врага. — Я прошу тебя не стрелять в тех, кто не держит оружия. Скажи честно, — тихо добавил Джастин, — если завтра твои орудия снова заговорят, разве генерал Хукер станет разбираться, почему одна батарея молчала вчера? Казалось, Алекс смотрел на него издалека, будто совсем не слушая, не понимая боль, вложенную в слова, умышленно не глядя в каре-зелёные глаза, не замечая, как силы стремительно покидают его. Джастину захотелось вздохнуть, чтобы избавиться от мучительной боли в груди, но воздух вокруг загустел, плавился, как марево над землёй в знойный день. Он с трудом сдержал себя, однако не помрачнел, не изменился в лице, но, стараясь не выдать охватившую его дрожь, сжал руки в кулаки, ожидая ответа. — Нет. Пока держится Джорджия, я не отступлю, даже если мои ребята будут свободно гулять по Ричмонду, — произнёс Эллингтон с ледяной твёрдостью, и каждое слово подбрасывало дрова в пламя, которое он готов был разжечь. — Не делай напрасных попыток. — Я знаю, как ты действуешь, — встряхнул головой Джастин, голос рвался от отчаяния. — Летом я едва уцелел после встречи с тобой. Видел, как ты превращаешь деревни в пепел. А у холма Гвен… там ты чуть не истребил нас подчистую. — И это должно меня остановить? — Эллингтон скрестил руки на груди, прислонившись к столу. Уголки губ дёрнулись в едкой, насмешливой улыбке. В груди Джастина сжалось; руки дрожали, но он собрался с силой. — Я не говорил тебе о своём назначении? — вдруг выпалил он. — После того боя в августе я получил лейтенантский чин. Твоими усилиями мой страх перед смертью обернулся решимостью выжить любой ценой. Ты и теперь это делаешь со мной. Но там страдают обычные люди. Они не враги Союза и уж тем более не твои. — Обычные люди… — протянул Эллингтон, глубоко вдохнув, будто смакуя звук. — Не бывает обычных людей, Джастин. Но для огня все одинаковы. И жалость не остановит движение вещей. Джастин шагнул вперёд, плечи подёргивались от напряжения. — Это безумие, Алекс, — выдохнул он, не в силах скрыть ужас. — Я умоляю тебя остановиться. Лишив их путей к отступлению, ты погубишь невинных. — Решаю я, Джастин, и мне нести ответственность, — Алекс резко взмахнул рукой и угрожающе шагнул вперёд. — Не тебе читать мне проповеди. Такие, как я, берут на себя грязь этой войны, чтобы другим не пришлось жить в стране, где эта язва снова поднимет голову. Пока мятеж не выжжен до основания, он будет возвращаться — с тем же оружием, теми же идеями. Я не оставлю им ни сил, ни привычки бунтовать. Ни имён, ни памяти, ни знамён — ничего. — И где же твоя хвалёная прогрессивность? — выкрикнул Джастин, сжимая кулаки, так что костяшки побелели. — Твоя охота на ведьм — настоящая инквизиция! Ни справедливости, ни честного боя. Только огонь, страх и смерть. Джастин чувствовал тупую боль от осознания, что он не в силах что-либо изменить, — это была слепая боль горести, какую ощущает раздавленная улитка в саду, лишившись своего панциря, и которой остаётся только безысходно высыхать под палящими лучами солнца. Чувство свершившейся беды всё острее овладевало его сердцем, накрывало плотным одеялом зарождающееся в душе состояние обречённости и беспомощности, слабости перед несокрушимой силой. Он побледнел; в груди и животе похолодело, сердце забилось сразу во всём теле, и на мгновение ему показалось, что он оглох от шума крови, бурлящей в жилах. — Ты просто спятил, — прошептал он, устало прикрыв глаза. Злость туманила разум, боль собиралась в горле тугим свинцовым комком, но почти с наслаждением он наблюдал, как меркнет ненавистный оскал на лице капитана. Только через несколько быстрых секунд Калверли понял, что с ним что-то происходит, и резко кинулся к нему. Эллингтон качнулся вперёд, но в последний момент схватился за стул и отшатнулся назад. Джастин подхватил его под руки и облокотил спиной о стол, придерживая за плечи. Он побоялся разжать пальцы, но поспешил ослабить хватку, будто бы Алекс был столь хрупким, что мог развалиться на части под его прикосновениями. — Алекс, что с тобой? Голова капитана безвольно упала на грудь, и он тихо простонал что-то неразборчивое, но от его болезненного голоса у Джастина подкосились ноги. — Ты пугаешь меня… Позвать Эдгара? — Нет, не надо, — глухо произнёс он, сложив ладони, закрывая слезящиеся глаза и судорожно вдыхая носом воздух. Джастин хотел возразить, что помощь доктора необходима — сам он ни черта в этом не смыслил и порядком растерялся, но внезапно рука Эллингтона с неожиданной силой схватила его за предплечье. — Останься. Казалось, что его сломанное дыхание проникало в Джастина, и тот поспешил словить его, приблизившись к низко наклонённому лицу. — Алекс? О, чёрт, у тебя кровь идёт, — через пальцы просачивались маленькие багровые капли, скатываясь по кистям за рукава рубашки. Джастин едва смог отвести окровавленные ладони от лица Эллингтона; все мышцы его одеревенели одновременно. Зелёные глаза Эллингтона озарил холодный блеск вернувшегося рассудка. Его взгляд обретал ясность, сталкиваясь с обеспокоенным взглядом Джастина. Тень сумасшествия медленно отступала, тая под их ногами грязной пеной. Казалось, Алекс замер на руинах собственного безумия — на его костях, — точно зная, что скверна скоро воскреснет, чтобы вновь выпустить когти. Но пока, срывая с плеч мертвенный саван эгоизма, он содрогался от жара крови, вновь заструившейся по ожившему телу. Джастину до боли в пальцах захотелось обнять его. — У тебя кровь идёт носом, — зачем-то повторил он, дотронувшись до багровой дорожки, проложившей путь вдоль губ. Джастин на каком-то интуитивном уровне понимал, что он — единственная опора Алекса, и стоит ему отступить сейчас — Эллингтон упадёт, и вряд ли сможет подняться снова. Поэтому, обнимая его за пояс, притянул к себе так близко, что запах пота и каких-то трав, которыми вечно поил его Тиммонз, стал почти неразличимым; вместо этого давно привычного и полюбившегося запаха Джастин ощутил металлический привкус на губах, не сразу понимая, что касается лёгким поцелуем его подбородка. Он глубоко презирал и вместе с тем обожал этого человека. Какая-то тайная сила толкала к нему