Две войны

Есть в Техасе жёлтая роза — к ней дорогу я найду, Никто другой её не знает, лишь я один её люблю. Она так плакала, прощаясь — сердце рвалось пополам, И если вновь её увижу — больше не расстанусь сам. Она прекрасней всех на свете, что довелось мне повстречать, Её глаза — как россыпь искр, как утренний алмазный сад. Пусть славят Мэй свою родную и Розу Ли в песнях поют, Но жёлтой розе из Техаса все девы Теннесси уступят. Когда течёт Рио-Гранде и звёзды ярко в небе горят, Она гуляет вдоль реки в тихий летний, тёмный час. И думает, быть может, помню ли я, как мы тогда Расстались, и как обещал вернуться к ней через года. Теперь я снова к ней иду, с тоской, что сердце жжёт до дна, Мы будем петь с ней те же песни, что пели вместе в те времена. С весельем струны зазвенят, и оживут напевы вновь, И жёлтая роза Техаса навеки станет мне судьбой. Folk song «The Yellow Rose of Texas» — Их рота насчитывает не меньше двухсот штыков, — говорил Крис, вертя в пальцах трубку, так и не решаясь раскурить её. Он задумчиво кусал губу, вглядываясь в карту. — Когда они соединятся со своими на перевале, отступать будет поздно. Нас зажмут между Вашингтоном и их колонной. Офицеры уже заняли позиции, план отступления был составлен, но в благополучный исход не верили. Кристофер всё ещё не убирал карты, вновь и вновь пробегая взглядом по дорогам, просекам и ручьям, по всем тем лазейкам, которые могли бы спасти их от окружения. И каждый раз приходил к одному и тому же выводу — ловушка захлопывается. Джастин расхаживал рядом, машинально почёсывая спутанные немытые волосы и думая о том, как бы сохранить жизнь — свою и тех спешенных кавалеристов, которых Гейт поручил ему вести в лес к западу от реки. Лошадей у них почти не осталось, только тяжёлые упряжные кони при орудиях. — Это самоубийство, — уверенно сказал он, кружась над разложенной картой, как шаман над жертвенным костром, передвигая фишки и окончательно убеждаясь в бесполезности всех этих расчётов. — У них больше людей, больше пушек, и мы на их территории. Без лошадей мы не кавалерия, а просто сотня стрелков в лесу. Нас сомнут, Крис. Джастин понимал, что им необходимо уходить через гору, пока ещё есть время. И следовало бы бросить всё, что могло их задержать, а не рассуждать о том, куда лучше и удобнее прыгать из горящего дома. Крис поднял на него тяжёлый взгляд. — Я не брошу наше вооружение, — заявил он, словно прочитав его мысли. — И с тебя глаз не спущу. Не думай удрать к своим северным приятелям. Калверли раздражённо закатил глаза и, сложив руки на груди, снова склонился над картой, пропуская колкость мимо ушей. — Плотная пехотная линия на таком участке — верный способ положить людей, — отрешённо заметил он, нахмурившись. — Что у тебя за бардак? — А что ты предлагаешь? — недовольно развёл руками Крис. — Люди уже растянуты по местности. Мы здесь с разведывательным заданием, крупного боя не предполагалось. Джастин хмуро посмотрел на расставленные фишки, глубоко вздохнул. — Две шеренги стрелков, — тихо начал он, раздумывая над сложившейся дилеммой. — В лесу пусть держатся рассыпной цепью, стреляют из укрытий, но по возможности отходят незамеченными. Остальных держи в резерве, чтобы при необходимости быстро свернуться и отойти. В плотном строю нас просто перестреляют. Крис молча выслушал, затем поднялся и подошёл ближе. — Совершать подобные передвижения могут только хорошо обученные люди, — резко ответил он. — А у меня их и десятка не наберётся. Поэтому мы делаем иначе. Он ткнул пальцем в карту. — Будем задерживать их обходными действиями. Времени на строй нет — придётся бить из леса и отходить. Артиллерия движется к тылу. Ночной патруль наткнулся на неё неподалёку, когда те снимались с позиции. Они прикроют нас, как только начнём отход. Крис прищурился задумчиво постукивая по столу. — А впереди, в миле отсюда, стоит ещё одна батарея. Её пока не тронули. Он коротко кивнул Джастину. — Отправляйся туда, возьми взвод и прикрывай их. Если федералы прорвутся через лес, именно ты дашь ей время снять позиции. Я пока прикажу остальным ускорить сборы. «И подыхай там же, милый друг. Из тебя полководец, как из меня король Яков пятый». Взгляд Джастина впился в неподвижное, пергаментно-жёсткое лицо. Губы его тронула странная усмешка. Гейт истолковал её по-своему и, явно почуяв угрозу, невольно отступил. Глаза его, обычно казавшиеся чёрными, затянутыми неостывающей злостью, на самом деле были тёмно-серыми. Джастин помнил, что когда-то они выглядели ясными, почти безмятежными. Он редко приглядывался к нему так пристально, но стоило задержать взгляд — и в глубине проступала тревога, глухая тоска, словно Кристофер всматривался в нечто тёмное и видел там беспокойные, чуждые образы. Раньше эта тень быстро сходила с его благородного лица, уступая беспечному веселью. Но теперь, под гнётом мнимого предательства и самой настоящей войны, она не исчезала, а лишь глубже въедалась в сознание, искажая его. Джастин устало понимал, что не хочет бороться за лучшего друга — потому что не сможет его простить. Он не хотел ни сражаться, ни подчиняться его приказам. Нужно было уходить, сейчас, пока ещё есть возможность, а не тянуть его ради артиллерии. Ни одна, даже самая дорогая пушка не стоила жизней. Крису же, казалось, было всё равно. А может, он просто не видел собственных ошибок или был слишком горд, чтобы прислушаться к словам лейтенанта. Тем более Джастина. Тем более того, кого по ночам он сам превращает в ничто. — Если останемся прикрывать их — поляжем все до единого, — жёстко отрезал Джастин. — Пошли гонцов. Пусть немедленно снимают батарею. Ещё час — и дороги нам не останется. Нужно как можно скорее выдвигаться к перевалу. Крис даже не моргнул. — Я уже сказал. Мы не бросим орудия. Это не обсуждается. — Прекрати, Крис, — ощетинился Джастин, сжимая кулаки. — Нас слишком мало. И нас перебьют, прежде чем расчёты успеют хоть шаг сделать. — Как ты себе представляешь это движение без прикрытия? — зло процедил Крис. — А если федералы ударят, пока стволы в пути? Хочешь оставить их без защиты? — Они и так без защиты! — гаркнул Джастин. — Я же уже сказал. Нужно бросить всё лишнее и уходить, пока не рассвело. У тебя нет людей держать линию. Он сжал челюсти, устало понурив плечи. Крис молчал, тяжело дыша. — Ещё немного — и нам конец, — тише добавил Джастин. — Тогда не уйдёт никто. Ни люди. Ни твои чёртовы пушки. — Это армия, а не бегство, — холодно бросил Крис. — Мы держим позицию. — Позиция? — колко переспросил Джастин. — Это ловушка. И ты в неё идёшь. — Выполняй приказ, Калверли, — рыкнул Крис. — Докажи, что не предатель, пока мы не прибыли в штаб и мне не пришлось доложить о твоих выходках. Пауза повисла тяжёлая, как перед выстрелом. Джастин не спешил нарушать неприятное тягостное молчание и поэтому молча вышел из палатки, направляясь к западной границе реки. «Ты пожалеешь об этом, Кристофер».

