Две войны

Он говорит, что видел смерть и что сам ею был Он говорит, что до сих пор ничего не забыл В его пальцах навсегда осталась нервная дрожь Он говорит и тихо плачет, как сентябрьский дождь И ты ему не мешай, пусть говорит только он, Его слова о том, что было будто раненого стон Ты посмотри ему в глаза, в них только выстрелов дым — Пока он жив его война будет с ним. Дельфин «Война» Джеральд вернулся на следующий день и едва ли узнал в тощем, болезненном мужчине своего сына. Держался он крайне неустойчиво, то бледнея, то внезапно заливаясь горячей краской. Холодные глаза его бегали, как юркие, злобные жуки. Шерри, охваченная неисчерпаемой злостью при виде пьяного мужа, резко выскочила из дома и с грохотом захлопнула за собой дверь. Джастин почувствовал, как на лбу выступил ледяной пот. С ужасающей точностью воспоминания поднимались из глубины памяти, вторгались, словно призраки, и пронизывали все фибры его души, когда он увидел фигуру Джеральда, тяжело рухнувшего в кресло. Шерри не хотела видеть его раздробленную сущность, точно так же, как когда-то Джеральд отказывался даже смотреть на Джастина в те часы, когда тот возвращался домой пьяный и потрёпанный, с подбитым глазом или вывихнутой кистью. В годы подростковой горячки Джастин мнил себя цельной натурой, человеком совершенного склада ума; чёткой грани между радостью и печалью для него не существовало — они сливались воедино, как явь сливается с грёзой и сном. В те беспечные дни родительские нравоучения в буйной голове Джастина вызывали лишь смех, ведь никто не мог пробить броню самодовольства, возведённую из тончайших, почти неосязаемых оболочек юношеского неведения. Но ощущение déjà vécu заставляло его вновь переживать драму своей юности, и от этого Джастина просто тошнило. Внезапно иной миг жизни вспыхнул перед его глазами, и вместе с ним поднялась щемящая, острая боль, сжимающая горло. Грубые пальцы касаются холодной ножки бокала; резкий запах коньяка бьёт в ноздри. И губы Джастина почти беззвучно произносят имя человека, чей образ вспыхивает в свете весенних молний, стонет от наслаждения и вскрикивает под мелким дождём в тёмном переулке шумного города. «Александр». Мечта и мысли о капитане продолжали жить в голове даже тогда, когда кровь, казалось, покинула его жилы, кости рассыпались от усталости, а боль поднималась от самых ступней — разодранных, стёртых. Он моргнул и тяжело сглотнул ком в горле. Постепенно возвращаясь к действительности, Джастин понял, что перед ним не навязчивое видение исчезнувшего любовника, а пьяный Джеральд, даже не смотревший на сына, с которым война разлучила его на два долгих года. Джеральд производил впечатление некой твари, выползшей из тёмного закоулка. Распухший, бледный, как мучной червь. И когда Джастин неуверенным голосом окликнул его, тот рассеянно огляделся, не сразу заметив его. — Здравствуй, — тихо промолвил Джастин, опираясь на плечо Женевьев и поднимаясь с кровати на затёкшие ноги. — Я вернулся домой… если это хоть сколько-нибудь тебя занимает. Джеральд смотрел на Джастина, прожигал насквозь точно вспышками огня из того ущелья, где он когда-то обгорел. Память о пламени накатила с такой силой, что едва не сожгла его заново. На миг Джастин потерял равновесие, будто снова захлебнулся дымом пепелища, но Женевьев подхватила его своими тонкими, цепкими руками и попыталась усадить обратно на кровать. Он резко шагнул вперёд, упрямо оттолкнув её от себя. — Ты разве не рад мне? — прорычал Джастин сквозь стиснутые зубы, всматриваясь в каменное лицо напротив, пытаясь вырвать из него хоть искру человеческого чувства. — Неужели я не услышу и доброго слова от родного отца? Или ты вовсе меня не узнаёшь? Джастин не мог подойти ближе. У него не хватало смелости даже коснуться его. Он только слушал, как весь мир снова грохочет вокруг, и с содроганием чувствовал, будто кости его плавятся, как