Две войны

Just one more time before I go, I'll let you know That all this time I've been afraid, wouldn't let it show Nobody can save me now No Stars are only visible in darkness Fear is ever-changing and evolving And I, I've been poisoned inside But I, I feel so alive Nobody can save me now King is crowned, it's do or die Nobody can save me now The only sound is the battle cry Imagine Dragons «Battle Cry» Джастин приветливо улыбался гостям, мысленно прикидывая, сколько нужно выпить, чтобы размягчить каменные мышцы лица, унять подёргивание и, если повезёт, провалиться в пьяное забытьё, где время пролетало с неземной скоростью. Это было ему практически жизненно необходимо в этот вечер. С самого утра он был несообразительным, раздражительным и беспокойным, порой резким с незнакомыми гостями и грубым со своими друзьями, угрюмым, брюзгливым и придирчивым — словом, в тягость самому себе и всем окружающим. С меланхолией Джастин мог примириться, на дне её даже скрывалось некоторое удовольствие, изысканная форма самоистязания. Ощущения, сопряжённые с полной подавленностью и недомоганием, отчасти напоминали те, которые вызывались одновременными приступами зубной боли, несварения желудка и сильного насморка. На усыпанной гравием подъездной аллее уже не осталось свободного места из-за множества экипажей и верховых лошадей, которых слуги быстро уводили на конюшню. Джастин так и не нашёл среди гостей лучшего друга, чьё присутствие могло бы его успокоить. Кристофера Гейта не было видно, и оставалось только гадать, почему он сегодня нарушил свою безукоризненную пунктуальность. Будущая жена рассыпалась в дифирамбах, с лёгкостью разбрасывая похвалы направо и налево и вызывая в ответ не менее восторженные возгласы. На фоне этой холодной, безошибочно выученной улыбки Джастин особенно остро ощущал пропасть между своими юношескими мечтами и тем, что стояло перед ним сейчас. Когда-то он воображал себе супругу, с которой не нужно играть роль или взвешивать каждое слово, простую, не требующую постоянного чтения между строк. Как Сара для Джеффри. Он невольно ловил это сравнение снова и снова. Там, где у него оставалась только роль и осторожные жесты, у Джеффри было нечто простое и человеческое. Сару он не демонстрировал, не выставлял, не держал при себе как часть сделки. Она просто была рядом с ним, всегда естественно, как часть организма. Джастин помнил их ещё до брака. Тихие разговоры у края веранды тянулись до темноты, когда Сара смеялась чуть в сторону, а Джеффри, забывая о манерах, опирался локтем о перила и слушал только её, пока мир вокруг исчезал. И сейчас, глядя на это издалека, Джастин чувствовал странную смесь зависти и почти невольного восхищения. Не к Саре как к женщине, а к самому устройству их семейной жизни. Реальность не оставляла от этого образа почти ничего. Перед ним была светская хищница, уверенно чувствующая себя в этой среде, но никак не та мирная, понятная спутница, о которой он когда-то наивно думал. Он давно понял, что Женевьев не союзник и не жертва, а равный игрок, если не сказать — во всём превосходящий. Он поспешно зашёл в дом и сразу же схватил с подноса проходящего мимо слуги бокал с шампанским. Ему смертельно надоело общество подруг Женевьев, их непрерывное щебетание, заигрывания и наигранные ужимки. Хуже всего было то, с какой охотой она выставляла его напоказ, превращая в предмет их любопытства. Девушки, хихикая, перешёптывались о его росте и ладно сложенной фигуре, о том, как уверенно сидел на нём костюм, подчёркивая прямые плечи и узкую талию. Тёмные волосы блестели от бриллиантина, были тщательно расчёсаны, собраны и перехвачены лентой, придавая облику подчёркнутую аккуратность. Почти чрезмерную для тех, кто знал неспокойный характер Джастина. В это время он чувствовал себя зверьком в цирке, которого ударами плети заставляли скакать на задних лапках. Его голова, однако, была свежа, хоть виски неприятно пульсировали. Звуки прыгали в черепе, как стеклянные шарики, периодически разбиваясь и впиваясь острыми осколками. Джастину казалось, что он голый, и каждая пора его тела — это окно, и все окна открыты, а свет струится в его потроха, и каждый непременно хотел заглянуть туда. Сколько это продолжалось, он не имел ни малейшего представления, да и вообще потерял всякое понятие о времени и месте. Наконец, он впал в какое-то полубессознательное состояние, уравновешенное чувством безразличия. Сдерживаемая буря сгущалась, и тишина предвещала взрыв, готовый прогреметь в любую секунду, и никогда Джастин не был более одинок, чем сейчас, стоя в гуще праздных людей. Джастин решил ни на что не надеяться, ничего не ждать — жить, как дикое животное, бродяга или разбойник. «И если завтра будет объявлена война и меня призовут, я схвачу штык и всажу его в первое же брюхо», — угрюмо и зло размышлял он. — Хорошо, хорошо, — вслух проговорил он, одним глотком осушив бокал. И скривился. Он терпеть не мог этот сорт шампанского. Снова упорно оглядывал толпу в поисках того, с кем можно было бы обсудить все эти глупости и пожаловаться на неимоверную несправедливость. Его расстраивало, что Крис по неизвестным причинам проигнорировал его помолвку, хотя всего два дня назад клялся удерживать Джастина от любых излишеств, чтобы тот не опозорился. — Чёртов Гейт! — процедил он сквозь зубы и сразу опрокинул следующий бокал, за что получил неодобрительный взгляд Женевьев, которая вошла в дом следом за ним. При ярком свете они смотрели друг на друга безрадостно и напряжённо. В последние недели она то и дело следовала за своим благоверным тенью, незаметно скользя где-то неподалёку — тень у тени. Джастин обязательно посмеялся бы над этим фарсом, если бы в эту пору мог улыбаться. Молодые особы вились вокруг Женевьев роем разноцветных бабочек, наполняя гостиную шумными приветствиями и глупым хихиканьем, расхваливая её пышное платье из органди, пестрящее бесчисленным количеством ленточек, бантиков и оборочек. Его невеста была полностью подчинена моде. Во все времена существовал один закон: чем меньше себе отказываешь, тем