***

— А Кольт уже не в ходу? — поинтересовался Джастин, вертя в руках длинноствольный Ремингтон. — Офицеры предпочитают этот, — охотно пояснил Бен, подползая ближе. — Легче заряжается, барабан снимается быстро, и перезаряжать заново не нужно, — он вытащил барабан и покрутил его в руках, наглядно показывая. — Просто меняешь заряженные по мере необходимости. Намного удобнее, чем обычные. Они лежали в засаде целую вечность, слыша чужое присутствие — слишком далеко, чтобы вмешаться, но слишком близко, чтобы позволить себе расслабиться. Никто не поднимался на ноги; продолжали ползать на животе среди камышей, стараясь не шуршать стеблями. В таких местах всадник становился бесполезен. Открытая равнина была его стихией, но не узкие улочки, не горные тропы и не эта сырая, спутанная чаща. Джастин понимал, что их спешенная кавалерия мало чем отличается от обычной пехоты — и притом не самой опытной. Он не говорил этого вслух, но видел по лицам людей, что они и сами это чувствовали. Лес путал ориентиры, шум реки сбивал слух, а от долгого вглядывания в темноту начинали ломить глаза. — Да, спасибо, Бенджамин, — прогундосил Джастин, забирая револьвер. Чувствуя себя полным кретином, он всё же аккуратно достал барабан, как показано, и внимательно осмотрел. — Эй, — потряс его за плечо Бен. — А правда, что война скоро кончится? — Чёрт его знает, — озадаченно ответил Джастин, перевернувшись на бок, стараясь не уткнуться в колючий лесной ковёр и острые камыши, впивавшиеся в кожу даже через грубую ткань. — Говорят, что да. — Это хорошо… потому что я уже хочу домой, — выдохнул Бен, улыбаясь. — А ты, господин лейтенант? — Бен, иди-ка отсюда, — рыкнул Джим, лежащий рядом. — Не докучай расспросами. — Держи. На удачу, — протянул Бен, шутливо подмигнув. Джастин едва успел опомниться, как в руках оказался мешочек с камнями и рыбьими косточками — тщетными оберегами, которые собирал суеверный мальчишка, мгновенно растворившийся в густых зарослях. — Он уже пару месяцев трындит о том, как соскучился по семье, — пояснил Джим, заметив вопросительный взгляд Джастина. — Все мозги выел, честное слово. — А откуда он родом? — спросил Джастин, скорее чтобы отвлечься от дурного предчувствия, спрятав мешочек за пазуху и не понимая сам, почему не бросил его в бурлящую реку. — Из Теннесси, кажется… — ответил Джим, и тут же умолк. Вдруг со склона рванул резкий выстрел, и эхо мгновенно разнеслось по лесу, разрывая утреннюю тишину на куски. Один из их людей, раненый, теряя остатки равновесия, сорвался с крутого берега и покатился вниз. С громким всплеском его тело поглотила стремительная река, унося вместе с собой. — Вот же дьявол… — прошипел Джастин, прижимаясь к прицелу винтовки. Джим мгновенно вскочил на ноги, голос его прорезал воздух: — К бою! Заряжай винтовки! Джастин тоже выпрямился, с изумлением понимая, что янки уже вышли на них почти в упор. Сквозь редкую цепь караулов и разрывы в лесу они просачивались к самой засаде и уже открыли огонь с разных направлений. Они поспешно выровняли людей в линию и повели их вперёд, пытаясь сдержать внезапный натиск. Джастин нажал на спуск, но выстрела не последовало — револьвер дал осечку. Подобное случалось нередко, ведь грязь, смещение барабана, сырость легко выводили механизм из строя. Он резко выругался и отбросил бесполезное оружие в сторону. Дульнозарядная винтовка в его руках успела дать лишь пару выстрелов, прежде чем строй противника оказался слишком близко. Перезаряжать было уже поздно. Выхватив саблю — единственное оружие, с которым он мог управляться так, будто оно намертво сковано с его рукой, — Джастин двинулся вперёд вместе с линией, встречая удар в упор. Бен, появившийся точно из ниоткуда, плёлся за ним так близко, что наступал на пятки и заставлял спотыкаться. — Быстро налево, уходи! — крикнул ему Джастин, когда, сбив с ног противника, оказался лицом к лицу с десятком других. Увидев, как линия начала рушиться, Джастин коротко приказал остальным: — В рассыпную! Дулы направленных на него ружей разразились залпами. Джастин чудом успел сгруппироваться и упасть, откатившись в кусты — туда же, куда только что свернул рядовой Бенджамин. Только оказавшись в укрытии, он позволил себе выпрямить спину. Саблей он успел обезвредить несколько человек, мало, чтобы отбиться, но силы покидали его. Недавняя лёгочная болезнь, усталость и постоянное напряжение давали о себе знать сильной болью в груди и общей слабостью. Свою винтовку он где‑то обронил, поэтому схватил ближайшую на земле и решил действовать по обстоятельствам, больше не переоценивая свои силы, чтобы не погибнуть от собственной самонадеянности. — Бен? — тихо позвал он, но рядом шевелились лишь фигуры федералов. Их силуэты мелькали сквозь ветки, а яркое утреннее солнце предательски всходило, освещая этот гиблый мирок. Джастин заметил, как вдоль берега двигаются его люди. Одни осторожно продвигались вперёд, другие занимали позиции для стрельбы вдоль тракта. Бена он не смог разглядеть, Джима тоже потерял из виду. Покорёженное зрение подводило, и он стал прислушиваться. Отовсюду доносились звуки столкновений, скрежет металла, крики и ругань, смешавшиеся в неразборчивый гул, съедаемый громким течением Булл-Рана. Левой рукой Джастин удерживал ствол, опустив приклад на землю и прижав его ступнёй, правой быстро извлёк патрон из подсумка, оторвал зубами бумажную гильзу и высыпал порох в ствол, установив курок на полувзвод. Стрельба раздавалась со всех сторон. Он быстро втиснулся в нишу за массивным камнем, грудью прижавшись к холодной мшистой поверхности, растворяясь в привычном ритме боя. Джастин глубоко вдохнул, собрался, медленно опустил курок и приготовился к следующей атаке, оглушённый криками и залпами.