воск под прицелом этих чужих глаз. Костры жизни его отца давно прогорели дотла, и Джастину казалось, что он бредёт по выжженной пустыне, где под подошвой хрустит пепел прошлого. Он понимал, в чём дело. Почувствовав, как возвращается сила к ослабевшим ногам, он сделал ещё несколько шагов по скрипящему полу и направился к двери. — Джастин, перестань! Женевьев подбежала к нему, заглядывая в лицо. В этот миг раздражение захлестнуло его целиком. Он попытался представить, что она просто порождение его исковерканной фантазии, призрачный образ, символ, не имеющий веса в реальности. Но эта вполне живая особа упрямо сжимала пальцы на его плече, не отпуская. — Джеральд не в себе. Он пьян. — О, нет, он всё прекрасно понимает, — прошипел Джастин, оглянувшись на сгорбленную фигуру в кресле и стряхнув с плеча тонкую руку. — Его грызёт не алкоголь… не так ли, папа? Он и сам не знал, чего ждёт от этого разговора, больше похожего на монолог. Его собеседник тянул время, как резину, словно бы притихшие часы с минуты на минуту должны пробить ту бесконечность, что отведена самому большому горю в его душе. — Скажи, что не мне ты посвящал свои бессонные ночи… что не меня ждал с фронта, заливая страх и горе дешёвым пойлом. Что не ради меня держался всё это время, — прошептал Джастин. И его мир, изжёванный в прах, грозил обрушиться на него новой, невыносимой болью, с которой он не сможет соперничать, глядя в глаза, где не ему было отведено место. — Скажи мне в лицо! — неожиданно закричал Джастин, сам не понимая, откуда в нём этот порыв. Крик разорвал плотный шлейф молчаливого слабоумия, нависшего над Джеральдом. Отец пронзительно посмотрел на него, дрожащего от ярости. — Говори! — снова рявкнул он, не в силах сдержаться. — Джастин, успокойся. Что ты несёшь? — Женевьев смотрела на него испуганно, как на разрастающийся по комнате огонь, и в то же время недоверчиво, как на галлюцинацию, объятую рычащей злостью. — Вам обоим стоит отдохнуть. — Уйди от меня, — Джастин сделал несколько резких движений и отшатнулся от неё, будто бы её руки способны обжечь сильнее, чем пламя пережитой войны или отцовского равнодушия. Его тело требовало прикосновения, но не любых рук. Лишь одни умели касаться так, словно разрезали незримые нити страхов, стягивали зияющие раны металлом северной нежности — холодной и переменчивой, как ветер, оставляющей после себя медленное истощение. — Не прикасайся ко мне, — прошептал он, и звук застрял между ними, тяжёлый и почти болезненный. — Иначе я за себя не отвечаю. Ему отвратительна не испуганно сжавшаяся девушка, а её прикосновения, такие ласковые, будто она собирается убаюкивать уставшего ребенка. Джастин смотрел на неё затравленно, сгорая от стыда, но кроме этого не было ничего прочувствованного, выстраданного, выплаканного, исторгнутого из души. Ничего, что шло бы от его сердца к её сердцу, только от неё к нему. Она не тот человек, кто разделил бы его скорбь, принял бы его порок. Таким для него стал Александр Эллингтон, и между прошлым и настоящим пролегла река их общей боли, и только она давала смысл тем ужасам, что он пережил. Чтобы пережить войну, а потом ещё одну, нужно либо не трезветь, либо сойти с ума, ведь каждая битва, как глубокий шрам, беспощадно впивается и остаётся до конца. Женщине же, тем более столь изысканно воспитанной и утончённой, как Женевьев Донохью, здесь не было места. Её грация чужда жестокости и чёрствости, взрощенной в Джастине. Её внимание не могло ни понять, ни смягчить ту варварскую жестокость и угнетающий страх, которые исковеркали в нём всё здоровое. Джастин смотрел на Женевьев и не мог произнести ни слова, словно сам дьявол заткнул ему рот. В этот момент раздался грубый, хриплый голос Джеральда, вынудивший обоих обратить на него внимание: — Ты сам всё сказал, зачем зря сотрясать стены. Бесцветные глаза навыкате, как у сумасшедшего; нижняя челюсть