легче желать всего, и Женевьев была его наглядным воплощением. Джастину оставалось только радоваться, что она тратила свои собственные деньги, иначе он бы потерял последнюю рубашку в модных бутиках. Он предпочитал транжирить оставшиеся деньги за карточным столом или в объятиях куртизанок. Женевьев выглядела величественно, превосходя в своей привлекательности изнеженную и унылую добродетель местных знатных девушек, которые, в сравнении с ней, казались грубоватыми и примитивными. Золото и влияние ставили её над этими вульгарными засовами, в которые стучались мелкие помещики и буржуа, — она едва терпела своё вынужденное общение с людьми не её круга. Ведомая причудливыми капризами, Женевьев обладала всем очарованием, каким только природа могла наделить женщину. Впервые увидев её, Джастин был покорён. Женевьев была не эскизом, как уроженки штата, а настоящей моделью красоты. Она была высокой и стройной, словно созданной для кисти художника, формы её были округлы и женственны, кожа белее лилии, и казалось, что природа создала её с особым старанием. Лицо было несколько продолговатым, черты удивительно благородны, всё в ней дышало величием и достоинством: глаза большие, чёрные и полные огня, маленький нос с горбинкой, немного напоминающий профиль хищной птицы, тонковатые яркие губы. Но самозабвенное любование довольно скоро сменилось агрессивным отвержением, как только за её внешним, чудесным образом, открылась тяжесть её непростого характера. Отношения их находились на остриях штыков. Воздух, которым оба дышали, был горек. Вся спокойная жизнь Джастина была пронизана возросшей до наивысшей степени внутренней нервозностью. Будущие конфликты между ним и Женевьев уже отбрасывали свои мрачные тени, смешиваясь с ранее не разрешёнными разногласиями, создавая атмосферу, в которой стремление сохранить господство уюта в духе старомодных устоев представлялось чем-то абсолютно бессмысленным. Джастина выводила из себя её самовлюблённость и бескомпромиссность, даже её акцент казался ему липким, тягучим, режущим слух. Вскоре он отбросил все эти размышления и продолжил пить, погружаясь в странную грусть и отчаяние. Его чувства были на грани исчезновения, как и сам он. Столько разношёрстного народа он не видел в своём доме со дня рождения Меган. Больше сотни приглашённых были родственниками, деловыми партнёрами и давними знакомыми семьи Донохью. В сравнении с ними сторона Калверли казалась почти скромной, насчитывая лишь несколько десятков человек. Джастин рассматривал собравшихся банкиров, поставщиков, адвокатов и землевладельцев, едва скрывая презрение. Глядя на этих самоуверенных, наглых людей, он с трудом подавлял желание вышвырнуть их всех из своего дома. Однако вопреки всему он продолжал с фальшивой, выученной улыбкой осыпать гостей лёгкими, ничего не значащими фразами радушия и благожелательности, в которых и он, и они давным-давно потеряли всякий смысл. Прежние пустые, но неотъемлемые принципы воспитания диктовали, что манеры, бесспорно, важнее искренних чувств. Долг и обязанность легли на шею тяжёлым хомутом. Джастин хмуро наблюдал за этой «ярмаркой браков», видя, как молодёжь, будто на витрине, выставляет себя на торг. Они с интересом изучали круг, надеясь приглядеть достойного спутника среди лучших представителей общества. Внутри Джастина поднималась злая зависть к их свободе, к лёгкости, с которой они выбирали себе партнёров, тогда как его собственное участие в том же конвейере не было добровольным. Дамы уже расположились за столами, перешёптываясь и кокетливо размахивая веерами. Мужчины, выряженные в щегольскую одежду, льстиво хвалили отменный вкус Джастина, поглядывая на прелестную невесту. Он лишь кивал и выпаливал невпопад глупости, которые все почему-то находили крайне остроумными и поддерживали дружеским смехом. Мимо прошли кузены Женевьев, и вид у них был такой, будто они уже заранее оценили дом, людей и хозяина и всё сочли приемлемым, хоть и с оговорками. Один лениво постукивал тростью по сапогу, второй улыбался уголком рта с таким видом, будто был уверен, что местные подданные обязаны обслужить его как подобает. — Мистер Калверли, любезный наш, — весело произнёс один из них с вежливым кивком. — У вас здесь… весьма обширное хозяйство. Он демонстративно обвёл рукой, точно не зал с людьми, а хлев со свиньями. — Должно быть, требует немалых средств, чтобы всё это удержать в порядке, — с особенно насмешливым выражением лица добавил он. — И немалых хлопот, — подхватил второй с лёгкой улыбкой. — Особенно если учитывать, как у вас всё устроено. Всё постоянно в движении. Ах, американцы… вечно в азарте. Первый чуть склонил голову, почти мечтательно произнёс: — Эта вечная суета. Строительство, сделки, новые земли… всё сразу. Как же вы не утомились? — Пока справлялись, — сухо ответил Джастин, впившись в них тяжёлым взглядом. Кузены переглянулись, как будто подтверждая общую мысль. Джастин невольно хмыкнул, подумав, что они выглядят, как сиамские близнецы в самом паршивом смысле слова. — Впрочем, — произнёс первый уже мягче, почти наставнически, — в таких делах спешка редко идёт на пользу. — Да. В Европе давно заметили, — снисходительно добавил второй, пригладив тёмные волосы, — что спешка портит даже хорошую землю. Джастин помолчал секунду, стараясь не скрипнуть зубами, медленно перевёл взгляд с одного на другого. То, что они говорили про их убыточное производство, не оставляло сомнения. Он стоял неподвижно, пока напряжение только плотнее сжималось под кожей. Ему нестерпимо хотелось окунуться в ледяную воду. — А в Америке считают, — с плохо прикрытой угрозой протянул Джастин, кривясь в мерзкой улыбке, — что непрошеные советы обычно раздают те, кто сам ничего не в состоянии построить. Одна их жеманная поза стоила ему чувства удушья, а каждое слащавое «как у нас в Лондоне» раздувало в груди ещё боль­шее раздражение. Когда её кузены ушли, недовольно рассуждая о скверных американских нравах, Джастин вздохнул, пытаясь успокоиться. «Европейцы — несчастно скучающие, приторные, кривые псевдоаристократические