***

— Они перегруппировались, подтянули подкрепления и снова пошли в атаку, — резюмировал Джим, когда после двух часов боя у реки их взвод почти утратил всякую возможность удерживать позицию и был вынужден отойти в лес, рассыпавшись по цепи. — Тогда отходим через перевал… — прохрипел Джастин, тяжело дыша и сжимая вывихнутую ногу, с трудом представляя, как сам осилит этот путь. — Мы уже в кольце, — покачал головой младший лейтенант. — Надо пробиваться к переправе. Есть шанс выйти к ближайшим деревням и добыть провиант. В горах мы просто потеряемся, а если выйдем к Вашингтону — нас там добьют. Джастин коротко кивнул. Джим поспешно стянул в круг остатки взвода — горстку людей, способных, быть может, проскользнуть сквозь вражеские линии незамеченными. В этом жалком счёте таилась последняя, упрямая надежда, что не всё ещё потеряно. Джастину уже было всё равно, что решат остальные. Перед глазами у него стоял момент, как пуля сбивает Бенджамина с ног, и тот падает в нескольких шагах от него, без движения. Он помнил собственный крик, и ту короткую вспышку ярости, когда он, почти не разбирая, рубил перед собой, лишь бы оттеснить противника. — Уходим, Калверли. Джим потянул его за окровавленный рукав мундира. Джастин подчинился, хромая двинулся следом. Прикрывающие уже рассыпались по лесу, проверяя подступы на засады. «Крис, наверное, уже мёртв?» — глухо отозвалось в голове. Он шёл почти не разбирая дороги, сквозь редкий свет, пробивавшийся через кроны, и пытался понять, кто именно вышел на них так быстро и точно, перехватив их лагерь, переняв обязанности Александра. Мысль сама собой возвращалась к генералу Эллингтону. Похоже, это было его решение — прочесать местность и выбить остатки конфедератов из-под города. Ход холодный и расчётливый, вероятно вызванный недавним нападением на окраине. Около трёх часов они карабкались в гору, а затем остановились у ручья, чтобы наполнить фляги. После недолгого отдыха снова двинулись в путь. У большинства были ссадины и раны, у некоторых стёрты ноги, но все эти помехи казались незначительными, почти незаметными в тяжёлом оцепенении от постоянного движения. Они перебрались на другой берег, оставив преследователей позади. Усталость сковывала мышцы и вызывала тяжёлую апатию. Во рту стоял кислый привкус перенапряжения, ноги едва слушались, но постепенно они перестали замечать своё недомогание. Просто шли, не думая о цели, покачиваясь из стороны в сторону; и только Джастин был уверен, что движется в правильном направлении — то ли чувствуя это сердцем, то ли мечтая, что эта дорога действительно выведет их к Джорджии. Он так долго представлял себе этот путь в застенках лагеря, что теперь даже усталость не могла омрачить его взволнованного ожидания. Война заявляла о себе со всех сторон. Поля, где должна была колоситься пшеница, заросли бурьяном, на просёлочных дорогах не встретишь путников, кроме отступающих Дикси, а округой, от сумерек до рассвета, распоряжались волки. Большей частью они держались подальше, но лошади фыркали и дёргались, ощущая хищников неподалёку. В полях ещё стояли скирды ячменя, овса и озимой пшеницы, а по дороге вереницей тянулись повозки из лагеря. Артиллерии удалось всё-таки уйти без потерь, и потому задание считали выполненным успешно. Джастин только раздражённо закатил глаза, услышав это. Их взвод присоединился к артиллерийской колонне при переправе через реку. Как выяснилось, Кристофер со своими людьми уже ушёл вперёд, и Джастин не спешил их нагонять. Солнце таяло в седых туманах, лежавших над выжженными полями. Они не могли разжечь костёр, опасаясь, что дым привлечёт янки, бродящих в округе, а потому давились солёным печеньем, настолько твёрдым, что об него можно было сломать зубы, и лепёшками мягкими, но безвкусными. Джастин есть не мог; пил лишь воду, утопая в собственных мыслях. Гнетущая тяжесть спускалась от сердца к ногам, и каждый шаг причинял боль, уводя всё дальше от Алекса. Воспоминания нахлынули при мысли, что он, вероятно, больше не увидит его, не скажет того, что чувствовал, но что оставалось несказанным. Все ночи их любви, одна за другой, как призраки, встали пред ним. Они склонились над пропастью, бесконечной и мрачной, как небытие, в котором они оба пребывали, и над глубиной раздался тихий насмешливый хохот: «Вот твоя награда. Был слаб и глуп — и лишился его». Джастин задрожал под наплывом мучительных видений и вскочил. Прислонился лбом к телеге, убедившись, что вокруг все спят, а двое караульных стоят довольно далеко. Дерево было ласковое и холодное. Рука медленно поднялась к горлу, будто он пытался сорвать с себя что-то мерзкое, живое, что присосалось и не давало дышать, высасывая воздух, оставляя пустоту в груди. Он прикусил губу, стиснув шаткие зубы, и рот наполнился кровью — закровоточили дёсны, изъеденные скудным рационом и болезнями. Глаза горели, слёзы жгли. Он дрожал, доски под лбом царапали кожу, а перед ним расстилалась пустота. Густой мрак, кромешный и бездонный, манил выкрикнуть всю боль, но горло было стянуто тугой петлёй страдания и тоски. Он лишился покоя, потерял смысл. Опять бежал, и дорога теперь казалась невыносимее прежнего. Война всё ещё продолжалась, а он снова пускался наутёк, оставив за спиной свою жизнь. Оставив его. «Что же ты, моя любовь, — где ты теперь? Лежишь ли на ложе из камня и земли, в могиле? Или, быть может, спасённый, плывёшь в Старый свет, уберегая жизнь? Я помню, ты говорил, чтобы я плыл в Англию. Быть может, ты будешь ждать меня там? Но мне так хочется домой. Ты отпустил меня домой. Получу ли я когда-нибудь весть от тебя? Я слышу биение твоего сердца у своего виска, чувствую твои пальцы в своих волосах, на губах. Ты жив — я знаю это. И пока я брожу здесь ночью, словно призрак, марево, рождённое болью и отчаянием, — ты живёшь. Ты живёшь. А значит, и я — с тобой».