постоянно, каждый день, какой-то гибельный порок заставлял искать глазами фигуру капитана, чтобы хотя бы мельком увидеть то совершенство, которое таит в себе столько смертельных изъянов. По его глазам Джастин видел, что тот Александр, который истязал его в сыром подвале, насиловал тело и терзал душу, — неумолимо уступал место другому, чьё присутствие было так же привычно и неизбежно, как северный ветер за окном. Было ощущение, что вместе с кровью он терял не только силы, но и облегчал сердце, преисполненное злобной горечи. Зелёные глаза сверкали, как маяки над пучиной: почти не освещая тёмные просторы, они всё же убеждали Джастина в существовании опасных скал, на которых воздвигнуты. В их глубине плескалось нечто смутное и зыбкое — бурное море, полное обломков кораблекрушения, где изредка тёмно-зелёные волны, накатывая на берег, показывали ему то, что он почти успел забыть за эти недели полного отчуждения между ними: нежность, привязанность, вину и страх. Джастин заметил, что зубы у него крепко стиснуты, и он не мог говорить, терзаясь нестерпимой болью. Алекс наклонил голову, стараясь избавиться от излишка крови. В следующее мгновение он судорожно схватился за Джастина. Тот почувствовал чистый ужас, с изумлением наблюдая, как Эллингтон бьётся в конвульсиях и оседает на пол. Он поспешил подхватить его; первое, что пришло в голову — отнести почти бессознательного Алекса на кровать. — Ты меня слышишь? — он с предельной осторожностью уложил светловолосую голову на подушки и склонился, прислушиваясь к каждому вдоху, сопровождаемому влажным хрипом. Казалось, он сойдёт с ума, если потеряет хотя бы одно лёгкое дыхание; тем временем руки шарили по шее, нащупывая пульс. Подступающая паника грозила уничтожить сознание и самоконтроль, стоило ему только ошибочно предположить, что Алекс перестал дышать. Но, услышав новый хрип, рвущийся из его рта, Джастин почувствовал горячий поток облегчения на своих щеках. — Здесь… — вкладывая в слово последние силы, прошептал тот, протягивая руку в сторону от кровати. Джастин рванул ручку так сильно, что ящик тумбочки вылетел. Бумаги, печатка и связка ключей со звоном разлетелись по полу, но главное — из груды хлама выпал заветный пузырёк. Джастин тотчас вцепился в него. Внутри был порошок. Не заботясь о дозировке и не раздумывая о последствиях, он вытряхнул добрую половину на дрожащую ладонь, а затем схватил графин с водой. — Ну, давай же, Алекс… прошу, выпей, — бормотал он, прижимая стакан с лекарством к его губам и осторожно вливая жидкость. Тот был уже на грани обморока, голова безвольно повернулась набок. — Александр, твою мать! — Джастин несильно, но настойчиво встряхнул его за плечи и, только когда тяжёлые веки поднялись, открывая мутный взгляд, понял, что он всё же проглотил лекарство. Протяжно застонав, Джастин сокрушённо упал рядом с ним, обнимая одной рукой за шею, а второй поглаживая мокрые от пота волосы.

***

— А вообще, когда такое случалось последний раз? — Джастин чувствовал себя не лучше мертвеца, разве что, вопреки естественным законам, — тёплым, а в остальном ему было смертельно плохо. Лишь одно не позволяло унынию и обречённости окончательно его сломить — взгляды, которые он снова и снова бросал на капитана. Алекс больше не лежал пластом: он метался по замку, хватался за дела, раздавал распоряжения, словно боялся остановиться. С отцом он не сталкивался. Будто чувствовал его приближение заранее и каждый раз успевал исчезнуть. Он был жив — пусть и не вполне здоров, — но, поднявшись с постели спустя восемь часов, стал другим. В его движениях появилась резкость, в голосе — сухая ясность. Не осталось ни прежней мутной рассеянности, ни той опасной интонации, от которой Джастину прежде хотелось отступить на шаг. И от этого становилось не легче. Напротив — страшнее. Джастин ловил себя на мысли, что Алекс держится из последних сил. Ради него. Не позволяя себе сорваться. Каждый новый приказ, каждое движение удерживали не только порядок в гарнизоне, но и что-то внутри него самого. Это понимание жгло сильнее любого упрёка — и именно с этим чувством он теперь выпытывал у Тиммонза ответ. — Давно, — отозвался Эдгар не сразу. — Года два… может, три. У меня записано в его карте. Эдгар, махнув какому-то солдату, проходившему мимо их стола, и удостоверившись, что все вокруг заняты своими делами, перегнулся через столешницу и зашипел: — И кто, позволь узнать, дал тебе право пичкать его опиатами? Да ещё в такой дозе. Ты хоть секунду подумал, Джастин? Мне пришлось вытаскивать его теином, кретин! Вытаскивать. Он выпрямился на мгновение, будто собирался остановиться, но раздражение уже прорвало плотину. — Ты хоть представляешь, чем это могло закончиться? Внезапно самообладание изменило ему. Он договорил с таким захлёбывающимся отвращением, что всё лицо его перекосилось, обретая черты яростной, почти неузнаваемой злобы. — Если честно, я сейчас ни черта не понимаю, — Джастин вскинулся мгновенно, не собираясь глотать этот унизительный тон. — Объясни нормальным английским языком, а не как на вскрытии. Он замолчал на секунду, затем, с юношеской непосредственностью добавил: — А что мне ещё оставалось делать? — Звать меня, — отрезал Эдгар. — А вместо этого ты чуть его не угробил. — А нахрена ты это ему прописал? — вспылил он в ответ. Калверли никогда не умел сдерживать порывы сердца, а выпитое вино играло в его крови. Он не прикасался к крепкому алкоголю месяцами — ничего, кроме горячего вина с пряностями, дозволенного скорее как лекарство, чем как утешение, — и потому особенно ясно чувствовал, как эта коварная слабость подбирается, расшатывая привычную сдержанность. Тепло вина не столько согревало, сколько тревожило: поднималось из груди знакомым, давним давлением, тем самым, от которого он когда-то ушёл ценой боли и стыда. Но бывают такие минуты, когда опьянение не туманит, а, напротив, обнажает всё разом — и боль, и память о пережитом страхе, и мысль о том, что дыхание Алекса в любой миг могло оборваться. Он пил медленно, разрывая каждый глоток сухими вдохами, и с каждым из них отталкивал поднимающееся желание