идиоты, — безрадостно, с глухим отвращением думал он. — Слабаки и снобы. Уверены, что мир крутится вокруг их тщеславия. Убогие». Его тошнило от них, и он, словно мертвец, привычно лежал в кресле или сонно бродил в поисках Криса, не расставаясь с бокалом. На этом частном рауте царила полнейшая свобода взглядов и интересов. Каждый вольнодумец говорил, что хотел, делал, что хотел, пил, сколько хотел и, конечно же, пережёвывал свежие слухи о надвигающейся войне. Теперь темы всех мужских разговоров сводились только к одному. Все, несмотря на внешнее спокойствие, чувствовали, что что-то не так. Каждый ощущал обман, и каждый старался вскрыть его. Стоило лишь слегка приподнять покрывало обыденного умиротворения и потрясти, как наружу должно было бы вырваться нечто неизвестное, угрожающее, о вулканической силе которого в умах людей жило только ужасное предчувствие. — Наши представители в Вашингтоне должны достигнуть соглашения с Линкольном, так что война — это слишком громкое название для обычной стычки, — уверенно говорил Джеральд, раскуривая сигару. — Джеральд, я вас прошу! — протянул мистер Донохью, расслабленно откинувшись на диван. — После того, как генерал Борегар выбил мерзавцев из форта Самтер, им ничего не остаётся, как сражаться, ведь иначе их ославят трусами на весь свет. Неужели вы не понимаете? Война неизбежна, и она вот-вот нагрянет. В спор вмешались несколько англичан, но их доводы вызывали только тихие усмешки, ведь в политике Штатов они, по правде говоря, мало что смыслили. Джастин без труда различал за улыбками и вежливыми интонациями плохо скрытое пренебрежение к знаниям и рассудку, смешанное с чрезмерной гордостью, присущей всем, кто уверен в собственной значимости. Он хмуро посмотрел на отца, но промолчал, докуривая сигарету. Джеральд был одним из тех многочисленных жителей Техаса, которые либо полностью игнорировали слухи о надвигающемся конфликте, либо недооценивали его серьёзность. Он терпеть не мог политические разговоры и, когда речь вновь сводилась к ним, по возможности держался холодно и отстранённо. Спор опасно накалялся. Разогретые спиртным джентльмены уже готовы были схлестнуться, доказывая свою правоту и готовность к сражению прямо в курительной комнате. — Господа, — спокойно произнёс Джастин, спеша откланяться прежде, чем его, как виновника торжества, втянут во всеобщее безумие. — Прошу меня извинить, но я вынужден вас покинуть. С этими словами он незаметно выскользнул из дома, минуя гостей через задние двери. Джастин облегчённо вздохнул, точно зная, что слава безрассудного храбреца давно разнеслась по Техасу, и его присутствие на очередном собрании, посвящённом войне, было излишним. В его мужестве и так никто не сомневался. Он едва мог вспомнить, почему все считали его таким, принимая это почти безразлично и одновременно ощущая ничтожность собственной смелости. За его спиной ходили истории о наглых выходках и опасных ситуациях, в которые он постоянно влезал, не слишком считаясь с собственной безопасностью. Он легко вступал в драки и конфликты, если считал это необходимым для защиты принципов или тех, кто не мог постоять за себя. Эта репутация быстро закрепилась. Он нередко становился участником скандалов, после которых одни считали его чересчур вспыльчивым, другие — восхищались. Джастину давно было плевать, что о нём говорили и думали, лишь бы оставили в покое. Ничто больше не было настоящим, все устои шатались, сердце было открыто. Он словно цеплялся руками за привычное прошлое, но оно предательски быстро ускользало. И Джастин нарочно длил этот странный физический обман, так живо переносящий его в область воспоминаний. А когда открывал глаза, то снова навстречу ему шла однообразная колоннада могучих тёмных стволов деревьев. Вершины, теряясь где-то в неизмеримой высоте, оставляли над головой тонкую ленточку мутного неба, едва освещённого молодым месяцем, и было видно, как в этом далёком просвете с необыкновенной быстротой проносились клочья лёгких и прозрачных, как пар, облаков. Это место стало убежищем, где он целыми днями спокойно и уединённо наблюдал, как меняется пейзаж от порыва ветра, от солнечного луча или внезапного ливня, а ночами проводил досужие часы в игральных домах или в кабаках. Иногда бывали дни просветления, когда Джастину нестерпимо хотелось затеряться в сероватой мгле леса, уйти подальше от города, прокладывая для своих мечтаний узкую тропу, устланную мхом и росой, окутанную безмолвием и тишиной, которая вела в тайные, почти забытые уголки чащи. Обладая холерическим темпераментом, Джастин был склонен к затяжным, изнуряющим приступам самобичевания; они обычно накатывали именно в этот час и неизменно заставали его наедине с собой. Потому и сейчас его накрыла глухая, вязкая хандра. Новая жизнь расцветала перед ним, но только из хаоса, делая бытие нестерпимым. В повышенной температуре волнения сгорало его юношество, попадая под брачный конвейер своей экономической зависимости. Он только недавно окончил лицей, и впереди, казалось, должно было открыться другое будущее. Джастин подумывал поступить в университет и всё чаще ловил себя на мысли о юридическом факультете. Ему льстила сама возможность разбираться в законах, спорить, доказывать, строить доводы так же уверенно, как другие строят дома или ведут войны. Но эти смутные, почти юношеские мечты теперь висели в воздухе, не находя опоры. Он отчаянно не желал связывать жизнь с напыщенной англичанкой, уступать свои земли и соглашаться на роль, навязанную извне; но и прятаться до скончания века в саду собственного дома казалось немыслимым, как и опускаться до бегства. Оставить всё как есть он тоже не мог. Хотелось бежать из Техаса и слащавой напевности его диалекта, бежать от душных комнат, пропитанных ядом светского тщеславия и лицемерия. Хотелось грубости и неприкрытого разврата; и то и другое истязало, а он не знал, как остановить это помешательство. Но подобные порывы он отметал почти сразу же, ведь это был единственный шанс показать отцу, что он не тряпка, не пьяница, спускающий последние гроши в барах