***

Небо над Джорджией пылало — мрачное, тяжёлое, цвета потускневшей стали. Оставаться в штабе Джастин не собирался. Он явился туда с остатками спешенной кавалерии и столкнулся с Кристофером Гейтом. Гейт прибыл значительно раньше, целый и невредимый. Идиот, чья глупость отправила на тот свет добряка Бенджамина и его друга Кларка и едва не погубила самого Джастина с младшим лейтенантом Бивером. Они чудом выбрались из леса, зато орудия спасли и артиллерию вывели в тыл, как он и хотел. Теперь они стояли здесь, бородатые, в длинных подштанниках, исхудавшие, нездоровые; со свинцом в крови и ненавистью в глазах. Долгие дни они бродили по северным окрестностям, ночуя то в канавах, то в брошенных домах. Не раз сбивались с дороги, теряли время, теряли силы. Подполковник лишь презрительно прищурился и, глядя на Джастина, раздражённо произнёс: — Из-за вас мы лишились укреплений. Тебе велено было задержать федералов всего на несколько часов — и даже этого ты не сумел. Джастин вспылил и ударил его, едва не угодив в тюрьму. Крис поспешил заверить командование, что в этом нет нужды, и всё же избежать заключения ему не удалось. Несколько дней Джастина держали под арестом при штабе, не в камере, но в тесной комнате на втором этаже реквизированной гостиницы. Окно выходило на грязный двор с коновязями и телегами. Дверь запирали снаружи, у лестницы постоянно дежурил солдат. Ни книг, ни бумаги для писем ему не предоставили. Ему приносили еду, иногда воду для умывания, но никто не разговаривал с ним дольше нескольких слов. Считалось, что вернувшийся из плена без обмена, должен прежде объясниться перед командованием. Пока этого не произойдёт, он оставался под надзором. Гейт уже доложил, что обнаружил Джастина неподалёку от их лагеря после странной диверсии в городе и что, несмотря на обстоятельства, ручается за него лично. Однако одних слов было мало. Нужно было составить рапорт, сверить сведения, решить, что делать дальше с офицером, который не значился ни в списках обмена, ни в донесениях, и о котором не приходило никакой информации несколько месяцев. Время тянулось медленно. Джастин ходил по комнате, считал доски пола, прислушивался к шагам на лестнице. После лесов, грязных канав и ночёвок в пустых домах эта неподвижность казалась почти невыносимой. На четвёртый день дверь резко распахнулась. На пороге стоял штабной офицер — невысокий, запылённый, с папкой бумаг под мышкой. Солдат у лестницы отступил, пропуская его внутрь. Джастин поднялся так быстро, что стул с глухим стуком отъехал назад. Слишком очевидное облегчение отразилось на его лице, что наконец-то кто-то пришёл поговорить. — Капитан Мэй, — сдержанно улыбнулся Джастин, привычно вытянувшись. — Не выразить словами, как я рад вам. Оуэн Мэй бегло оглядел его и, закрыв дверь, на мгновение задержал взгляд на исхудавшем, обросшем лице Джастина с воспалёнными глазами. — Вольно, лейтенант. Здесь мы без строя. Джастин сразу осунулся, утратив весь былой запас энергии. Томительное ожидание не принесло желаемого отдыха. Сон презрительно обходил его все эти дни, лихорадочные мысли обо всём пережитом кружили голову. Мэй прошёлся по комнате, опустил папку с бумагами на стол и только тогда снова взглянул на него. — Прежде всего, — сказал он спокойно, — мне следует вас поправить. Я больше не капитан. После боя у холма Гвен мне пожаловали полковника. Присаживайтесь, прошу. Джастин чуть заметно кивнул, послушно упав на стул. Его бывший капитан выглядел бодрым и более словоохотливым, чем запомнилось Джастину. — Поздравляю, сэр. Мэй отмахнулся. — Это не та честь, о которой мечтают. Слишком много хороших людей осталось там, на склоне. Костерман, к примеру… но вы, вероятно, уже слышали. Он раскрыл папку и перелистнул несколько листов. — Теперь к делу. Ваш мундир нашли в ущелье у позиции. Почти сгоревший, но обнаржулись эполеты. Вокруг лежали обгоревшие тела, так что опознание было невозможно. Вас внесли в список пропавших без вести. Джастин молчал, внимательно слушая историю своей жизни. — Мы ожидали, что федеральная сторона передаст списки пленных к обмену, — продолжил Мэй. — Комендант гарнизона Эллингтон прислал их ещё в декабре. Я проверял их лично. Вашего имени там не было, лейтенант. В комнате повисла тишина. — Спустя время штаб признал вас погибшим. Мэй закрыл папку и поднял на него взгляд. — Так что теперь, — сказал он мягче, — вы должны понять наше положение. Офицер, числившийся мёртвым, вдруг объявляется возле разведывательной позиции, после какой-то странной диверсии в городе, к которой мы не имеем отношения… да ещё без всякого обмена. Вы словно исчезли на многие месяцы. Он пристально посмотрел на Джастина. — Примерно так и было, — мрачно пробормотал тот. Мэй, кажется, решил не уточнять. — Я доложил командованию, что доверяю вам, — он наклонился через стол, отодвигая бумаги. — Я не считаю вас ни шпионом, ни перебежчиком, Джастин. Но мне нужны факты. Итак, лейтенант… где вы были всё это время? И Джастин, глубоко вдохнув, заговорил. Он рассказал о лагере, о капитане и о той договорённости, на которую тот рассчитывал. О том, как отказался сотрудничать — и после этого его имя исчезло из списков, словно стёртое вместе с жизнью, затерянной среди пыли и грохота каторжных работ. Эллингтон просто вычеркнул его, из злобы и прихоти, чтобы оставить себе. Многие подробности Джастин опустил — самые унизительные и постыдные; побег же описал коротко, почти как нелепую удачу. Он не стал говорить, что Эллингтон тоже покинул город, опасаясь лишних вопросов. Сказал лишь, что, воспользовавшись отсутствием коменданта, сумел выбраться за периметр и уйти в лес. Когда он закончил, Мэй некоторое время молчал, задумчиво постукивая пальцем по краю стола. — Значит, вы работали в лагере? — наконец уточнил он. — Да, сэр. Пленных там использовали на различного рода работах. Я был среди них. — У Гейта есть люди в округе, — Мэй кивнул. — Небольшая агентурная сеть. Они сообщали об этом месте. Так что это вполне возможно. Джастин опустил голову. В голосе Мэя не звучало сомнения, но слова всё равно задели его. Несмотря на всё, что произошло между ними, Крис продолжал вступаться за него, словно ничего не было. Полковник некоторое время молча наблюдал за ним. — Что у вас с Гейтом, лейтенант? — спросил он вдруг, удивив несвойственной прежде проницательностью. — Насколько мне известно, вы земляки. И прежде были дружны. — Были, — коротко ответил Джастин и неопределённо пожал плечами. — Так что же? Есть что-то, что мне следует вписать в отчёт? — Я просто не разделяю его методов, сэр. Для него взорвать вражеский груз проще, чем попытаться захватить его, — честно заявил Джастин. — Но пользы от этого куда меньше. Мэй понимающе кивнул, признавая справедливость замечания, но комментировать не стал. После короткой паузы он, будто невзначай, добавил: — Гейта повысили прямым приказом сверху. Если вам интересно. Джастин тихо фыркнул. — Не удивлён. Его отец крупный коммерсант. А Крис его единственный сын, чудом переживший тот бой. Видимо, решили, что ему больше не место среди простых смертных. Мэй прищурился, и на его губах на миг появилась едва заметная улыбка. После ещё нескольких вопросов о строительстве железной дороги и укреплениях гарнизона Оуэн покинул комнату, заверив Джастина в скором завершении разбирательства. Слишком многие офицеры и солдаты помнили его, знали его лично достаточно хорошо, чтобы дать необходимые рекомендации. После ухода Оуэна Джастин так и не сомкнул глаз, сидя у окна до самого рассвета.