забыться, опустошить всё, что есть в баре у Эллингтона. Эдгар промолчал, презрительно хмыкнув. — Ты всерьёз полагаешь, что твои порошки ему помогут? — продолжил Джастин, с силой сжимая стакан. — Правда, что ли? Это бред, Эдгар. — Возможно, ты знаешь средство получше? — сухо отозвался Тиммонз, скептически поглядывая на стакан с вином в руке Джастина. — Нет? Тогда, будь любезен, не поучай меня ремеслу. Изо рта Эдгара вырвался, точно у осипшей вороны, одинокий шипящий звук. Джастин осёкся на полуслове, уловив эту злость, и вместе с тем ощутил собственную, опасно знакомую, ту самую, с которой он когда-то уходил на дно. С трудом он удержался, чтобы не сорваться — не оскорбить, не ударить. Подобные вспышки всегда были бесполезны и жалки, когда дело касалось близких. Тиммонза он считал скорее не другом, а приятелем. Странным, своеобразным, из тех, с кем держатся не сердцем, а привычкой. Даже Майкл, которого он теперь видел редко, уступил ему место в этой странной иерархии привязанностей. После полей, где были утрачены настоящие связи, Джастин ловил себя на том, что готов держаться за любого, лишь бы не остаться одному. Иногда ему казалось, что и к Эллингтону он воспылал не по собственной воле, а из нужды забыться от кошмаров реальности, добровольно уступая место страстям и соблазнам другого порядка. — Сколько там лет ты его лечишь, напомни? — отогнав навязчивые мысли, Джастин ощутил в груди знакомое, острое кипение, вырвавшееся наружу. И этот прилив заставил его выстрелить словами: — Думаю, твой запас средств исчерпан, так что осуждать меня ты не вправе. — Feci, quod potui, faciant meliora potentes, — откинувшись на спинку стула, фамильярно сказал Эдгар, взмахнув руками, будто испытав упоительное расслабление; казалось, спор больше не волновал его, и он вновь обрёл привычное спокойствие и самообладание. — Сделаю, будь уверен, — Джастин отодвинул опустевший стакан и раздражённо окинул взглядом малый обеденный зал. Кроме прислуги, ушедшей на перерыв, там бродили несколько солдат из Луизианы. Часть прибыла на ротацию, другая оставалась в разных фортах и гарнизонах вдоль пути к Вашингтону, сменяя друг друга по мере продвижения колонн. Самоуверенные, воображающие себя героями, они без устали вертелись вокруг служанок, порой наглость их переходила все мыслимые границы. Джастина они откровенно раздражали. В своём идиотском поведении эти парни напоминали изрядно потрёпанных индюков с контуженными мозгами. Они возводили себя в ранг героев нецензурных песенок и шуток, которые служанки перескажут подругам вечером в субботу, когда придут в гарнизон на смену — здесь, где постоянно жили только солдаты, а дамы появлялись лишь время от времени в качестве прачек, помощниц на кухне или временной прислуги. Джастин невольно ухмыльнулся, заметив, как одна из них ударила тряпкой распустившегося юнца, протянувшего руки к её чёрным кудрям. — Эти дамочки могут за себя постоять, да? — словно прочитав его мысли, проговорил Эдгар. Джастин кивнул, заставляя себя поверить, что между ними всё улажено, и злость медленно стала уползать туда, откуда и появилась.

***

Несколько дней он почти не виделся с Алексом: гарнизон кишел поистине праздничной суетой, больше похожей на сцену массовой пьесы, разыгрываемую под аккомпанемент артиллерийских салютов. Солдат, прибывших вместе с Аланом Эллингтоном, было слишком много; их разместили в недостроенных казармах у реки, а стройку железной дороги временно приостановили, чтобы не тревожить покой отважных ребят, вернувшихся после полутора лет изнурительных боёв в Луизиане. Калверли мечтал придушить их всех голыми руками, вырвать вместе с позвоночником чистосердечный ответ, надеясь, что хотя бы один скажет, что случилось с луизианским пехотным полком, где служил его брат. Несколько раз Джастин пытался выяснить это у самого капитана, но Алекс по-прежнему отказывался говорить на эту тему, а Тиммонз клялся всеми богами, что ничего не знает, и всё это напоминало Джастину цирк, где он метался из угла в угол, как дрессированный зверёк, над которым все посмеиваются. Эллингтона постоянно окружала толпа, позволяющая себе самые нелепые проявления преданности, и Александр терпеливо слушал их льстивые речи, пока они не начинали восхвалять его дерзновенную смелость, после чего он, как правило, быстро исчезал из поля зрения веселящейся толпы солдат и офицеров. Для них он был чем-то высшим, а Эллингтон, подогреваемый этим восприятием, позволял себе проявлять захватнические инстинкты и раздувать амбиции, мечтая о возможном и недосягаемом. Он становился всё более высокомерным, чрезмерно честолюбивым, агрессивным и требовательным. Его самодовольство росло, подпитываемое восхищением окружающих, и он всё меньше обращал внимание на людей, дрожавших в благоговейном трепете и слепой покорности. И только Джастин видел, как на самом деле ему сложно, как тяготит Эллингтона общество отца, сколько сил уходит на подсчёт расходов на содержание его солдат. После того припадка они виделись всего дважды за три дня. В капитанских покоях было несколько отдельных комнат, и в отсутствие Эллингтона Джастин предпочитал оставаться в той, что была отведена ему как относительно безопасное убежище. Сидеть в спальне Эллингтона казалось ему неуместным, почти унизительным, словно роль, к которой он не хотел приучаться: покорное ожидание в чужом личном пространстве. Он слышал, как дверь хлопает по ночам, извещая о его возвращении, но Эллингтон не звал его. Джастин оставался у себя, надеясь, что тот найдёт пару часов для сна. И вот теперь в малую столовую вошёл Алекс собственной персоной, заставив своим появлением всех остолбенеть. Прислуга сдержанно отвела глаза, а солдаты выпрямились, встав с мест, едва увидев капитана. За Александром следом вошёл генерал Эллингтон, в сопровождении двух своих помощников. — И ты считаешь, что здесь всё в порядке? — недовольно спросил немолодой офицер, с брезгливостью оценивая помещение и надменно расправляя плечи. — Отнюдь, — ответил Алекс, сдерживая едкую усмешку, слегка наклонив голову и проводя взглядом по посеревшим стенам. — Я рапортировал