по ночам, и уж точно не крыса, крадущаяся в предрассветных сумерках в свою комнату после очередного проигрыша в покер. Джастин жаждал доказать, что способен на большее, что он может справиться с ситуацией, показать свою стойкость и достоинство — чего стоит на самом деле. Врать себе он не привык, но перекроить свою суть, манеру поступать как душе угодно не мог. Погрузившись в горькие размышления, он ускорил шаг, обогнул восточное крыло особняка и вышел на тропинку, ведущую к роще с беседкой. Внезапно он остановился, услышав далёкое ржание лошади. Звук доносился с холма у подъездной аллеи, и, взглянув туда, Джастин увидел, как к дому несутся подстёгиваемые шпорами лошади запоздалых гостей. Завидев Джастина, двое всадников рванулись к нему, оставляя за собой красно-серый туман пыли, в вечернем мареве кажущийся чёрным. — Калверли, ты что, ошалел? — натянув поводья, крикнул Кристофер Гейт, остановившись около него. — Чего ты прохлаждаешься? В городе такое творится, а ты всё ещё здесь! Джастин сердито оглядел Криса, который, к его огорчению, был свеж и доволен жизнью, явно не мучаясь угрызениями совести по поводу своего опоздания. Его гладко выбритая кожа напоминала серое полотно, но волнение и азарт исказили черты. Высокие скулы, обычно придававшие лицу решительность, стали ещё резче, а глубокие морщины между бровями выдавали внутреннее напряжение. Блестящие большие глаза были широко раскрыты от нетерпения и какой-то едва различимой радости, и причиной тому, очевидно, была не помолвка Джастина. — Чёрт тебя побери, Кристофер… — Джастин прищурился, сдерживая злость через силу. — Ты всё-таки соизволил явиться на помолвку лучшего друга. Правда, когда всё уже почти закончилось. Не собираешься объясниться? Он перевёл взгляд на второго. — А ты, Стив? Или это у вас с ним теперь общее увлечение — выводить меня из себя? — Ты что, до сих пор не в курсе? — с недоумением спросил Гейт, словно смотрел на человека, который только что сошёл с ума. На секунду Джастин окостенел, пытаясь осмыслить происходящее. — Джастин, быстрей, — нетерпеливо воскликнул второй парень, Стив Карлсон. — Пришла весть, что президент Дэвис объявил набор добровольцев… Растерянность быстро сменилась пониманием. Он удивлённо переводил взгляд с одного на другого, пытаясь понять, сколько в их словах шутки. Но чем дольше слушал их сбивчивые речи, тем сильнее кровь закипала в жилах. — Джастин, не стой как столб, — в нетерпении покачиваясь на коне, затрещал Крис, размахивая руками. — Собирайся живее и поехали в город. На площади собрание. Мы не должны это пропустить. — Что пропустить? — раздражённо огрызнулся Джастин, нахмурившись. От их криков у него ещё больше разболелась голова, и он совершенно перестал что-либо соображать, так что все попытки достучаться до него суматошными новостями были бесполезны. — Если вы, два кретина, ещё не заметили, то я женю… — Твою мать, Джастин, — досадливо рыкнул Крис, тормоша его за плечо. — Очнись же! Началась война.

***

Обычно дорога от плантаторских угодий до Остина тянулась пару часов неспешной езды по пыльным просёлкам, но трое всадников мчались без остановки, почти загнав лошадей. Они прибыли в город к ночи. В Остине царил настоящий хаос: громкие патриотические возгласы призывали всех записаться в добровольцы, и сотни голосов сливались в единый гул. Экипажи, останавливавшиеся у главной площади, выпускали на мостовую нарядную, взволнованную толпу жён и подруг плантаторов и зажиточных фермеров. Несмотря на поздний час, здесь собралось, казалось, полгорода. Женщины, бледные от тревоги, обмахивались веерами; иные, не выдерживая напряжения, лишались сознания, пока слуги поспешно подносили им нюхательную соль. Придя в себя, они снова вслушивались в происходящее и вновь терялись в своём страхе. Мужчины неистово носились из стороны в сторону, выкрикивая лозунги и невообразимо радуясь происходящему. Вероятно, каждый из них с нетерпением предвкушал заветную схватку. Рабочие и солдаты по всему Югу давно формировали добровольческие батальоны; многие из этих подразделений уже готовились к мобилизации, запасая оружие и оттачивая навыки. Язык призывов, вырвавшийся из раскалённого жара военной воли, выдавал несгибаемую решимость. Самые рьяные уже несли оружие в руках. Новость об официальном начале войны дошла до Остина уже через три дня после первых, ещё незначительных сражений. Выяснилось, что после падения форта Самтер президент Линкольн призвал добровольцев на федеральную службу. — Слышал? — Стив наклонился к Джастину почти вплотную, стараясь перекричать шум. — Линкольн разослал приказ. Требует у штатов Союза людей для подавления мятежа. — Техас ещё вроде как числится в Союзе, — бросил Крис, догоняя их и проталкиваясь ближе, — но по факту мы уже на стороне Конфедерации. — И что же? — коротко спросил Джастин. Он совершенно потерялся в грохоте барабанов, в потоке людей и их резких выкриках, в обрывках разговоров, смешанных с гулом музыки, который будто бил ему в грудь. — Говорят, запрос Линкольна дошёл и до нас, — Стив усмехнулся и пожал плечами. — Только губернатор даже обсуждать не стал. Он кивнул в сторону трибуны, где зачитывали последние новости. — Его просто отвергли. Людей здесь уже поднимают под свои знамёна, а не под Вашингтон. Джастин сглотнул вязкий ком. Внутри у него крепло знакомое, тяжёлое напряжение, не связанное ни с барабанами, ни с речами, ни с толпой. Стив говорил ещё что-то, но слова расплывались, цепляясь за общий шум и исчезая в нём. Весь край был охвачен возбуждением, пьян войной. Джастин думал, что, наконец, тёмное давление, висевшее над штатом неделями, утратило часть своего веса. Теперь все стояли здесь и ждали, и каждый смело высказывал свои желания. Они различались, но сходились в одном — в признании собственного величия. Оно проявлялось в странном отказе от личного решения. Стоило лишь примкнуть к общей военной горячке, и можно было ощутить, как город живёт каким-то радостным долгом, полным силы и страсти, словно втянутый в вихрь. Вопреки событиям, переменам и самой судьбе всё ещё