***

Май 1863 Джим настойчиво советовал Джастину повременить с этим длинным путешествием, задержаться в штабе, но, поняв, что убедить его невозможно, сдался. Он проводил друга до границы штата и долго ещё наблюдал за хромающей, худощавой фигурой, бредущей к железнодорожной станции. Джастин сел на единственный поезд до Арканзаса. На конечной станции он вышел с сотней в кармане и скудным запасом еды, что успел собрать в штабе. На руках у него была лишь небольшая часть жалования за полгода службы, проведённой в плену. Остальная сумма, около трёхсот долларов, удерживалась бюрократией. После боя Джастин числился пропавшим без вести, командование не знало, жив он или мёртв, а официальные списки пленных на обмен не включали его имени. Было решено признать его, скорее, мёртвым. В целях экономии. Деньги считались причитающимися, но формально он оставался вне учёта. Без вмешательства Оуэна он бы получил их через месяцы, если бы вообще получил. Мэй, понимая всю бесперспективность ситуации, подписал приказ о временном увольнении — отпуск, но Джастин знал, что на службу он больше не вернётся. Оуэн, ставя подпись, тоже понимал это, и потому поспешил решить вопрос с задержанными выплатами, ускорив их выдачу и не дожидаясь формального завершения всех бюрократических процедур. Джастин привычно осмотрел безлюдную станцию и двинулся вперёд. Поезда действовали в ограниченном режиме, и дальше пришлось идти пешком вдоль брошенной железной дороги. Рельсы тянулись через редкие, частично вымершие сёла, мимо равнин, расчерченных квадратами бесплодных полей и почерневших от пожаров ферм. Вдоль дороги стояли деревья с содранной корой, обнажённые до бледной древесины — солдаты снимали её на растопку, и лес выглядел так, точно его обглодали. К нему тут же привязался длиннолапый рыжий пёс, больше похожий на лисицу, чем на собаку. Присутствие рядом живого существа, казалось, только тяготило изнурённого Джастина. Сколько бы он ни шугал упорную дворнягу, сколько камней ни перекидывал — пёс даже не думал отставать. Следовал за ним, как навязчивая тень, по всему Арканзасу, и Джастин утратил всякую веру, что животное когда-либо отстанет. Ноги Джастина болели нестерпимо. Ночь, проведённая в скромной гостинице, дала мимолётное облегчение, но чем дальше он продвигался, тем реже встречались открытые заведения. Большинство были разграблены, кто-то закрывался сам, спасаясь от разорения, мелкие лавки и мастерские обанкротились ещё в начале войны, оставив улицы пустыми и чужими. Рассчитывать на чужую помощь было бессмысленно. Встреченные по пути люди отводили глаза от его потрёпанной серой формы, словно не признавая в нём своего, будто клеймо северного пленника выгравировано на лице в виде шрама и выдавало тайну, спрятанную глубоко в душе. Джастин невольно вспомнил, как они с Кристофером насмехались над рекрутами из Арканзаса по прибытии в гарнизон. Тогда это казалось естественной частью грубой солдатской забавы. Теперь же ему было совершенно не ясно, отчего он когда-то полагал, что между людьми вообще существует какое-то подлинное различие, продиктованное штатом, цветом кожи, формой черепа или языком. Всё это внезапно показалось ему пустыми выдумками — грубыми ярлыками, которыми люди пытаются прикрыть собственную жестокость или леность мысли. Дни тянулись тяжело. На юго-западе война была рассеянной, но порой Джастин замечал следы недавних стоянок: дохлых лошадей, кострища, разбросанные доски от ящиков и клочья холста. Какие-то войска проходили здесь не так давно. После них оставались брошенные палаточные колья и одна и та же опустошённая тишина, одинаковая, не подчиняющаяся цвету формы. Дороги были разбитые обозами, а поля вытоптаны кавалерией. Колеи от артиллерийских лафетов высохли на земле, заборы многих ферм были разобраны на дрова, а в перелесках попадались чёрные пятна старых биваков. Многие телеграфные столбы стояли переломанные, с оборванными проводами, тихо звеневшими на ветру. Поезда, казалось, давно не ходили здесь: линия проходила слишком близко к фронту. Рельсы местами были сорваны или заброшены, станции пустовали, как замерзшие глаза осиротевшего ребёнка. Джастин шёл вдоль путей, иногда сворачивая на просёлочные дороги, перебирался через ручьи и заброшенные загоны. Ноги всё чаще подкашивались от усталости, и приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание. В конце концов путь привёл его в Аркадельфию. Город выглядел уцелевшим, но настороженным, как человек, слишком долго проживший рядом с войной. Там Джастин задержался на несколько дней, отсыпался в заброшенных сараях. — Знаешь, твой штат выглядит не слишком приветливо, — заметил как-то Джастин, обращаясь к собаке, которая, удавив крысу в закоулке, раздирала свой ланч. Он на миг позавидовал его способности добывать себе еду, где бы то ни было, в отличие от него, мокнущего под дождём где-то под дырявым козырьком крыши какого-то жутковатого дома, хозяева которого затворили перед его лицом дверь, крикнув, чтобы он убирался прочь. Люди боялись, что к ним заявится дезертир: тогда местные ополченцы без долгих разбирательств учинят самосуд — и над беглецом, и над тем, кто его укрыл. — Чёрная неблагодарность взамен цветов и поцелуев девчонок, которые полагались героям, вернувшимся с войны, — коротко рассмеялся Джастин. В памяти всплыли взбалмошные мысли рекрутов, стоявших на перроне в солнечный майский день два года назад, отправляющихся на фронт, ещё не успевших проститься с мечтами и похоронить близких. Он с сомнением оглядел свои скудные пожитки и, не раздумывая, сбросил выданный в штабе мундир на землю. Затем шагнул под стену низвергающейся воды, хлестающей по лицу, больше не желая оставаться под дверью этих людей, как беспризорник. Псина сразу же последовала за ним, оставив обглоданного носителя чумы на пороге безразличных арканзасцев.