выступала вперёд, выбитая, вероятно, в драке. Речь невнятная, прерывающаяся, но контуры пьяной обиды и ненависти ощущались слишком явно, чтобы остаться непонятыми. Женевьев больше не препятствовала, наконец поняв, что разговор отца и сына — это противостояние, в которое ей не следует ввязываться. — Почему? — Джастин ощутил под лопатками холодную деревянную стену и слабо обрадовался её поддержке, без которой едва ли устоял бы на ногах. — Чем я провинился перед тобой, чем заслужил это презрение? Слова жгли, и он замолчал. Даже английский язык имел пределы, и он не сумел бы вместить всё невыраженное, весь тот невообразимый жар, который в одно мгновение мог бы вырваться из души. Язык здесь был бессилен. Джеральд сидел в кресле, сгорбившись, опираясь локтями на колени. Хотя он больше не поднимал взгляда на Джастина, тот всё равно чувствовал ноющую боль, как от вывихнутого сустава. — На его месте должен быть ты, — задушенным голосом произнёс Джеральд, опустив голову в ладони, пряча лицо, будто преступник перед разъярённой толпой, ставшей участником безумного эксперимента над самой жизнью. — Мой мальчик… он не вернётся домой. Мой бедный сын… Джастин наблюдал, как он задыхается беззвучным плачем, как дрожат тонкие губы, подрагивают старческие щёки, ритмично сотрясаемые судорожным дыханием, изрыгающим перегар и яд утраты из дряблого, худого тела. Казалось, в нём больше не осталось ничего человеческого; так безутешные безумцы раздирают себя сами, как крысы, загнанные в угол на тонущем корабле. Джастин не понимал, каким рычагом или волшебством можно вывести его из этого транса. Глядя на Джеральда, он видел в пыльном зеркале только тени отжившего, едва держащиеся за человеческие очертания. Загнанный в дразнящую насмешку реальности, Джастин ходил по кругу, пока из-под ног медленно ускользало дно. Его шатало при каждом шаге; наконец он отлепился от стены, осторожно двинулся к двери и вышел на улицу. На этот раз никто не пытался его остановить. Он спустился по ступеням крыльца. Каждый шаг казался переходом с одного яруса эшафота на другой, и вскоре холодное прикосновение металла к шее станет последним в его глупой жизни, рядом с головой, тяжело опустившейся в корзину. Веки были плотно сомкнуты, как створки моллюска, раскрывающиеся всего на миг, чтобы уронить несколько солёных капель на зелёную траву у порога. Рука невольно потянулась к лицу, пальцы прошлись по щеке, пытаясь стереть опустошение. Слёз не было, только неровная борозда шрама отзывалась на прикосновение. Джастин горько усмехнулся, отстранённо подумав, что даже об этом тот не счёл нужным его спросить. Джеральд всегда больше любил Джеффри, и Джастин знал это всю жизнь, каждый её день; удивления не было, но рассудок его пошатнулся, когда он понял, что, пройдя весь этот путь, не встретил ни малейшего отклика радости. А когда-то думал, что вернётся героем, что будет уважаемым ветераном войны, что принесёт с собой ордена и медали. Каким глупым всё это казалось теперь. Ему отчаянно хотелось снова пуститься наутёк, как в самом начале войны, когда самоуверенность ещё не успела обернуться полным осознанием. Или так же слепо, как в тот первый мартовский день, когда он оставил Алекса, лишившись его насовсем. Он мечтал вновь ощутить тёплое прибежище в человеческой плоти, сочной, как гроздь винограда, увидеть хризолитовый блеск глаз, дотронуться до россыпи золота на белом холсте любимого лица, пропустить меж пальцев светлые волосы, ласкающие его ладони роем медоносных пчёл. Мысли об Алексе пронзали его, оставляя рваную, как ножом, рану. Он шёл шаг за шагом, будто одержимый, сердце билось исступлённо, и казалось, что мягкая весенняя трава вот-вот укроет его в своих объятиях, и он упокоится в родной земле. Везде чужой, отмеченный горестным поражением, сгнивающий, как зародыш под погасшим солнцем, обычный выродок своей захлебнувшейся кровью страны.