ожидалось нечто подлинное, что-то, способное оправдать это волнение, придать ему смысл и выплеснуться наружу тем возбуждением, которое уже искало себе форму. Отовсюду доносился мучительный и громкий протяжный звук трубы. Дробь барабанов угрожающе отражалась от фасадов домов, разносилась над площадью и парком, заставляла дрожать раскрытые настежь окна. Люди объединялись в группы, плотно стоя вокруг тех, кто усердно жестикулировал и подгонял к скорейшему вступлению в армию. Джастин внимательно прислушивался к звуку трубы, чувствуя, как разгорается жаркое пламя. Вскоре должна была осуществиться всеобщая мечта о крови, траншеях и окопах. Мужчины — старые и молодые, добровольцы, рабочие, мелкие торговцы — наполняли улицу возбуждённым шумом, создавая почти революционную атмосферу. Парни с решительными лицами, грубые работяги, желавшие напоследок зацепить взгляд какой-нибудь девушки, пели, смеялись и кричали, шагая широко и самоуверенно и неся над собой новое конфедеративное знамя. Ветер с равнины подхватывал полотнище, и оно шумно расправлялось над головами. В ту минуту почти никто не сомневался, что впереди их ждёт не война, а большое и яркое приключение. — Начинается… — произнёс Джастин, подавившись хрипотой. Он не хотел поддаваться этому вихрю, напряжённо думая, должно ли у него теперь к горлу подступить отвращение, как у человека, не стремящегося к насилию, но это было не отвращение. Это был страх. Многие горели желанием сразиться с янки, искренне полагая, что их неопытность в боевых действиях не станет решающим фактором. Джастин был не единственным, кто понимал, что нехватка ресурсов была, пожалуй, самой серьёзной проблемой. Их огнестрельное оружие выглядело жалко: старые дульнозарядные мушкеты, оставшиеся ещё с давних времён после войн с индейцами и освоения фронтира. У них имелись и современные винтовки, но их количество было ограничено, а производство не было налажено должным образом. В доме Калверли хранились ружья и револьверы, которые отец с усмешкой именовал антиквариатом, уверяя, что они пригодны разве что для забавы. Мысль о том, что его детские игрушки превратятся в орудия убийства, заставляла Джастина содрогаться. — Если война нагрянет, боюсь, наши шансы выиграть будут ничтожны, — недавно сказал брат Джастину, потягивая виски в салуне. Джефф сидел напряжённым, погружённый в мысли, будто веселье вокруг его вовсе не касалось. Джастин помнил тот вечер до мелочей, несмотря на хмель. Не только из-за слов, которые звенели в сознании, но и потому, что такие разговоры стали редкостью. Они почти не виделись в последнее время, и, хоть Джастин был уже пьян, он ценил эту короткую минуту близости, когда мир вокруг замедлялся. — Я бы уехал в Европу, — продолжал Джефф, — но при всём желании это уже невозможно. — Отчего же? — усмехнулся Джастин, лениво откинувшись на спинку стула и глядя на него сквозь сизую дымку. — Ты не патриот, дорогой братец. Взгляни вокруг! Эти милые дамы нуждаются в героях, — он легко поцеловал девчонку, которая, кокетливо взвизгнув, задрала юбки и убежала за новой бутылкой огненной воды. — Неужели ты хочешь бросить их на произвол судьбы? В те дни Джастин ощущал странную удовлетворённость: ни приёмов, ни приглашений на обед, никаких обязательств и ни гроша в кармане. Насколько приятно было болтаться в этой человеческой похлёбке, льющейся в его любимом заведении, — шлюхи, пьянство и дуракаваляние. Танцы на улицах на пустой желудок, звон покерных фишек, бутылки с выпивкой на всех столах. Что может быть лучше, чем шнырять в этой толпе между семью часами вечера и пятью часами утра, просто плывя по течению и чувствуя лёгкое головокружение? Каждый вечер Джастин приходил сюда, привлечённый прокажёнными улочками, раскрывающими своё мрачное великолепие только тогда, когда начинал угасать свет дня и проститутки занимали свои места. Однако, как бы ни был безрадостен, безобразен или ограничен и порочен тот мир, в котором он жил, Джастин чувствовал себя в нём прекрасно. — Не утрируй, Джастин, — недовольно одёрнул его Джефф, сжигая внутренности виски. — Рвёшься геройствовать, даже не зная, что такое война, и как она страшна на самом деле. Ты всю сознательную жизнь гуляешь с девками и пьёшь ликёр, словно рыба воду. — Почём тебе знать? Ты не лучше, — улыбнулся Джастин, прикуривая очередную сигарету и провожая взглядом полуголую подругу для утех Саманту в сопровождении Кристофера, уже предвкушая, как присоединится к ним. — Сам-то ты не участвовал в сражениях и не бывал на войне. С чего бы тебе рассуждать о битвах? — Ты вырос на сказках о рыцарях, что за подвиги получали земли и девиц, а я — на рассказах деда Эдмонда, прошедшего Мексиканскую войну, — сухо парировал Джефф, сдержанно, с нажимом и достоинством старшего брата. — Бедняга, тебя обделили весельем! — разразился пьяным хохотом Джастин, небрежно стряхнув пепел. — Уж не знаю, что тебе рассказывал старик Эдмонд, но будь уверен: такой войны мир ещё не видывал. Я впишу своё имя в её историю. Мы надерём задницу этим выскочкам-янки! — Ты бы и в ад полез, если бы там обещали потеху и выпивку, — с досадой произнёс Джефф. — Только не называй это патриотизмом, ладно? — Знаешь, звучит заманчиво, — протянул Джастин. — Пусть будет война — хоть что-то настоящее в этом болоте. Какая разница, где веселиться? — Ты просто болван, Джастин, — огрызнулся Джефф. — Жаль, что Эдмонд умер, когда тебе было пять. Он мог бы многое тебе рассказать. Джастин отпил виски и на мгновение уставился на липкий след от стакана, размазывая его пальцем по столу, где плескались старый сахар, крошки и остатки табачного пепла. — Например, что всё здесь держится на земле, — продолжал Джефф, чуть наклонившись. — Забота о гектарах лежит на рабах, которым мы доверяем только мулов, вспахивающих землю. Такой рабочей силы у нас предостаточно, но для войны это не годится. Отец не единственный, кто занимается хлопком и табаком. В Европе их ценят на вес золота, за что мы и живём благополучно, но всё равно ничего не имеем. Те, кто завладел хорошей землёй, не жалеют ни рабов, ни мулов, ни