о средствах на ремонт ещё в прошлом году. В этом году повторю — для тех, кому важно слышать очевидное дважды. Уверен, главный штаб с радостью разъяснит все задержки. Он был спокоен, как всегда бывало при общении с отцом, чьё присутствие обычно действовало на него подавляюще. Генерал Алан Эллингтон — невысокий, жилистый мужчина с грубой, бледной кожей, типичной для северян. Его серо-стальные глаза из-под тёмных бровей пронизывали столовую, скользя по неподвижным солдатам и прислуге, сдержанно оценивая каждое движение, и на мгновение задерживались на девушках, прижимающихся к стене под этим ледяным прищуром. Широкий нос, худые щёки, приметный шрам над верхней губой, почти седые волосы, высокий лоб, глубоко прорезанный вертикальными морщинами; внешность этих двоих никогда бы не выдала в них кровного родства, а единственное сходство крылось в тяжести их глаз, одинаково властных и жестоких. — Я доверил тебе центральный гарнизон, — сдержанно сказал генерал. — И вот что вижу через два года: недостроенная железная дорога, столь необходимая нам, сотни больных солдат, на которых приходится всего два врача, заброшенный склад и масса гниющих тел во дворе. Он ещё раз смерил столовую недовольным взглядом, и вдруг остановился на Джастине, который в этот момент внимательно смотрел на Александра, выстраивая в голове предположения о его самочувствии, о котором не успел осведомиться напрямую. Почувствовав слишком поздно пронизывающее внимание Алана, Джастин опешил. Капитан тем временем хмуро следил за отцовскими помощниками, усердно записывающими наблюдения — и, вероятно, скоро кто-то получит выговор за халатность. Калверли смело поднял голову, не отводя лица, демонстрируя презрение и полное безразличие к генералу. Ещё три месяца назад Джастин едва бы не рухнул в обморок при встрече с этими глазами, но, прожив с Алексом, в которого порой вселялся бес, он привык ко всему и теперь воспринимал немую угрозу Эллингтона-старшего с полным хладнокровием и готовностью. — Вы доверили мне обгоревшие, полузасыпанные землёй развалины посреди открытого поля, заросшего плющом, — презрительно протянул Алекс. Его лицо побледнело, когда он понял, куда смотрит отец, но голос не дрогнул. — То, что я сделал за два года с этим гарнизоном, не идёт ни в какое сравнение с поддержкой, которую мои батареи оказали у Стоунс‑Ривера этой зимой — мои люди держали ключевые позиции, пока вы продвигались к Миссисипи. Надеюсь, вы, получив эти прекрасно обученные резервные подразделения и вспомогательные батареи, хотя бы этим остались довольны? — Не будь такой самовлюблённой скотиной, — холодно процедил Алан, глубокие морщины на лбу сложились, хмуря брови. — Или тебя заразил этим дикарским поведением твой дорогой гость? Джастин оцепенел, сердце глухо стучало в висках. Голос генерала, громкий и безжалостный, пронзил комнату, врезался в него и сковал движения. Между собеседниками возникла неловкость; неуловимое беспокойство и злость повисли между ними, грозясь разразиться настоящим скандалом. Зелёные глаза метали молнии во все стороны. Он явно не ожидал, что отец узнает о южном лейтенанте, который по правилам должен был сидеть под строгим контролем и ждать обмена на офицера равного ранга или нескольких рядовых. Никто бы не стал рисковать головой, докладывая Алану о сумасбродных выходках коменданта. Генерал вскоре отбывал на фронт, тогда как Александр неизменно оставался здесь — снабженцем, управляющим этим местом. Никому не хотелось пожинать плоды его злобы и неудовлетворённости; все искренне радовались, что в лагере наконец-то начало налаживаться. И жить стало проще. Местные давно закрыли глаза на присутствие Джастина. И всё же Алекс нарушил все нормы, позволял Джастину свободно передвигаться по гарнизону, находиться в офицерском крыле, формально выделил ему комнату, тесно общался с ним, давал ограниченные привилегии, и создавалось впечатление, что он совсем не боится побега или передачи сведений многочисленным разведгруппам, скрывающимся в окрестных лесах. Генерал очевидно был в ярости. Его представления о порядке, дисциплине и воинском уставе полностью расходились с методами Алекса. Джастин, с одной стороны, был жив и относительно в безопасности, но с другой — вся эта свобода, предоставленная капитаном, подрывала военную строгость, и именно это вызывало у Алана беспрецедентное раздражение. Отрицать, лавировать или игнорировать этот факт было бессмысленно, но Александр не спешил продолжать разговор в столь людном месте, о чём прямо и заявил. Джастин опустил голову и угрюмо уставился на исполосованные шрамами руки, и в груди у него медленно оседало тяжёлое понимание: случившееся было предупреждением. После той вольности, которую позволял ему Александр, генерал имел все основания решить, что пленный знает больше допустимого — слишком много видел, слишком близко был допущен — а значит, больше не подлежит паритетному обмену. В таких случаях устав оставлял простор для самых простых решений. Мысль о том, что Алан вправе избавиться от неудобного пленника, как он поступал с мятежниками и «лишними» людьми войны, вызвала краткую, болезненную вспышку паники. Впрочем, она оказалась хаотичной и непривычной, скорее порождённой внезапностью угрозы, чем реальной обречённостью. Джастин не верил, что Алекс так просто отдаст его. Дыхание постепенно выровнялось. Алекс приглашающим жестом указал на смежную комнату с выходом на веранду; Алан медленно, с ленивой уверенностью, последовал за сыном. — Кстати, почему ты так одет, Александр? — спросил он, поравнявшись с капитаном. Слова он произносил особенно громко, с тем подчёркнутым весом, которым делают замечания не для беседы, а для фиксации нарушения. — А разве что-то не так? — ехидно отозвался Алекс, не поворачивая головы; в голосе проступила резкая, почти злая нотка. Генерал снова нахурился, окончательно раздражённый этим ответом. Было видно, что Алекс не просто спорит — он намеренно подчёркивает неприязнь, не скрывая пренебрежения к человеку, шагавшему рядом. Алан медленно выдохнул и машинально расправил складки на рукавах своего тёмно-синего