***

Узкая тропа, ведущая в рощу, тянулась меж редких дубов и диких ореховых деревьев; сумерки уже растеклись между стволами мягкой синевой. Воздух пах влажной землёй, молодой листвой и чем-то едва уловимо горьким. Джастин шёл быстро, почти не разбирая дороги. Камни тихо перекатывались под сапогами, сухая трава шуршала прогибаясь под тяжёлой поступью. Ему казалось, будто весь мир слегка покачивается вокруг — то ли от слабости, то ли от злости, а может, это он сам едва удерживал равновесие. Шаги позади заставили его резко оглянуться. Женевьев приблизилась быстро, как тень. Бледный овал щёк и лёгкий блеск глаз угадывались в сгущающемся мраке леса, голос её прозвучал ясно и полно, почти неожиданно властно среди этой вечерней тишины. — Джастин, — позвала она, слегка переводя дыхание, — я бы сказала, что это было весьма опрометчиво. Сегодня он спокоен, но обычно нам так не везёт. Ноги сами замерли. Губы его скривились в наглую, почти издевательскую усмешку, более похожую на оскал — Вот как, — произнёс он сухо. — Скажи на милость, зачем ты следуешь за мной? Женевьев остановилась в нескольких шагах, подняла голову, стараясь встретить его взгляд, хотя сумерки уже сгущались между ними. — Хочу предостеречь, — спокойно ответила она, выпрямившись. — Твоя мама рассказывала мне, что Джеральд и в молодости любил выпить. Вёл жизнь довольно праздную… такую, что изнуряла его и ранила её терпение. Даже после рождения Джеффа он не оставил этих привычек. Лишь когда появился ты, что-то заставило его образумиться и с головой уйти в семейные дела. Она слегка вздохнула. — Потому я и думаю, что для неё всё это не ново. Шерри знает, как с ним обходиться. Она умеет усмирить его. А тебе следовало бы беречь силы и не растрачивать их на бесплодные споры. Джастин издал короткий, но громкий смешок, почти вульгарный, чтобы можно было скрыть презрение. Слова её звучали разумно, даже мягко, но именно эта рассудительность раздражала его больше всего. Слишком много спокойствия было в её голосе, как будто она уже давно научилась жить среди этого разорения, вокруг и внутри. — Знаешь, — медленно начал Джастин, делая шаг к ней. — Я всё меньше понимаю, что здесь происходит. Я возвращаюсь домой… и что же вижу? Плантации нет, ни одного слуги. Денег стало меньше, чем прежде. Брат и его жена мертвы. Отец… — он коротко махнул рукой, не находя слова, — отец потерял рассудок. Меган работает за вас всех. Он шагнул ещё ближе. Женевьев заметно отступила назад и поспешно перехватила юбки, чтобы не запутаться в подоле. — А ты… — продолжил Джастин тише, но куда жёстче. — Ты растишь мою племянницу, будто она твоя собственная. Моя мать считает нормальным рассказывать тебе то, что у нас не обсуждают даже между собой. И, оказывается, ты лучше знаешь, как мне говорить с моим же отцом. Последние слова он почти прорычал, а в следующее мгновение его рука сомкнулась на её предплечье. Он притянул её ближе, так резко, что дыхание её коснулось его груди. Корсет под лёгким платьем упёрся ему в рёбра, и он почувствовал, как быстро бьётся её сердце. — Ответь мне, — прошипел он, склонившись к изумлённому лицу, — какого беса ты вообще делаешь в моём доме? Почему ты всё ещё здесь? Женевьев вздрогнула, моргнула несколько раз, точно не веря в происходящее. — Пусти, мне больно. Она попыталась вывернуть руку, но Джастин только крепче перехватил её под локоть и слегка встряхнул, вынуждая прекратить всякое сопротивление. — Джастин, достаточно, — в последний раз дёрнувшись всем телом, она смолкла. — Недостаточно, — тихо ответил Джастин. — Раз ты до сих пор не поняла, что следует отвечать, когда тебя спрашивают. Собственный голос прозвучал чужим, холодным, колючим завыванием. Вихрь, долетевший с северных широт и забивший глотку ледяными иглами. Внезапно его поразила странная мысль, дикая и ужасающая. Он уже слышал эти слова. Когда-то его упрямство заставило Эллингтона говорить с ним в таком тоне. Теперь же, Джастин даже не заметил, что заговорил его языком, его ядовитыми речами с тем, кто уступал ему по силе. Он резко разжал пальцы и отступил назад, в смятении сжав кулаки. Женевьев потёрла руку, затем высоко вскинула голову, возвращая привычный надменный вид и стряхнула кудри с лица, будто этот жест мог придать ей недостающей уверенности. — Чтобы ты знал, — сказала она с неожиданной твёрдостью, — ты не единственный человек на свете, чей отец не считается с его мнением. Джастин отвернулся, совершенно утратив всякую злость. — Я не понимаю… — хрипло выдохнул он, стыдливо глядя себе под ноги. — Ты могла уехать в Англию. Почему ты осталась? Женевьев некоторое время молчала. Она