денег, лишь бы собрать урожай и продать его за границу. Он сделал паузу, тяжело перевёл дыхание, и пригладил потные волосы. — Так скажи мне, зачем тогда мы разводим лошадей? — спросил он, выбивая пальцами глухой ритм по грязной столешнице. Казалось, в наступившем молчании этот звук мог выколотить Джастину мозги. Он внезапно очнулся, вынырнув из кривого омута, точно кто-то резко дёрнул его за шиворот и поставил на твёрдую землю. В нём просыпался пьяный, но искренний интерес к разговору. В углах, между колоннами, раздавался смех женщин; их парфюм смешивался с перегаром и табачным дымом, переплетаясь со звоном бокалов и монет на барной стойке. Весь этот балаган делал слова Джеффа ещё более реальными, как плеск холодной воды в лицо. — Да чёрт его знает… — Джастин пожал плечами и отвлёкся, заметив свою вторую подругу Люсинду, которая вертелась возле стола, подносила бокалы и смеялась кому-то в углу. — Ну, мать всё время твердила, что хорошая лошадь — знак качества, отличающий нас от крестьян. Так что мы и делаем: шныряем по поместьям, катаемся по окрестностям, надоедаем дамам из общества… — Вот именно. Пыль поднимаем, — кивнул Джефф, явно недовольный его умственными способностями. — Лошадей разводят в основном богатые семьи, из прихоти плантаторов — у тех и без того десятки мулов пашут на полях. А как рваться в бой без конной силы? У фермеров их немного, да и те нужны для работы. По всему Югу лошадей не так много, как кажется. Мы-то любим хвастаться нашими породистыми скакунами и смеяться над безродными полукровками, на которых ездят янки. Но по правде… победит вовсе не качество. Главное преимущество в лошадях, если война затянется, будет у Севера. — Вздор! — вспылил Джастин, едва не вскочив от возмущения. — Да если бы все так рассуждали, мы бы уже ходили под звёздно-полосатым флагом! — Остынь, — устало отрезал Джефф, не повышая голоса, но в его взгляде мелькнуло ледяное раздражение. — Я просто не хочу умирать впустую. А ты не понимаешь, во что вляпываешься. — Да понимаю я! — Джастин хлопнул ладонью по столу. — Ты всё говоришь, будто мы обречены. Но мы держим землю, у нас сила, дух и решимость. — Дух — это хорошо, — перебил Джефф спокойно. — Только дух винтовку не заменит. Знаешь, сколько у нас оружейных заводов? Единицы. А у них десятки. У Севера арсеналы, железные дороги, телеграф. А у нас? — он усмехнулся. — Да у нас телеграфные линии, как паутина, рвутся при первом дожде. Пока ты доберёшься до фронта, у противника уже будет карта местности, артиллерия и снаряды. Наши поезда стоят без рельсов, путей не хватает, основная часть железа — импорт. Да и большинство наших стволов просто одноразовый хлам, что остался с тех времён, когда деды гоняли индейцев на границе. — Так ты предлагаешь просто сидеть и ждать, пока они к нам придут? — Джастин вскинулся, на губах играла недоверчивая улыбка. — Или, может быть, нам всем сбежать за океан, поджав хвост? — Предлагаю сначала подумать, — твёрдо ответил Джефф. — И да, я бы предпочёл эмиграцию, чем стоять по колено в крови. — Ты просто трус, — изумлённый, Джастин не сразу нашёлся с ответом на такое заявление. В нём шевельнулось сомнение, и с негодованием он поймал себя на этих предательских мыслях, пока слушал доводы, звучавшие всё настойчивее. — Если так боишься, то почему бы тебе не уехать в Старый Свет, как мечтаешь? — Здравый смысл с тобой совсем распрощался? — без злобы спросил Джеффри. Он тяжело вздохнул и отодвинул от себя пустой стакан. — Ты же знаешь, Сара вскоре разрешится. Ей с каждым днём всё труднее. Корабль — это тебе не карета с удобствами. Я не собираюсь рисковать ни ею, ни ребёнком. Так что не выдумывай. — Ты будешь вынужден идти на войну, Джефф, — самодовольно сказал Джастин и поманил к себе светловолосую Люси. — Если не ради славы, то ради родных уж точно. И поверь, когда мы за несколько месяцев уничтожим этих упырей, ты со стыдом поймёшь, что страх застилал тебе глаза. У Севера нет ничего такого, в чём мы бы уступали. Они хотят войны? Они её получат. — Может, хоть ты вернёшься целым. Кто-то же должен, — мрачно буркнул Джефф, опустив голову на сложенные руки. Казалось, что его гложет непреодолимое чувство надвигающейся беды, грозящей разрушить весь его мир. Незримая тяжесть давила на плечи, скручивая душу в узел тревоги. Джеффри выглядел так, словно его выворачивало наизнанку от этого искрящегося внутри волнения. — Ты это о чём? — Джастин поудобнее устроился на стуле, затушил сигарету и легко усадил на колени подругу. Положил правую ладонь на выпуклый животик, а второй отсалютовал Стиву, сидящему за соседним столом. Люси смеялась звонко, вздрагивая от каждого прикосновения, а он, с игривой улыбкой, подтянул её ближе, пальцами легко скользя по краю платья. — Забудь. Я просто устал, — глухо проронил Джефф, не глядя на него. — Увидимся дома. Кинул деньги на стол и поднялся. Джастин помнил, как заворожённо наблюдал за катящейся по столу монеткой. Его руки свободно шарили по молодому девичьему телу, мяли упругие груди, привычно проникали под юбки, его член жил своей жизнью, наливаясь желанием и силой, а в голове поселилась пьяная похоть. Пальцы настойчиво поглаживали влажную щель между тонких ног, но его глаза упорно следили за монетой, пока та со звоном не упала со стола. Реверс. В этот момент Джастин ощутил внезапную перемену, беспощадную, застигнувшую врасплох. Промозглый внутренний дискомфорт заставил его спихнуть с колен девушку, усердно вылизывающую ему шею, и выбежать из салуна, оставив позади гул и веселье ради такой непривычной тишины спящего квартала. Пьяный и встревоженный, он был в руках этой разящей тишины и знал только, что должен выстоять. Выстоять любой ценой перед лицом всего, что бы ни случилось. То, что рождалось теперь в душе, выходя из этой смуты, нельзя было победить иначе как с помощью самообладания, непоколебимой твёрдости, за которую он и должен был бороться отныне. Джастин ясно помнил ту ночь, то угнетающее, чёрное пятно сомнения, которое зародили в нём слова Джеффа. Оно не давало ему покоя, разрасталось, темнело — и в