***

На следующие сутки Джастин добрался до Далласа, а ещё через два дня, преодолевая усталость и срываясь на бег, едва сдерживая радостные вопли, ступил на открытые прерии Уэйко. Горячий ветер приносил запах пыли, скошенной травы и редких костров, оставленных путниками или дезертирами. Он шёл мимо холодных, местами потрескавшихся домов Раунд-Рока, пострадавших не от артиллерии, а от пожаров и запустения после ухода людей. Многие здания стояли покинутыми, улицы были пусты, а редкие прохожие, настороженно оглядываясь, следили за потрёпанным странником. Военная волна разрушений пока не добралась до Техаса напрямую, но косвенно уже затрагивала и его. Джастин знал, что прифронтовые рейды на границе с Арканзасом и Луизианой, морские вылазки у побережья, беглые отряды и разведывательные операции, мобилизация и переброски войск, а также внутренние волнения — всё это давило на штат, предвещая возможное вторжение. Вокруг стоял вязкий страх, пропитавший деревни и города, каждый дом. Наконец он достиг порога Остина. Город жил, но сдержанно и молчаливо, и в каждом взгляде прохожих проскальзывала тревога и осторожность. Путь от заснеженного Севера до холмистых равнин Юга делал встречу с родиной почти нереальной. И всё же это был настоящий Остин — город детских воспоминаний и мечтаний, который, несмотря на пустоту и военное напряжение, всё ещё оставался его домом. — Смотри, Роуж, — сказал Джастин, за последние дни привыкший разговаривать вслух с новым спутником, который всякий раз смотрел на него мокрыми карими глазами с таким тихим пониманием, что порой становилось не по себе от этого безмолвного участия. — Это мой дом. Мы пришли. Джастин не пошёл в город, а почти полетел по короткой просёлочной дороге к своей плантации, спотыкаясь и заносясь на поворотах. Ботинки прохудились давно, подошвы скрипели и разъезжались, но останавливаться он не хотел. Сколько раз, мальчишкой, он сбегал из дома, и вместе с Гейтом уносился этой тропой верхом на молодых скакунах, навстречу ветру и городскому веселью, и как быстро пробегало время тогда, в пору юности. Эти часы почти беспрерывного бега и ходьбы, без передышки, стали для него настоящей мукой. Но он продолжал бежать, не чувствуя стёртых ног. На языке стояла горечь жёлчи, обезвоженное тело иссохло, во рту не оставалось даже слюны, чтобы сглотнуть. Воздух рвал лёгкие, слипшиеся, как влажные листки бумаги. И всё же Джастин бежал, ведомый той неосязаемой силой, что слышится в протяжном вое отставшего волка, который долгие годы следовал за своей стаей и, наконец, настиг её. Эта сила не могла найти в нём выхода на Севере, никогда бы не пробудилась среди врагов, потому что это родные земли, что ревут от боли, причинённой войной, и эти дома, стоящие в милом городе, не как базальтовые глыбы, а как гранитные надгробия, поднимают в нём эту мощь. В северном ветре, что спит в могучем бурлении горных рек Вашингтона, его воля была разбита, а сознание раздроблено, но пробудившаяся энергия — звучала в стуке шагов о землю, слышалась в ударах крыльев птиц над головой и таилась в мрачном безмолвии бескрайних просторов техасских земель. — Роуж! Джастин увидел, как пёс рванул вперёд, выводя его из лесополосы к озеру на юго-западе плантации. Слёзы навернулись на глаза, когда он подошёл ближе и взглянул на своё отражение в воде, утопая в мягком иле. Озеро лежало неподвижно. В безветренную погоду его гладь замирала, словно накрытая огромным куском прозрачного стекла. От воды веяло тихим, почти забытым покоем. Он коснулся её кончиками пальцев, и по зеркальной поверхности разошлись круги, исказив лицо по ту сторону воды. В этом зелёном мирке не было ни звука, кроме короткого, рваного вздоха на грани истерики. Джастин медленно обошёл озеро, ступая как можно тише, будто боялся кого-то разбудить или вспугнуть. Здесь больше не слышались человеческие голоса. Соседние плантации давно обезлюдели, а бывшие пахотные поля заросли бурьяном и колючим кустарником. Многие соседи покинули свои дома. Богатые особняки в округе, оставшиеся без хозяев, были разграблены. Проходя через чужие владения, Джастин видел следы тех, кто побывал здесь до него. Эти места настигли беглые солдаты, мародёры, дезертиры и просто бродячие отряды. Чьей стороне они служили, уже никто не мог бы сказать. Похоже, та же участь не обошла и его плантацию. Пристройки и хозяйственные флигели, принадлежавшие их семье, стояли в полях немыми, потемневшими фигурами. Конюшни и амбары пустовали, и, по-видимому, уже давно. Двери висели на одной петле, ставни были выбиты, кое-где виднелись следы грубых взломов. Рабов на полях он тоже не увидел. Их поселения, мимо которых он проходил, стояли пустыми: тёмные домики с провалившимися крышами, перекошенные двери, заросшие тропы между хижинами. Казалось, люди ушли отсюда давно и сразу, оставив после себя вымершую землю. Блуждая по руинам своей жизни, Джастин зажимал ладонью рот, чтобы не разразиться криком. И если бы федералы бродили где-то поблизости, он, наверное, поквитался бы с ними даже голыми руками. Но сердце вдруг сдавило в груди так сильно, что он опустился на колени. Роуж мотался где-то поблизости, и Джастин слышал сквозь гул сердца, как он скулит и подвывает, но перед глазами у него расплывалось зелёное пятно леса и рощи. «Где моя семья? Где они?..» Со всех сторон до него доносились чьи-то голоса, перекрываемые лаем. Это были женщины — знакомые, как эти поля и равнины, но теперь такие же истерзанные, едва узнаваемые на фоне разорённого имения. Джастин держался за грудь и с изумлением понимал, что не слышит собственных вдохов. Он рухнул на землю, захрипел, пытаясь втянуть в себя воздух. И только когда над ним склонилась девушка, осторожно подняв его голову и уложив себе на колени, его пронзило одновременно невероятное облегчение и такая же по силе боль. Он выдохнул бессвязно: — Женевьев?..