с подчёркнутой тщательностью поправила рукав платья, как если бы это дело требовало всей её сосредоточенности. — Сначала я и собиралась уехать, — наконец сказала она. — Все собирались, но не особо спешили. В первый год никто не верил, что война затянется. Говорили, что всё кончится к Рождеству. Она слегка повела плечами, стараясь стряхнуть старое воспоминание. — Но потом закрыли порты. Корабли перестали ходить. Из Галвестона выходили только торговые суда и они брали хлопок, а не пассажиров. Джастин нахмурился, с усилием припоминая самое начало. — Мать писала мне, что город тогда стоял почти пустой, — заторможенно кивнул он. — Так и было, — ответила Женевьев и, всё ещё неотрывно следя за каждым его движением, осторожно подошла ближе. — Когда у побережья появился федеральный флот, многие поспешили уехать. Кто мог, перебирались вглубь штата. Мои родители решили отправиться в Мексику через Браунсвилл. Говорили, что там ещё можно было вести торговлю, и граница оставалась открытой. Она на миг умолкла, и Джастин, уловив короткий смешок, вскинул голову. — Меня они с собой не взяли. — Почему? — Потому что я была твоей невестой. Она произнесла это спокойно, без упрёка, но в этих словах была такая невыразимая тяжесть, что Джастин невольно почувствовал себя непроходимым глупцом. — Отец решил, что будет неблагоразумно уезжать, пока не ясно, что станет с твоими землями и с нашим поместьем, — продолжила она. — Он счёл, что мне следует остаться и дождаться тебя. Так, по крайней мере, он думал, что мы не оставим всё без присмотра. Джастин устало провёл рукой по лицу. — А твой дядя Эллсворт? Разве он не должен был присматривать за домом? — Должен был, — тихо подтвердила Женевьев. — Но его сердце остановилось ночью, всего через несколько недель после их отъезда. После его смерти я ещё какое-то время держала дом открытым, платила слугам, пока на особняк не напали. Не знаю, кто это был, но имение пострадало при пожаре. Большинство слуг разбежались, остальных я отпустила сама. Содержать сгоревшие стены было бы глупо. Джастин не смог удержать удивления. Он даже не подумал спросить её раньше, что случилось и почему она в его доме, а не у своего дяди. Сосед Эллсворт, которого Джастин помнил с юных лет, напрочь стёрся из памяти. Джастин поразился тому увечью в собственном мозгу, которое порой так нагло выселяло из него случайные воспоминания. — А рабы? — растерянно уточнил он. — А как же скот? — Кто-то ушёл, — сдержанно ответила она. — Кто-то перебрался на соседние фермы и уцелевшие плантации. Я не стала их удерживать. Скот забрали ещё раньше, для армии. Джастину нетрудно было представить, как солдаты Конфедерации грабят собственных людей. Потерпев поражение сперва в душе, а затем и на поле боя, они теряли веру, вместе с нею нередко рассудок и всякое чувство меры. Он не раз видел, как во время отступления солдаты заходили в чужие дома, забирая всё, что могло пригодиться. Всё это оправдывалось одними и теми же словами — на нужды армии, во имя Правого дела. И сам он на пути скитаний из вашингтонского леса не гнушался забраться в чей-то огород. Он был таким же, как и все они. И вдруг его пронзила тоскливая мысль, что не было больше нужды различать, кто в действительности был мародёром, а кто лишь доведён до этой низости нуждой. Все они становились одинаковы, вне зависимости от цвета мундира. Лишения войны уровняли их всех. Женевьев, заметив его хмурое выражение, всё же решила заговорить вновь: — После этого мне некуда было идти, кроме вашего дома. Несколько раз отец присылал деньги, но в последнее время почта перестала доходить. Похоже, что-то случилось на границе. Джастин вскинул голову и долго смотрел на неё. В сумерках её лицо казалось удивительно спокойным, почти умиротворённым, но он всей кожей чувствовал, как горчит в ней её участь брошенной на произвол, оставленной сперва на попечение дальнего американского родственника, а затем и вовсе чужих людей. Джастин испытал перед ней не просто стыд, а нечто куда более жгучее, мерзкое чувство, как будто кто-то изнутри коснулся старой раны и снова распалил её боль. — И всё это время… — медленно проговорил он. — Ты просто ждала? А если бы я не вернулся? Женевьев едва заметно улыбнулась, но глаза её остались холодными. — Мне было сказано ждать. И вот ты здесь. Джастин сглотнул, не разобрав, звучала ли в её голосе сдержанная радость оттого, что долгое ожидание наконец разрешилось и теперь она может исполнить волю отца и узаконить их отношения, или же в её интонации на мгновение шевельнулось что-то едкое, быстрое, как змея, незаметно исчезнувшая среди камней под ногами.