какой-то миг эти мысли взорвались на небосклоне сознания. Сейчас, когда вся прежняя уверенность превращалась в руины, путь солдата, предначертанный ему, стал пугающим и чуждым. И он, запутавшись, стоял посреди гудящей площади перед новым, перед тем, что надвигалось, не принимая конкретной формы, не издавая однозначного призыва, не вколачивая в голову никакой определённости, кроме той, что мир, с которым Джастин был связан и которым наслаждался, теперь окончательно и бесповоротно погружался в пыль и никогда не смог бы подняться снова. Джастин испытывал настоящий страх. Он был не готов. Все, кто был ему знаком, — состоятельные и простые, воспитанные и ничем не обременённые — представляли себе сражения как сцену, где один южанин мог одним махом сокрушить пятнадцать янки, где победа приходила за считанные месяцы, а все тяготы и лишения обходили стороной тех, кто был достаточно храбр, чтобы сесть верхом на породистого жеребца. После победы они видели себя сияющими героями, разъезжающими по улицам, салютующими дамам и выбирающими самых привлекательных спутниц, словно корзины с цветами на ярмарке. Он наблюдал за этим и вспоминал собственное легкомыслие, когда мечтал о военной славе. Иллюзии о геройстве, о лёгком пути и торжестве над врагом отступали, оставляя отчётливое ощущение собственной слабости и ответственности. Трое друзей стояли за ограждением, поодаль от орущей толпы. Джастин, возвышаясь над остальными почти на целую голову, с интересом озирался по сторонам, выглядывая в людской массе место и оценивая количество съехавшихся сегодня. Впервые за долгое время он видел столько народу в их небольшом городке. Стив заявил, что попробует пробиться к регистрационным палаткам и исчез в людском потоке. — Я так и не сказал отцу, что еду в Вирджинию, — признался Кристофер, неловко поправив ремень. — Говорят, там формируют одну из самых крупных кавалерийских частей. Вот где настоящее дело. Ты ведь тоже собирался туда, Джей? — Разумеется, — тот кивнул, крутя головой в разные стороны, не в состоянии сосредоточиться из-за окружающей их суматохи. — Стоило только обмолвиться, как мать устроила сцену, а отец поклялся отправить меня в Англию первым же кораблём. Женевьев, как водится, его поддержала и уже распорядилась, чтобы нас ждали в поместье в Кенте. Там и будет свадьба, как она решила. При последних словах Джастин передёрнул плечами. — Клянусь, пока кольцо не окажется у неё на пальце, она сведёт меня с ума своими истериками. — Не удивлён, старик, — хмыкнул Крис. — Только глухой не слышал, что Союз первым делом пойдёт на Вирджинию и Джорджию. Там скоро будет жарче, чем в аду. Предков понять можно, да и твоей благоверной уж замуж невтерпёж. Земли ваши давно охота прибрать к рукам, вдруг не воротишься. Так что в их протесте нет ничего удивительного. Но лично я спрашивать никого не собираюсь. На подвижном лице Криса сверкнули озорные серые глаза, и он самодовольно ухмыльнулся, всем своим видом выражая дикое желание ввалиться в эпицентр сражения. Его безрассудная решимость тенью нависла над Джастином, и его передёрнуло, когда он подумал, с какой остервенелой силой война создавала себе ландшафт для боёв — так она создавала себе и своё войско, угнетая разумы мужчин, играя на их инстинктах. Джастин скривился, совершенно не разделяя его энтузиазма. Он не считал себя отъявленным пацифистом, но в отличие от своих многочисленных друзей не находил в войне ничего забавного. Больше нет. Война в его представлении, как великан, шагала по земле, и не было ничего, что могло бы спрятаться от неё; она безумными ударами вгоняла бойцов в тёмную землю, ставила материю против духа. И Джастин знал, что пасует. Его сила меркнет, дух слабеет, гонимый страхом и сомнениями. Благодаря скорой свадьбе с мисс Донохью Джастин пользовался расположением не только дома, но и в Англии, куда мог отправиться едва ли не на следующий день. Бегство же означало бы признание слабости и трусости, что было неприемлемо для джентльмена. И всё же он тешил себя мыслью, что война сама уведёт его отсюда, дав возможность избежать торжества без позора. Как он мечтал вернуть время назад, в колыбель неведения, а ещё лучше — вычеркнуть ту ночь, когда Джефф показал ему другую сторону монеты. Хотелось забыть об услышанном, дабы воскресить свою иррациональную смелость. Она — всё, что могло ему помочь. После того разговора Джастин плохо спал, штудировал военное дело, интересовался промышленностью, всячески отрезвлял свой ум от всеобщей напасти и понял в конце концов, что война, которую они собирались вести, сама вела их. Время предательски застыло над пыльной площадью у Конгресс-авеню. — Так что? — пихнул его в бок Гейт. — Ты со мной или будешь скакать на цыпочках перед своей альбионкой? Большой фронт — единственное место, где мы сможем проявить себя. Калверли неуверенно кивнул. Терять ему было нечего. После войны он найдёт способ удержать власть в семейных делах: орден, слава героя, и он станет ветераном, которому уже никто не осмелится указывать, как жить и что делать. Война милосердно дарила отсрочку от реальности, и он цеплялся за неё, как за возможность переждать и переиначить собственную судьбу. Он хотел порвать все связи и путы. Прошлая жизнь уже осыпалась и ломалась под гнётом неминуемой опасности. Страх овладевал им. Джастин чувствовал себя потерянным, стоя среди сотен людей, и искал на ощупь в пустом пространстве какую-либо опору. Во всём штате не было лучшего наездника, чем Джастин, во всяком случае он сам в этом никогда не сомневался. Это ощущение давно стало частью его уверенности в седле, где он действительно чувствовал себя куда собраннее и устойчивее, чем порой на своих двоих. Записаться в кавалерию было для него единственным верным решением; едва ли он смог бы так же блистательно проявить себя в любом другом воинском подразделении. Откинуть сомнения так и не удалось, но Джастин постарался улыбнуться и, развернувшись на каблуках, уверенно направился, пробираясь сквозь столпотворение, к Стиву, который уже занял место в очереди к палатке вербовщиков.