мундира — жест старый, выученный годами строевой службы. — В гарнизоне полно старших офицеров, — заметил он ровно. — А капитан разгуливает без формы, словно это его частная усадьба, а не армейский объект. — Здесь не празднуют победу — здесь отмечают бой, — отозвался тот уважительно, как и положено, но с прежней издевательской ноткой в голосе. — Так к чему этот фарс с мундиром? — Если своим дерзким поведением ты хочешь мне что-то доказать, то будь любезен, делай это в Ричмонде, — твёрдым тоном сказал Алан, сокращая расстояние между ними. — Почему ты задерживаешь передвижение батарей? Майор Грэмпт ждёт твоих людей для перегруппировки. — Из-за вашего визита, разумеется, — с преувеличенной учтивостью ответил Алекс и криво усмехнулся той самой неприятной, вызывающей усмешкой, которую Джастин всегда ненавидел. На этот раз, впрочем, он понимал её уместность. Ему в крайней степени не нравился Алан Эллингтон. И пусть Калверли, как офицер, отдавал должное его холодному стратегическому расчёту, как южанин он видел в генерале воплощение северной жестокости — расчётливую, скользкую силу, которую хотелось бы встретить не за столом переговоров, а под прицелом. Алекс отступил в сторону, пропуская Алана вперёд, и сделал это подчёркнуто вежливым жестом, в котором уважение ощущалось скорее как насмешка. Они двигались к выходу из столовой, и солдаты покорно отступили, возвращаясь к своим тарелкам и завтраку. Джастин, страдающий лёгкой тугоухостью и выученный множественными контузиями, привычно читал по губам; невозмутимо следил за удаляющимся разговором, выхватывая не каждое слово, но всю суть сказанного. — Из-за твоего промедления майор теряет огневую координацию: батареи должны были поддержать пехоту, а сейчас фронт остаётся без прикрытия, — отрезал Алан, замедляясь и внимательно глядя на сонного Александра. — И если люди лягут под ответным залпом, это будет на тебе. — Как и всегда, — ответил тот спокойно, почти без эмоций, но лёгкое подёргивание губ и наклон головы читались как молчаливый спор. — Инструкции выполняются, батареи займут позиции вовремя. — Я не играю в игры, — холодно процедил Алан. — Это не балаган и не развлечение; каждое промедление обходится кровью. Он развернулся на каблуках и быстрым шагом направился к выходу, а за ним, с едва заметной ухмылкой, последовал Александр. Джастин удивлённо наблюдал, как лихорадочно сверкают его глаза, как каменеет его лицо под маской лицемерной учтивости, и понял, что конец их разговора произойдёт уже наедине, там, где нет посторонних ушей. Но то, что он сумел услышать уже немало настораживало. — Эдгар, что здесь происходит? — обернулся Джастин к поднявшемуся с места Тиммонзу, голос звучал напряжённо и настороженно. Тот безразлично поднял портфель с медикаментами и педантично поправил воротник бежевого поношенного плаща. — Он хочет, чтобы Алекс отчитался за расходы на содержание гарнизона и укрепление западной границы вдоль… — Ты меня не понял, — резко перебил его Калверли, так же поднимаясь на ноги. — Я говорю о Ричмонде. Почему Эллингтон тормозит продвижение? Если тебе что-то известно — объясни мне, потому что я не понимаю, что происходит на фронте. — Пойдём, прогуляемся, — кивнул Тиммонз, указывая на выход во двор. Джастин, всё равно собираясь навестить Майкла, согласился и последовал за ним, на ходу застёгивая куртку. Оказавшись во дворе, он пристально посмотрел на взлохмаченного Эдгара, который медленно извлёк из портсигара сигарету. Джастину, в последнее время находившемуся в вечном напряжении, захотелось закурить, и он знаком дал понять об этом. Эдгар, затянувшись, с удивлением посмотрел на Джастина — тот прежде не выказывал ни малейшего интереса к табаку. Но теперь запах вдруг задел что-то внутри: возникла жгучая, почти чужая потребность, настойчивая и немилосердная — словно чья-то посторонняя рука сжала грудь изнутри. Что-то пришедшее из прошлой беспечной жизни. Джастин взял сигарету из протянутого портсигара. Он вдохнул, позволил дыму пройтись по лёгким и, не удержавшись, улыбнулся. — Так что? — повторил он, выпуская дым. Эдгар помолчал, огляделся, опасаясь лишних ушей. — Я знаю не больше остальных, — наконец сказал он. — Ходят разговоры. Что Алекс… резко изменил ход дел. Где-то снял поддержку, где-то заставил людей сдвинуться с места. Не катастрофа, но и не пустяк. Джастин прищурился. Огонёк дрогнул — как и рука. — Генерал не стал бы упоминать об этом вслух, если бы речь шла о слухах. — Да, — кивнул Эдгар. — Пока делают вид, что ничего страшного. Это называется «несогласованные решения», как ты знаешь, — напомнил он, скривившись. — Пустая формулировка. Под неё можно подвести что угодно. Могут ограничиться формальностями: отстранить от командования на время, прижать по службе, понизить в должности. Тогда, возможно, получится избежать серьёзных последствий. — А если не выйдет? — спросил Джастин. Эдгар не ответил сразу. Он снова затянулся и только потом пожал плечами: — Тогда понижение — слишком мягко. — А выговор — слишком публично, — помрачнев, добавил Джастин. — Им сейчас нужно не наказать, а проверить его. Посмотреть, что он будет делать дальше. Где-то рядом хлопнула дверь, лязгнул металл, чьи-то голоса оборвались. — Вот именно, — сказал Эдгар ещё тише. — Сейчас ему дают время. Шанс всё выровнять. Доказать, что это не самоуправство. — Что думаешь? — тихо спросил Джастин. Эдгар коротко усмехнулся, без тени веселья. — Он что-то затеял, — произнёс сухо и внимательно посмотрел на Джастина, будто ожидая подтверждения своих догадок. — Все это чувствуют. Это не ошибка. Не срыв, как обычно. Это — намерение. Джастин не ответил. Знал, чем это кончится. Знал слишком хорошо, чтобы произнести вслух. Ветер сбил пламя. Оно дрогнуло и мгновенно погасло, не оказав сопротивления. Остался лишь тёплый привкус дыма и почерневший край сигареты. Джастин задержал взгляд на окурке. — Но если положение не будет исправлено, — почти отстранённо прозвучал голос Эдгара, — дальше будет трибунал. Арест и разбирательство по делу о должностном преступлении. Джастин медленно сжал пальцы, раздавливая погасшую сигарету.