***

Болезнь не спешила разжимать когти. Джастин стыдился собственной физической слабости и бесился от неспособности её скрыть. С тех пор, как он понял, что измученный организм оказался далеко не таким выносливым, как он рассчитывал, это чувство не отпускало его. Сердце часто прошивали раскалённые иглы, иногда оно стучало так натужно, что каждый вдох становился мучительным. Джастин был уверен, что лекарство Тиммонза выбрало в качестве оплаты его сердце, но особой жалости не испытывал, убеждённый, что лёгочная хворь добила бы его куда раньше, лишив шанса познать эту жизнь по-новому. А провалы в памяти и странные видения, порой являвшиеся ему, он объяснить не мог и предпочитал о них просто не думать. Вот более плотная и без повторов версия, с сохранением смысла: Целыми часами он осыпал себя бранью и проклятиями, называл идиотом, слабосильным, отбросом и тряпкой — за то, что не мог долго стоять на ногах и тем более работать. Он понимал, что должен добраться до Остина и устроиться хоть куда-то, но преодолеть изнуряющую слабость, озноб в спине и жар в висках не мог. Стоило ему подняться или наклониться, как в голове начинала плескаться тяжёлая, мутная боль, будто мозг бился о стенки черепа. Он оставался прикован к дому, не в силах пройти даже короткое расстояние. А дом теперь ограничивался двумя гостевыми комнатами у кухни. Остальные залы, спальни и веранды стояли пустыми и тихими. Необычно холодная для Техаса зима заставила семью закрыть большую часть особняка, которую нечем было отапливать. Они перебрались ближе к хозяйственным помещениям, туда, где тепло от кухни и очага держалось постоянно. Джастин с содроганием наблюдал, как дом приходит в упадок, отдаваясь во власть пустоты. Меган призналась, что они распродали весь декор, украшения, даже некоторые платья. Ещё до ухода на фронт он замечал, как вещи постепенно исчезали с полок и витрин, но сейчас почти ничего не осталось. Банковские счета опустели ещё раньше. Кредит у торгового дома был исчерпан. Как оказалось, и у них армия реквизировала скот и оставшиеся запасы табака. Контракты с лондонскими купцами рассыпались ещё в начале войны, когда экспорт рухнул, а урожая для торговли не было ни в прошлом, ни в этом году. Векселя лежали неоплаченными, кредиторы больше не давали ни цента, и старые долговые бумаги превратились в угрозу, нависшую над домом Калверли. Его окружали пустые поверхности и призраки прежнего богатства, стирая даже память о той лёгкой, беззаботной и лениво-сытой помещичьей жизни, которую он когда-то знал. Больше не цепляли взгляд переливы шёлка и белизна салфеток. Он не задерживался на тяжёлых складках бархатных портьер и хрустале в буфетах, а неизменно спотыкался о тёмные пятна отсыревшего пола или паутину, натянувшуюся на гардины. Единственное, к чему Джастин так отчаянно желал вернуться всё это время и к чему неодолимо стремилась его душа, — это дом. В свою неприступную крепость, способную выдерживать натиск его усталости. А то, что сейчас Джастин называл домом, было телом человека с содранной кожей. Плантация приходила в упадок, и особняк медленно ветшал, как и многие другие. Шерри рассказала, что по округе рыскают уклонисты и дезертиры, время от времени наведываясь в пустые дома и унося всё ценное. По её словам, до настоящей жестокости дело обычно не доходило: грабили, портили имущество, но людей старались не трогать. Пожар в доме Женевьев она и вовсе считала несчастным случаем. Зато немногочисленные янки, забредавшие в эти края, как уверяла она, творили куда большие злодеяния — и потому каждый был настороже. Джастин слушал молча. Он совершенно не разделял её выводов, но спорить не стал. Шерри хотелось верить, что усадьбу Эллсворта подожгли северяне, случайно прошедшие через эти земли. Ей было легче представить далёкого врага, чем признать, что беда могла прийти от своих. Она всегда была слишком мягкосердечной для подобных мыслей. Но Джастин не питал подобных иллюзий. По дорогам уже бродило слишком много людей без знаков различия. Дезертиры, беглые рабы, разрозненные мародёрские шайки, уклонисты. Они снимали мундиры, меняли имена и жили тем, что брали силой. На фронте нередко говорили, что после первых тяжёлых кампаний немало солдат просто растворилось в тылу. Некоторые возвращались домой, другие сбивались в ватаги. Именно такие люди, был уверен Джастин, распускали слухи о янки. Это был простой и надёжный способ держать местных в страхе. Когда крестьяне начинали верить, что где-то поблизости бродят федералы, они меньше спрашивали тех, кто приходил ночью за лошадьми или зерном. Ещё он не раз слышал, что в городах ополчение нередко нарушало покой