***

Ослабленное сознание медленно возвращалось к нему. Джастин увидел, что находится в просторной, обжитой комнате, которую не узнавал. Он лежал на кровати, и по телу разливалась приятная теплота, несмотря на свежесть весеннего вечера, пробиравшуюся сквозь приоткрытые ставни. Он перевёл мутный взгляд вбок и увидел Шерри. Мать сидела на полу, подле кровати, сложив темноволосую голову на руки и, видимо, крепко спала. У Джастина опять кольнуло сердце от медленного, но острого, как игла, осознания, что за эти два года она совершенно обессилела, мучаясь не проходящей бессонницей и утопая в жутком волнении за жизнь своих детей. Джастин припомнил слова Гейта о её безумном стремлении, невероятной, почти физически ощутимой силе желания узнать, где её младший сын, пропавший на поле боя. Жив ли он. Он едва мог представить, через что пришлось пройти матери в эти скорбные дни, которые иссушили её до капли. Она казалась ему сотканной из тени; Шерри непроизвольно сжимала его руку, накрывая её своей, словно боялась потерять его вновь, бродя по извилистым и причудливым тропам собственного одинокого кошмара. Он раскрыл рот, задохнувшись тяжёлым воздухом, и звук, который предполагал материнское имя, растерянно взметнулся в воздух, отгоняя от её неподвижной фигуры сон. Прищуренные, острые, как битое стекло, глаза впились в Джастина, пронизывая каждый болезненно-окаменевший мускул на его лице. Через долю секунды взгляд прояснился, как будто бы она поняла, кто перед ней, и что ей ничего не грозит. — О, Джастин, милый… — голос был тих и немощен, но рука сжала ладонь Джастина с такой неожиданной силой, что он сразу понял — она всё ещё полна жизни. — Ты дома, родной, всё хорошо. Шерри порывисто обняла его, и Джастин услышал частые удары её сердца, которые медленно угасали где-то в его сознании. Вся она была мягкой и нежной, заботливо проводила руками по его волосам, шепча что-то успокаивающее, а её слова проникали сквозь роковую брешь пережитой им боли, перед которой обычный человек содрогнулся бы, ощутив непостижимое чувство. Но Шерри всегда была чудесным утешителем, не пытавшимся загладить невиданную скорбь словами, а напротив, умеющим углубить её и одновременно наполнить надеждой. Он был дома, рядом с родными, и почти не верил, что война осталась позади. Шерри смотрела на него, разглядывая как незнакомца и в то же время не разжимая объятий. Джастин понимал, что его облик навсегда изменился, оставив отпечаток тяжёлых скитаний и несметной боли. Шрам на лице, вероятно, ужаснул её и погрузил в новую пучину тревоги. Вопрос уже готов был сорваться с тонких губ, но что-то словило звук раньше, чем он смог вырваться наружу. Она точно почувствовала, что Джастин обрёк себя навсегда на что-то тайное и страшное, то, к чему никогда не найдётся ключа. И промолчала. Только глаза блестели, будто бы ей не хотелось оставлять его наедине с этой невыразимой болью. Джастин подвинулся ближе и заговорил, вытягивая из себя слова: — Где отец? Что стало с домом? — Джеральд… — она качнулась, как от удара, и резко оборвала себя. — Джастин, дорогой… Тебе нужно отдыхать. Два дня пролежал без чувств. Я так боялась… Её голос теперь был ниже, гуще, насыщеннее. Вся тяжесть пережитого и долгие бессонные ночи осели в нём. Она тряхнула копной чёрных волос, отказываясь поддаваться на расспросы, а в густых локонах блестели седые пряди, как суровое свидетельство горя, которое не умещалось в словах. Чувствуя что-то новое, неведомое ей, скорбное и радостное одновременно, при взгляде на Джастина, она вновь умолкла, мягко лаская своё наболевшее сердце осуществившейся мечтой. Голова у Джастина кружилась от эмоций и переутомления, каждая извилина его мозга сотрясалась, как от колокольного звона. Шерри поднялась на ноги и, как-то несмело улыбнувшись, направилась к комоду слева от кровати и взяла в руки деревянную миску. Он смотрел сквозь ресницы на родное лицо, бессвязно думая о том, как же сильно она изменилась за это время. Когда-то изящная, ловкая, остроумная и свежая, как морской бриз, Шерри превратилась в худощавую, ссутулившуюся, измученную беспрерывной тревогой и страданием женщину. Она была молода — намного моложе супруга, но теперь казалось, что время немилосердно их уравняло. Её тело, разбитое тяжёлой, непривычной для изнеженной южанки работой, двигалось бесшумно, и тонкие ноги почти не касались пола, когда она ступала по старым половицам, точно постоянно боясь задеть что-то или поднять шум. Нежное овальное лицо, изрезанное преждевременными морщинами, осветилось мягким, тревожно-радостным, но каким-то растерянным взглядом, будто бы она до сих пор не могла поверить, что он живой, перед ней, и она может прикоснуться и обнять его. Шерри вернулась к кровати и, взяв из миски мягкую влажную тряпицу, положила ему на лоб. — Мама… — язык не слушался, Джастин так давно не произносил это слово, что из глаз вдруг хлынули слёзы, обжигая горячие щёки, и он вслушался в потерявшийся звук. — Скажи мне, что произошло с вами? Он подозрительно оглядывался, выискивая любую угрозу, за что можно было зацепиться взглядом, чтобы понять, как здесь живёт его семья в эти тяжёлые времена. Всё вокруг казалось чужим, отрезанным от воспоминаний и потерянным. Он не узнавал эту комнату, хотя что-то отдалённо знакомое скреблось в затылке. Он лежал на кровати с пологом из зелёной саржи, аккуратно отодвинутым в сторону. Напротив стоял стол, несколько стульев и комод для белья с треснувшим зеркалом в левом углу, рядом маленькая фигурка Девы Марии. Справа от окна ширма и большой сундук, часы на стене, тихо отсчитывающие медленные, бесстрастные минуты. Джастин привстал на кровати и облокотился о стену. Он видел ласковую улыбку на её губах, внимание на лице, любовь в глазах. Шерри смотрела слишком пронзительно, так, словно читая по нему весь пройденный путь. — Не сейчас, Джастин. Я всё тебе расскажу, но позже, — её голос щекотал предчувствием чего-то неправильного, пугающего, и Джастин перестал задавать вопросы, снова упав на кровать в изнеможении. Он ощущал странную лёгкость, как душа несчастного, что утешился после исповедальни, наконец отпустив все свои грехи. — Джастин, ты очнулся! В комнату ворвался сквозняк, и раздавшийся звук знакомого девичьего голоса влетел холодным порывистым ударом, неприятно вонзившись в уши. — Женевьев, — пробормотал он, поворачивая голову, и замер. Женевьев стояла посреди комнаты, крепко держа за руку ребёнка. Она наклонилась к маленькой девочке и тихо, почти шёпотом, произнесла: — Альма, поздоровайся с папой. Нездорово худая малышка с тёмными вьющимися волосами и болезненно-оливковой кожей смотрела на Джастина с необычайно внимательной и настороженной для ребёнка сосредоточенностью. Опешивший Джастин, вцепившись в руку Шерри, приподнялся на кровати, раскрыв рот в немом изумлении. Девочка что-то коротко пробормотала себе под нос и низко опустила голову, но Джастин не смог разобрать лепет. Маленькая незнакомка вдруг вывернулась из рук Женевьев, которая, предугадав такой порыв, мгновенно отпустила её, позволяя исчезнуть за деревянной ширмой. Джастин растерянно переводил взгляд с одной на другую, ожидая немедленных объяснений. — Прости, но она хотела тебя увидеть, — сказала Женевьев, слегка смутившись, с едва уловимым возбуждением, подходя к