***

Джастин не мог найти себе места от беспокойства. Ещё миг — и он был уверен, что сойдёт с ума, если немедленно не поговорит с Эллингтоном. «Что он себе думает? Твою же мать… Алекс, ну почему ты такой безумец? Неужели тебе надоело жить?» Ему казалось, что их ненормальная игра всё ещё продолжается, и ей не будет конца. Будто бы он, собирая осколки давно разбитого зеркала, режет себе в кровь пальцы, но снова и снова упрямо вставляет их в опустевшую золотую, потемневшую от времени раму. Многие кусочки не подходят: надломлены, осыпаются, и на своё место встанет тот, который нужен именно здесь, и мучительно долго, — после выматывающей возни, сквозь боль и злость, сквозь кровь на руках, — всё же, почти заканчивает с этим пазлом. Он подходит и видит собственное отражение, кусочек себя, столь же непохожего, как солнечный летний день на полнолунную зимнюю ночь. Он различим, но неполон. Смотрит, но постоянно что-то от него ускользает — какая-то мелочь, ещё не ставшая на место. Что-то оставалось спрятанным от него, и это злило Джастина ещё сильнее. Дрожащими руками он зажёг одинокий подсвечник. Казалось, отражение покидает невидимые границы золотого обрамления и входит в тёмную комнату, почти бесшумно, нетрезво, натыкаясь на потухший камин, кресло, стол. Джастин обернулся, не глядя бросил коробок спичек на тумбочку и увидел, как его отражение, пошатываясь, проходит мимо. В голове вспыхнули обрывки прошлого. Сколько раз он возвращался таким — согретым алкоголем, после очередной ссоры с отцом. Он слишком хорошо понимал, что сейчас чувствует Эллингтон, и в тот же миг боялся ошибиться, потому что это отражение, слепо нащупавшее в полумраке кровать, казалось ему сложнее, опаснее и глубже, чем он сам. Никогда прежде его ссоры с отцом не ставили под угрозу жизни тысяч людей — и его собственную. — Алекс… — Джастин решился подойти к безучастному капитану. Тот сидел на кровати, стягивал через голову рубашку и, не глядя, бросил её на пол, оттолкнув в сторону небрежным движением. — Что он тебе сказал? — Что и любой отец. Он смотрел, как затравленный, больной волк, угодивший в капкан умелого охотника. Зверь знает, что не вырвется, и потому воет, изливая свою боль пустому тёмному небу. — Он разочарован во мне. — Тогда зачем? — выдохнул Джастин. Он плохо помнил собственные мысли в тот день, когда настаивал, чтобы Эллингтон оставил Атланту; разве мог он подумать, что тот и впрямь пойдёт на подобный риск? Разве мог он представить, что его слабость и малодушие, неспособность принять с достоинством поражение станут настоящей угрозой? — Если ты знал, чем это обернётся… Для чего жертвуешь собой, кретин? «Это моя вина. Если бы ты избавился от меня раньше, ничего бы этого не случилось». — Ты не понимаешь, — тихо сказал Алекс. — Я устал исполнять чужую волю. Джастин невольно отшатнулся от кровати. В его сознании яркой вспышкой отозвался чужой голос — хрип человека, окончательно загнанного в тупик. Этот звук с размаху ударился о каменную стену его собственного молчания и рассыпался эхом. — Теперь у меня есть ясность. Благодаря тебе эта мерзость ушла, и впервые я чувствую себя хозяином собственного разума. Алекс на миг запнулся, жадно глотая воздух. Он с трудом разжал пальцы, до белизны терзавшие смятую ткань, и заговорил с той пугающей серьезностью, что ведома лишь смертельно больным. — Я не могу заставить Эрика повернуть назад и оставить Ричмонд или Атланту. Он выполняет приказы генерала Хукера — как и я. Но я могу временно приостановить огневую поддержку, создать паузу, спутать расчёты. Грэмпт не начнёт наступление без артиллерии. Пока серьёзных продвижений не ожидается, идёт подготовка к весенней кампании, и любые мои действия загрузят штаб разбирательствами и затормозят работу. По данным разведки, коридор между городами сейчас вне огня. Возможно, кто-то успеет уйти. Надеюсь, этого будет достаточно. Произнося это, он смотрел на Джастина с жёсткой улыбкой, которая, вопреки всем его стараниям и ухищрениям, выдавала усталость, слишком непосильную для него. Вся его жизнь состояла из сплошной опасности, быть беспечным он не мог даже во сне, и Джастин редко когда мог увидеть Александра поистине уставшим, хотя на его памяти было несколько таких моментов, но этой ночью, казалось, что тот на пределе своих возможностей. — Зачем ты это делаешь? — Без твоего влияния, разумеется, не обошлось. Но решение было моим — и только моим. Командование уже вдоволь напилось моей крови. Я до одури устал от их указов, надзора, мелких интриг и выученного лицемерия. Меня держат, как бешеную псину, на короткой цепи. Пожалуй, впервые за долгое время у меня появился хоть какой-то смысл, кроме бесконечного подчинения старым идиотам. Нервная дрожь проходила по телу Джастина: дёргались руки, сводило пальцы ног. Он сам не понимал, что с ним происходит. Его гнал страх — простой, жгучий, почти животный. Страх потерять Алекса. Раскрывая своё сердце, он сам обвинял себя куда строже и беспощаднее любого, что мог бы произнести Эллингтон вслух. — Мне плевать на эту войну. Будь она проклята, — сказал он и резко рванулся к Алексу, рухнув на колени у кровати и вцепившись в холодную, сухую руку. — И мне плевать, что вытворяют наши генералы. Я сам засуну им их эполеты в глотки. Он замолчал, стиснув пальцы Алекса, с усилием удерживая слёзы, не желая выглядеть в его глазах жалким, перепуганным мальчишкой. — Я просто не хотел, чтобы мои соотечественники умирали от твоих рук. Достаточно смерти. Не хочу видеть в тебе убийцу. — И кого ты, чёрт возьми, видишь перед собой? — глухо произнёс он. Уголок его рта дёрнулся в беспокойной, острой улыбке, которая тут же окаменела. В этом вопросе сквозила ядовитая горечь, но в ней не было ни капли раскаяния. — Скажи мне. Жёлтые отблески выхватили из полумрака зелёные искры северных глаз; они притягивали взгляд, стягивали на себе внимание, всё ещё не до конца вытравленные юношеские импульсы. Джастин прислонился к его коленям, утомлённо опустил голову, словно шея была зажата в железных тисках, и до крови прикусил губу, заставляя себя говорить о том, что разъедало