граждан, прикрываясь правом на поиски дезертиров. На деле они мало чем отличались от бандитов. Поэтому он почти не сомневался, что если усадьбу Эллсворта и вправду подожгли, то сделали это вовсе не янки. И уж точно не случайно. Людская натура больше не могла одурачить его. Мысль о том, где раздобыть оружие на случай нового набега, не давала ему покоя. В итоге он вооружился обрезанной фермерской пикой — длинным древком с насаженным на конец старым ножом для резки табака. Узкое лезвие, вытянутое и заострённое, было вогнано в расщеплённый конец дерева и стянуто проволокой так туго, что почти не шевелилось. Оно напоминало грубый штык, выглядело неуклюжим, но на расстоянии вытянутой руки могло оказаться не менее убедительным, чем настоящая армейская сталь. Целыми днями Джастин бродил по комнате, а затем без сил падал на кровать, злой и расстроенный собственной слабостью. Хуже всего было понимать, что если дело дойдёт до драки, он и дом не защитит, и в настоящем бою не продержится и минуты. А между тем нужно было попасть в город, осмотреться, найти хоть какие-то варианты работы. Каждый потерянный день только сильнее раздражал его. Джастин всё чаще замечал, что отец уходит почти ежедневно. Возвращался поздно, угрюмый, и о делах своих говорил неохотно. Денег при этом в доме больше не становилось. Через несколько дней, когда Шерри подавленно сказала, что Джеральд снова ушёл, Джастин не выдержал. — Разве он не работает? — спросил он. — Работы сейчас мало, да он и не стремится её искать, — покачала головой Шерри. — Торговля встала, цены взлетели, почти всех мужчин забрали в армию, а товары идут с перебоями. То немногое, что привозят, без удачи не достать. Город выживает, хотя война ещё не пришла к нам. Эта война… будь она проклята. Выдохнув это слово, привычно наполненное ненавистью, она словно разжала спазм, сковавший горло. Джастин смог прочитать по лицу охватившее её желание бросить людям своё сердце, зажжённое сигнальным огнём о помощи. Только он понимал, что помощи ждать неоткуда. Его вновь охватил стыд за свою болезнь, которая губила его сердце, тайно грызла зубами, пилила и высасывала до того, что горечь обращалась, наконец, в какую-то позорную сладость тихого смирения. Тем вечером он сидел на крыльце, вдыхая тяжёлый весенний воздух, ожидая повозку Меган. Она трудилась швеёй на фабрике и возвращалась домой затемно, усталая и обременённая тяжестью дня. И всё же его радовал тот факт, что малышка Меган, обычно слабая и болезненная, так легко поддающаяся нервозной лихорадке или простуде, имеет столько сил и мужества, что работает за всю семью, стойко перенося лишения. Ему часто мерещилось, как изнурённая непосильной работой сестра сгибалась под тяжестью многочасовой смены, как её стёртые тонкие руки сшивали грубую форменную ткань для армии. Глядя на неё, Джастин понимал, что Меган, ради тех, кого любит, делала бы всё это вновь и вновь, с удвоенной силой, никогда не затухающей и всегда готовой вспыхнуть ещё ярче. Она возвращалась домой, покачиваясь в громыхающей, скрипящей повозке, запряжённой отощавшим мулом. Укутывалась в плотное серапе, много лет висевшее в кабинете Джеральда как трофей Мексиканской войны. Дедушка Эдмонд привёз его из Мексики, как и множество других вещей, но никто и вообразить не мог, что когда-нибудь этот диковинный плащ-накидка опять пригодится. Джастин с улыбкой наблюдал, как Меган спрыгивает с повозки, разматывает поводья, обвившиеся вокруг кисти, и, ласково проведя рукой по ушам мула, идёт к нему. Он смотрит на неё и понимает, что именно такую живую, сильную и непосредственную жизнь он считал настоящей, нормальной, какой, по его мнению, и должна была быть жизнь человека на земле. Он испытал трепет, и странное, возвышенное чувство овладело им, заставив ощутить себя причастным к некой колоссальной силе, когда Меган бросилась к нему и заключила в объятия. В тот миг Джастину показалось, что в самой Вселенной действительно есть кто-то ещё — тот, кто заботится о его близких. Иначе объяснить силу и энергию Меган он просто не мог. Это ощущение оказалось не менее откровенно пугающим, чем осознание противоположного: что он навсегда одинок. — Тебе уже лучше? — спросила Меги, положив лёгкую ладонь ему на плечо. — Сердце не тревожит? — Нет, — не без замешательства ответил Джастин, подставляя лицо порыву ветра, высушивая раздражение при мысли о своей болезни. — Сегодня нет. Что ты привезла? Снова репа или кукуруза? — взглянув на серую сумку в повозке, спросил он. В магазинах было пусто, а то немногое, что оставалось на полках, продавалось по грабительским ценам. Продовольственная блокада, наложенная союзными