кровати. Она, как и прежде, была улыбчива, только взгляд теперь тронут лёгкой грустью. С тонкого бледного лица с высокими скулами на Джастина глядели с осторожностью большие глаза. Высокая, худощавая, нарочито кроткая — она олицетворяла собой идеал болезненного аристократизма, загнанного в капкан нужды. — Я говорила, что ей надо остаться в комнате, потому что ты не здоров, но она… — Кто она такая? — резко оборвал Джастин. Её скороговорка звучала пустым эхом, гулом среди тёмных скал непонимания, затерянным в хаосе мыслей. — Она не моя дочь. Озвученный факт пробудил в Джастине цепкое сплетение неожиданных мыслей, какие могут посетить голову только отчаявшегося человека — того, кто осмелился прогуляться над пропастью по натянутой проволоке, пошатнувшегося и едва удержавшего равновесие, но обретённого чувства быстро промелькнувшего страха хватило на то, чтобы неосознанно взглянуть вниз. В той яме он видел мертвецов, которые выписывали огнём и дымом пропуск ему в эту пропасть. Два года Джастин упорно отказывался смотреть туда, не замечая среди тел затерявшийся женский силуэт, обособленный, отдельный, такой незначительный, рядом с изуродованными телами в серых мундирах, следующих за ним немым предупреждением. И вот теперь он смотрел прямо на неё. На её светлые кудри, на тонкую фигуру, и в воображении снова видел, как небесно-голубой оттенок дурной шляпки подчёркивал бы её хрупкую красоту, делая её почти нереальной на фоне этого ада. Поэтому, когда Шерри тихо подала голос и произнесла страшные слова, Джастин уже был готов услышать, как из уст её вырывается поток его мучительных мыслей, как кровь, выталкиваемая из тёплого тела. — Ох, дорогой… — Шерри тихо вздохнула. — Сара родила абсолютно здоровую девочку сразу после того, как ты ушёл на фронт. Но когда узнала о смерти Джеффа, бросила всё и работала, не щадя себя. Подолгу трудясь в городском госпитале, она забывала и о ребёнке, и о собственном здоровье. Бедняжка скончалась от чахотки. Теперь Альма считает Женевьев своей матерью. Она слишком мала, чтобы понять, что сирота. Этот удар был страшен для всех нас… Тусклый налёт непонимания сдуло шквалом изумления, и Джастин застыл, молча всматриваясь в Шерри. Он был полностью обескуражен, хотя где-то в глубине предчувствовал эту боль. — Мёртв… — выдохнул он едва слышно, слова застряли в груди. Тяжёлый, выматывающий вздох сотряс его тело. Шерри, не в силах сдержаться, наклонилась и обхватила его руки. Она держала их крепко, но удивительно нежно, точно пыталась передать хоть часть своей любви и утешения. По её щекам скатывались тёплые слёзы, и Джастин впервые за долгое время почувствовал, что кто-то полностью понимает его горе. — Она не одна, Джастин. У неё есть мы, — Женевьев присела на кровать рядом. Он уловил едва заметный запах сена от её сухих волос, собранных в низкий, небрежный пучок кожаным ремешком. — Я сказала ей, что папа здесь. Сегодня она особенно плаксива: с утра рыдала и кричала, — добавила она с лёгкой ухмылкой. — Настоящий упрямец, никак не успокоить, но посмотри — увидела тебя и притихла! — Они оба мертвы… — простонал Джастин. Под ним зияла гулкая пустота. Всё, через что он прошёл на войне, казалось теперь нереальным, и даже хуже — ненужным и пустым. Каждая смерть выла своей глупостью, неестественностью, лезла в глаза, как нарыв. — Всё будет хорошо, ведь ты теперь дома, — прервав тоскливую тему, мягко заговорила Шерри, обеспокоенно заглядывая в его смуглое, скованное болезненной судорогой лицо. — Вернулся к нам. Щемящее чувство жалости и горя наполняло её естество горячими слезами, которые скапливались в лучистых морщинках вокруг усталых глаз, и Джастину стало стыдно за своё малодушие. Он был её отрадой и опорой. Он — офицер, чей срок службы закончен, и теперь он единственный сын, который не имеет права волновать чёрный омут её убитой горем души, блуждающей по тёмным тропам недоумения, злости и печали, забитой нуждой и тоской. Её боль была необъятной, не умещающейся в словах и жестах, сухо застыв во рту. — Джефф и Сара были бы рады узнать, что с их дочкой всё в порядке и она под нашей опекой. Мы сможем о ней позаботиться… Стать для неё родителями, — тихо произнесла Женевьев, прерывая раздражающий стук маятника часов, мерно отсчитывавшего секунды в повисшей в комнате скорбной тишине. В её словах чувствовалась сила, но неправильность происходящего грохотала в голове Джастина, и он скривился, как от острой боли. Хотелось крикнуть, выплеснуть бессильную злость на этот мир, отогнать её, испугать. Всё это казалось абсурдным, чужим, неправдоподобным. Несколько собравшись, он грубовато сказал: — Считает тебя матерью? — прищурившись, напряжённо уточнил он. — Или это ты себя ею считаешь? Ещё и меня вплетаешь в свои игры. Я не допущу, чтобы она росла в иллюзии. — Она всего лишь дитя! — воскликнула Женевьем, разводя руками. — Что ты хочешь, чтобы мы ей сказали? Что её отца убили янки, а мать загнала себя в могилу, узнав об этом? Джастин, она же не в силах такое понять. — Пока, — отрезал он и отвернулся от Женевьев, не желая царапать её сердце острыми и резкими словами осуждения. Через минуту раздумий кратко, но настойчиво добавил: — Пока вы сами решаете, что ей говорить. Но как только в её голове появится возможность осмыслить это, я всё ей объясню. А до тех пор держите меня подальше от слова «отец». Куда она делась, кстати? — овладев собой, он стал говорить спокойнее, задумчиво покосившись на деревянную перегородку. — Она весьма стеснительна, — Женевьев вскочила с кровати, как вихрь, и проскользнула через комнату. — Практически никого не видит, кроме меня и Шерри, так что… С улицы, в окно, глядела светлая, лунная ночь, холодным и бездушным оком. Джастин не заметил, как сгущалась тьма, и теперь почти невольно всматривался в непроглядную пустошь за стеклом, пытаясь разглядеть хоть что-то во дворе. Вдруг его обдало порывом холодного ветра, левая рука дёрнулась против воли, глаза загорелись, жадно выискивая кого-то или что-то. Джастин нахмурился, напряжённо огляделся и с трудом вымолвил: — Где отец? Где Меги? Усталость постепенно поглощала тревогу, и лишь вздрагивающее сердце напоминало о том, что память оставила без внимания самый важный аспект происходящего. Туго сжатый узлом тоски и обидного ощущения собственного бессилия, Джастин крепко сжал тонкую кисть Шерри и выжидающе посмотрел в её сумрачное лицо. — Джастин, может тебе лучше… — Хватит, мам! — неподвижный взгляд Джастина выражал негодование лучше любых слов, а голос прозвучал заносчиво грозно. — Неужели я не заслужил ответа на один вопрос? Где они? Женевьев, застыв в другом конце комнаты, холодно глянула на часы и покачала головой так, словно бы её ожидания претерпели крах. Джастин не понимал, что они скрывают, но страх холодной глыбой ложился на разум, давил так, что становилось больно. Вокруг Шерри чёрным клубком свивалось ожесточение и недовольство, которое Джастин уловил сразу, когда она с глухой, суровой безнадёжностью произнесла: — Мы не знаем, где он. Джеральд ушёл из дома шесть дней назад… и пропал. Меган отправилась в город в надежде хоть что-нибудь разузнать. После паузы, будто чтобы смягчить удар, она добавила, в своём привычном, неуместно прямом тоне, что всегда казался немного не к месту: — Джастин, тебе нужно поесть.