***

На следующую ночь они отправились в дом терпимости, желая вновь погрузиться в атмосферу праздности. Комната была наполнена запахом жасмина и табачного дыма, едва скрывающим дурманящий аромат опиума. Полумрак рассеивали неровные отблески керосиновой лампы на тумбочке и пара свечей. Саманта, с которой они только что делили радости и веселье, устало свернулась на кровати среди смятых простыней. Её тело было едва прикрыто, а лицо излучало удовлетворённую безмятежность. На столе стояла пустая бутылка и несколько полуопустевших стаканов; рядом покоилась ещё одна с остатками ликёра. Кристофер развалился в кресле у окна, с бутылкой бурбона в руке и расстёгнутой рубашкой. Штанов и белья на нём не было, и он не особо торопился одеваться, привычно не стесняясь своей наготы. Крис наблюдал за Джастином с ленивым интересом, казалось, пытался понять, о чём тот молчит, сидя на полу у кровати с поникшей головой. Джастин потянулся за своим стаканом, но промахнулся и замер, глядя в пустоту. — Ты сегодня задумчив, Джей. Тебе скучно? — Кристофер, опрокинув в себя бурбон, небрежно вытянул голые ноги и неспешно потянулся, как будто все заботы мира остались за пределами этой комнаты. Джастин неопределённо пожал плечами и промолчал. В голове всё ещё звучали слова и образы прошлой ночи и суматошного дня — тягостные мысли о войне, предстоящих сражениях, тревоги о том, как всё это изменит жизнь. Он не чувствовал того волнения, которое так захватывало Кристофера. Напротив, эта ночь ощущалась маленьким оазисом безумства перед тем, как их настигнет катастрофа. Джастин приподнялся и сумел притянуть к себе стакан. Выпил короткий глоток, оглядывая пространство вокруг, но глаза уже теряли интерес к происходящему, а мысли постепенно уносились прочь, брезгуя оставаться в гудящей голове. Сколько бы он ни старался, не мог сбросить с себя ощущение неотвратимости. — Не знаю, — Джастин отхлебнул ещё. Голос звучал тихо и устало. — Просто всё слишком… слишком быстро. Мне будет не хватать таких моментов. Мы уже не сможем провести вечер так, как сегодня. — Ну, Джей, — сказал Крис с игривым задором. — Не думаю, что нам стоит переживать об этом. На войне, как и в жизни, всегда можно найти новые способы удовольствия. Ты же не будешь слишком предвзятым, правда? На губах появилась не совсем вежливая усмешка. Его пальцы, небрежно перебирающие бутылку, мягко качались в ритме собственного воображаемого танца, скользя по горлышку. Джастин, почувствовав напряжение в разговоре, задумчиво посмотрел на него. Он уловил странный оттенок в голосе Гейта. Слова цеплялись за разум не смыслом, а тем, как они были произнесены — скользко, с нажимом, с чуть затаённой, почти испытующей усмешкой. Он не находил в себе сил выпытывать подлинные смыслы, скрытые за сумасбродными высказываниями. Джастин заставил себя отмахнуться и снова приложился к ликёру, желая утопить всякие сомнения. — Меня не волнует удовольствие. Или скука, — признался он неуверенно, почти растерянно, и провёл рукой по лицу. — Я вообще не понимаю, зачем всё это… — А меня волнует, — не унимался Крис, поудобнее усаживаясь и закидывая руку за голову. — На фронте ни тебе талии, ни груди… Только пыль, муштра и мужские рыла кругом. Разве что начнёшь разглядывать напарников, — он мимолётно покосился на Джастина, и в этом взгляде мелькнуло нечто странное. Джастин уловил это лишь краем сознания, и всё же ему стало не по себе. — А что? — спешно разбивая застывшее замешательство, продолжил Крис. — Некоторым ведь и этого хватает. Особенно если долго нет… утех. В голове плескался алкоголь, тело ныло от переутомления, а душа — от того, чего он сам до конца не понимал. Всё это можно было списать и проигнорировать. Крис часто выкидывал подобные пьяные шутки, как всегда, вёл себя чересчур вульгарно, играл словами и поддевал, как умел, не всерьёз. Джастин слишком устал, чтобы распутывать его затейливые подколки. — Ты перебрал, Крис, — натянуто улыбнулся он. — Наверное, не стоило мешать бурбон с ликёром. Или ты просто несёшь чушь, чтобы не слышать, как внутри всё сжимается. — А ты, выходит, слышишь? — Крис недоверчиво прищурился. — Чего боишься-то, Джей? — А чего ты лезешь? — раздражённо бросил Джастин, смущённо избегая смотреть на него. — Я вроде не настолько пьян, чтобы спутать бордель с исповедальней. Крис негромко рассмеялся, и в этом смехе не было ни тени обиды. Слова Джастина прошли сквозь него, не задев ни гордости, ни сердца. — Ну, знаешь, — отозвался он, — если уж и исповедоваться, то только с выпивкой в руке и без обещаний исправиться. Всё остальное — лицемерие. Джастин вздохнул и сделал глоток, но сладкий ликёр показался горьким. Девушка, всё это время дремавшая, сонно повернулась на бок, не просыпаясь. Тусклый свет лампы скользил по её обнажённой спине мягкими отблесками. Джастин на миг задержал внимание на её рыжих кудрях, стремясь вернуть себя к чему-нибудь простому, земному, понятному, но даже это теперь казалось далёким, ненастоящим. Как воспоминание, ставшее чужим. Крис продолжал улыбаться, но его усмешка едва заметно дрогнула. Он на мгновение посерьёзнел, будто впервые за весь вечер что-то осознал. Однако миг прошёл, и всё вернулось на прежнее место: та же самоуверенная, дерзкая ухмылка, надетая как маска, с которой он уже сросся. — Не дрожи, Джей. Сначала нас научат, как не подохнуть. А до тех пор… может, стоит выжать из этой жизни всё, что ещё осталось, а? — он посмотрел на Джастина чуть дольше, чем следовало. Пауза затянулась. Джастин рассеянно потёр шею и отвернулся к стене. — Ложись спать, Крис. Хватит на сегодня. Он знал, что не уснёт. Ни от усталости, ни от ликёра, ни даже от изнеможения. Что-то глухо и неотвратимо сдвигалось внутри, и никакая пьяная болтовня больше не могла заглушить этот медленный, тяжёлый гул.