изнутри. — Я вижу мужчину, чьё страдание не в силах остановить, — сказал он тихо. — И это для меня — агония. Рана, которая не заживает. Я слишком ясно чувствую, как прочно ты вошёл в мою жизнь и что со мной происходит. Ты рвёшь меня на части. Заставляешь бороться, когда сражение уже проиграно. У меня нет никакой надежды, что я благополучно преодолею это ужасное время, и только ты — моя опора в этом аду. У него было время заглянуть в себя и разобрать собственные ощущения, и теперь всё сказанное рождалось не из порыва, а из подлинного, выстраданного чувства. Джастин привстал на коленях и подался вперёд, к Алексу. Тот по-прежнему неподвижно сидел на кровати и с заметным усилием вслушивался в слова. — Поэтому, если ты окажешься в двух шагах от смерти, то я без промедления вступлю с ней в бой и отвоюю тебя. Эллингтон сидел безмолвный, с глазами, устремлёнными на одинокий огонёк свечи на столе, слушая с таким величайшим вниманием эти пламенные речи, будто бы от мыслей, вызванных этим признанием, его душа расставалась с телом, сгорая в неровном огне. Джастин положил руки ему на плечи и, слегка расталкивая, тихо сказал: — Я тебя не отдам никому. Чувственность явственно отражалась на чётких чертах бледного лица, выражающего предельное удивление, прогнавшее с него злость, и никакого сходства между этими отрезками эмоций, ни единой общей черты с безумной яростью. Джастину казалось, что какой-то стальной обруч сжал ему горло, перехватил дыхание; сердце билось, как кулак о стену, и он ощутил такое страшное возбуждение, что должен был любым способом дать ему выход. После изнуряющей борьбы с обезумевшим капитаном усталость, наконец, отступила, подавленная безудержной страстью. И когда это чувство брало верх, рассудок покорно следовал за ним — плача, предостерегая, шепча одно и то же, умоляя не делать глупостей. Джастин понимал, что по-хорошему ему следовало бы уйти — исчезнуть, чтобы не калечить Алекса своим присутствием, не проворачивать лезвие ножа в ране, которую он сам же и оставил недавней глупостью. Но в этот миг он не мог оторваться от этого лица, не мог убрать руки, скользившие по светлым волосам, очерчивавшие линии скул и губ. Даже под дулом револьвера он не отпустил бы его, вкладывая в поцелуй всё, что у него оставалось: поддержку, страх, прерывистое дыхание, сбитое тревогой за чужую жизнь. Пусть он сам будет на краю, пускай его жизнь станет камнем на шее, лишь бы в последний раз удержать это лицо, стиснуть так, чтобы на белой коже проступили тёмные следы пальцев, и выговорить простые слова, вырванные изнутри с корнем: — Алекс… пожалуйста. Сделай так, чтобы они тебя не заполучили, — шептал Джастин, болезненно прижимаясь к его губам, позволяя рукам вести себя, чувствуя, как те сжимают плечи, притягивают ближе, углубляя прикосновение. Они были краткими, почти мимолётными; единственным и главным центром оставались губы. И к ним Джастин тянулся снова и снова, как к единственному источнику воздуха в затхлой комнате. Он выдыхал в его полураскрытый рот — тёплый, прерывистый выдох, смешанный со вкусом собственной усталости. Его ладони прижимались к щекам, нежно, но настойчиво, будто пытаясь удержать это мгновение. С закрытыми глазами он ясно чувствовал происходящее. Это не видение и не обман — Алекс был рядом, живой, невредимый, возвращённый самому себе. Они здесь, и это не сон, в котором всё застывает и рассыпается от любого движения. Хрупкий мираж, способный исчезнуть от простого взмаха ресниц, больше не властвовал над ними. — У меня месяц, Джастин, — выдохнул Эллингтон, опрокидывая его на себя и ложась на кровать. — Ровно четыре недели, чтобы исправить стратегические ошибки. — А потом? — изумлённо спросил Джастин, нависая над ним, опускаясь ниже. Он не стал дожидаться ответа — слишком ясно было, каким он окажется, — и прижался губами к груди. Он поднялся выше, коснулся поцелуем острого кадыка, отмечая про себя, как сильно Алекс похудел за последнее время. На шее забилась тонкая голубая жилка. Джастин обвёл её языком, спустился к ключице, оставляя цепочку коротких, прерывистых поцелуев, задерживаясь в мягких впадинах у основания шеи. — Неважно, что потом, — прошептал Эллингтон, запуская пальцы ему в волосы и притягивая ближе. Он прижался к его губам настойчиво, почти жёстко, раздвинул их, и дыхание смешалось, потеряв чёткие границы. Алекс властно дразнил его нёбо и уздечку языка, заставляя Джастина задыхаться в этом тесном, горячем пространстве поцелуя. Он впивался в его губы, вбирая их в себя с жадностью, от которой кружилась голова и слабели ноги. Продолжая целовать, одной рукой трогал затылок, пропуская через пальцы жёсткие, слегка волнистые тёмные волосы. Эллингтон раздвинул ноги, обнимая ими Джастина за талию, сильнее прижимая к себе. Джастин прежде никогда не задумывался о том, чтобы оказаться сверху. Даже сама мысль — дерзкая, внезапная — о том, чтобы взять Эллингтона, отзывалась в нём почти болезненным жаром. Он не знал, позволил бы Алекс такое вообще, и просить не собирался, так как, отдаваясь, он сам терялся на грани рассудка. Он горел, медленно, неистово, истлевая в живом пламени, которое выжигало всё грубое и тяжёлое, отделяло тело от души и тут же связывало их обратно — тесно, неразрывно, сладко. Они сошлись, как два хищника, долго изнурённые голодом и ожиданием, которые неделями кружили вокруг недоступной добычи, а теперь, добравшись друг до друга, позволили желанию вырваться наружу, без меры, до полной утраты осторожности. Он не заметил, как штаны оказались отброшены в сторону, и на нём осталась только тонкая рубашка. Но это почти не имело значения: жар, исходящий от их тел, словно раскалённая ртуть, гонял кровь в жилах и обжигал изнутри, даже через ткань. Джастин не намерен был терять время, торопясь ощутить себя поистине живым, поэтому, когда Алекс положил руку на внутреннюю сторону его бедра, Джастин, постанывая, подался вверх. Алекс судорожными движениями освобождался от одежды, с трудом контролируя пульсирующее возбуждение, сплюнул на пальцы; через мгновение они уже скользили у ягодиц. Джастин прогибался, хотел большего, хотел внутрь, но пока его просто гладили, мяли ягодицы и широко разводили в стороны, так что тонкая кожа болезненно натягивалась. Его прошибала привычная, очень горячая дрожь; внутренности сводило сладким предвкушением. Первый палец быстро проник в расслабленное отверстие. Джастин легко принял его, открыл рот в немом стоне и двинул бёдрами навстречу второму. Алекс подхватил его под коленями и рывком притянул к себе; Джастин закинул одну ногу ему за поясницу, пока тот рукой направлял член ко входу — недостаточно влажному, недостаточно растянутому. Ему едва удалось протолкнуть головку в сжимающееся, не готовое к такому безжалостному напору отверстие ануса, как Джастин, коротко вскрикнув, привстал, опираясь ему на плечи. Оказавшись сидящим на его коленях, Джастин начал медленно опускаться вниз, насаживаться на Алекса, закусив губы, шире раздвигая ноги, пытаясь максимально расслабиться. Держа его за бёдра, Эллингтон помог ему сесть чуть глубже, направляя, но Джастин не успел впустить его в себя на всю длину, остановившись через несколько секунд, тяжело глотая воздух пересохшим ртом, прикрыв глаза от саднящей боли, ожидал, когда она переродится во всепоглощающее удовольствие. Принимая Алекса в себя, он уже давно не разделял эти два диаметрально противоположные состояния. Боль и наслаждение были неразрывно связаны между собой, как свет и тьма, сменяющие друг друга на небосклоне, но сталкиваясь, они порождали великолепную вспышку рассвета. И эта боль так же неразрывно связывала его с Алексом, как и наслаждение, даримое им. Ладони Алекса успокаивающе поглаживали его взмокшую спину, перемещаясь на грудь и слегка задевая ногтями соски, даря такие острые ощущения, что он отвечал ему дрожью и тихими стонами-полувсхлипами. Эллингтон коснулся губами лба, покрытого бисеринками пота. Боль заставила его забиться, вывернуться, освободиться, вырвала из горла тяжёлый стон, хриплый и невольный. Джастин едва удерживал самоконтроль. Яркая, болезненная вспышка приносила то чувство наполненности, о котором он мечтал, только заходили желваки на скулах от напряжения сжатых зубов. Он покрылся холодной испариной, когда вынудил себя толкнуться вперёд. Алекс замер, ощущая тесноту его тела, но, почувствовав толчок, ответил в унисон, двигая бёдрами и выдыхая в такт рывкам. Он позволял держать Джастину собственный ритм — не торопил, не подгонял, покорно следовал за каждым движением, подстраиваясь, принимая. В этом молчаливом согласии жило доверие, возможность самому нащупать границу между болью и удовольствием. Джастин двигался осторожно, прислушиваясь к себе, к дыханию, к тому, как напряжение постепенно уступает, превращаясь в тёплую, тянущую волну. Твёрдый член Джастина, зажатый между их торсами, тёрся о живот, оставляя влажные следы смазки. Эллингтон гладил его бока обеими ладонями, обводил выступающие кости таза, ласково проходился по тёмным завиткам, мазал пальцами по налитой головке. Джастин не сразу заметил, как он начал ускорять темп. Он с умелой, выверенной настойчивостью ласкал член Джастина; ритмичные движения заставляли его стонать и подаваться навстречу, всё глубже принимая его. Алекс был в нём — глубоко, до самого нутра, заполняя пустоту, о которой Джастин даже не подозревал. Алекс был на нём — его вес, его жар, его запах, обволакивающие кожу, как вторая, более грубая кожа. Алекс был под ним — когда он переворачивал его, становясь опорой, твёрдой и неумолимой. Алекс был рядом с ним — его дыхание в ухе, его рука на запястье, его имя на губах, которое Джастин повторял как молитву или проклятие. Он становился неотъемлемой, необходимой частью, как воздух в лёгких или кровь в жилах. И Джастин метался в этом водовороте, утопая в ощущениях, которые были слишком яркими, слишком острыми, чтобы их вынести. Он торопил момент — тот самый, когда боль и наслаждение, страх и жажда сливаются в одно ослепительное, всепоглощающее пламя высшего сладострастия, чтобы сгореть в нём дотла и на миг обрести покой. Губы блуждали по солёной от пота коже, руки сжимали крепко и властно, горячее, хриплое дыхание обжигало лицо, а движения внутри сводили внутренности болью, смешанной с тягучим удовольствием. Алекс сжимал его член шершавой ладонью, ублажал быстрыми, уверенными рывками — грубо, резко, так, как Джастин любил; иногда он отпускал, усмехаясь в ответ на недовольные стоны. Он ускорился, обхватывая плоть у основания, задевая поджавшиеся, готовые извергнуться яички, скользя по всей длине и завершая движение мягким поглаживанием головки большим пальцем. Смазка, обильно выступившая на вершине, облегчала скольжение, и Джастин не верил, что даже самый великий художник смог бы придумать ощущения, которые он испытывал этой ночью; а если бы и смог — всё равно не сумел бы передать их красками. Об этом невозможно было говорить человеческими словами — язык был бессилен. Единственное, что говорило правду, — это тело. Влага на головке матово блестела в свете затухающей свечи, и Алекс кончиком пальца стер её. Джастин дёрнулся, отзываясь сладкой судорогой, и капитан улыбнулся, снова толкнувшись в него. Джастин задыхался. Возбуждение, копившееся долгими, мучительными минутами, достигло апогея и вырвалось из него судорожным, неудержимым потоком. Тёплая, густая жидкость выплеснулась на руки Алекса, лаская кожу, и растеклась по его животу липкими, тягучими полосами. Джастин выгнулся в немой судороге, его пальцы впились в плечи, а из горла вырвался хриплый, надорванный стон — звук полного опустошения и мимолётного, ослепительного освобождения. Казалось, ничто другое в мире не могло бы доставить ему такое потрясающее наслаждение, заставляя биться короткими спазмами, следом выдавливая из Алекса его оргазм. Эллингтон выскользнул из него ещё несколько секунд назад, но Джастин не заметил этого, поглощённый пиком ощущений и полностью забывшись. Мир замер. Они остались наедине с ночью и безмолвными вещами, в плотных объятиях темноты, которую едва сдерживало мерцание одинокой свечи. Бесконечная тишина растекалась вокруг, согреваемая их дыханием и близостью. Свеча медленно догорела. Тьма сомкнулась.