войсками, сковывала торговлю; в доступе оставались в основном соя и бобы, изредка фасоль. Местная пища — кукурузные каши и капуста — давно приелась до отвращения. Сало и свиной жир ещё можно было достать, но до следующей зарплаты Меги у них почти ничего не было. Его собственные заработки со службы, деньги Конфедерации, которыми с ним рассчиталась часть, так быстро обесценивались, что после недавних трат на самое необходимое почти исчезли, оставляя тревогу, урчание голода и горькое ощущение полной беспомощности. Его семья нуждалась в нём, а он не мог дать ничего — ни сил, ни знаний, ни средств. Он не представлял, где работать в таком состоянии, не знал, как добывать пропитание, никогда не занимался земледелием, полагаясь на отца, слуг и рабов. Единственное, что он умел, осталось на фронте. — Больше нечего, — просто сказала Меган, окинув двор долгим спокойным взглядом. — Поезд из Галвестона не пришёл. Говорят, что его ограбили, но это пока не известно наверняка. Есть вероятность, что он прибудет на днях. Внезапное, бурное, неприятное беспокойство накатило от слишком яркого осознания своего унижения, от того, насколько скверно жить так. Выживать. И всё же иначе теперь было нельзя; простого выхода не было, как не осталось и сил искать его. Джастину стало мерзко от самого себя, однако он постарался совладать с собой. Две мерцающие сферы были всего лишь глазами Меган, но ему вдруг померещилось, что перед ним нечто потустороннее, пришедшее из иного мира, словно знамение. Оно вселяло в него силу, придавало ему уверенность. И он вдруг сказал с неожиданной твёрдостью: — Вскоре я начну приводить плантацию в порядок. Всё наладится. Ему осточертело отлёживаться в постели, жевать пресную кашу, разминать затёкшие ноги и ограничивать свои движения мелкими шагами по тесной комнате или веранде, вместо того чтобы работать. Если бы мятежное неповиновение собственного тела могло сломить его дух, это случилось бы ещё в Вайдеронге. Но, осилив такой путь, он не мог просто лечь и проститься с жизнью, уповая на какие-то иные силы, способные поддержать его родных. Никто, кроме него, не справится с этой задачей. И потому на жалких останках своей плантации Джастин собирался возводить собственную Вавилонскую башню. За каждую неудавшуюся или впустую растраченную минуту должна быть дана другая — и ещё одна, и ещё, без конца, без надежды, пока он не увидит свет и не решит жить, следуя за ним, бросив под ноги своей слабости все прежние, растраченные напрасно минуты. Духовная борьба столь же мучительна и жестока, как и настоящий бой, и Джастин верил, что справится с ней, так же, как справлялся с десятками войн в его душе, предшествующими этой.

***

Соседи с окрестных плантаций — те, кто не успел вывезти семьи в Европу или перебраться через границу в Мексику, пока блокада ещё не сомкнулась окончательно, — теперь спешно осваивали ремёсла, о которых прежде и не думали. Вчерашние владельцы хлопковых полей рубили лес, чинили заборы, торговали зерном и скотом. Сами выходили к земле, к которой раньше не прикасались. Часть рабов за последний год исчезла. Одни бежали на юг, к мексиканской границе, другие растворились в дорогах и лагерях, следуя за слухами о федеральных войсках и свободе, с той же простотой покинув прежнюю жизнь, с которой обычно принимали её. Те же, кто остался, жили теперь настороженно и замкнуто, словно сама земля под ногами перестала быть прежней, а старая жизнь, казавшаяся незыблемой, рассыпалась так легко, будто её никогда и не существовало. Беззаботные люди, населявшие этот край, теперь стали озлобленными, скрытными и скупыми. Джастин даже не пытался искать общего языка с соседями. Большинство домов вокруг стояло заброшенными, и ближе чем в полумиле не было ни души. Те же немногие плантации, где ещё теплилась жизнь, оказались заселены совершенно незнакомыми людьми, от которых помощи ждать не приходилось. К тому же располагались они слишком далеко, чтобы можно было объединить хозяйство или делить работу. Как-то раз, возвращаясь из города, Джастин неожиданно свернул с привычной дороги. Он сам не заметил, как сделал широкий крюк, пустив мула по тропам, знакомым до последнего поворота, до каждого камня и поваленного ствола. Дорога вывела его на холм над усадьбами, тянувшимися вдоль реки Колорадо. Отсюда, с пригорка, открывался вид на дом Гейтов. Солнце стояло низко и било прямо в глаза, заставляя щуриться, но Джастин всё равно смотрел неотрывно. Дом был такой же, как и пару лет назад, светлый, просторный, с широкой галереей и стеклянной оранжереей, прилепившейся к южному крылу. Когда-то Джастин проводил здесь времени больше, чем у себя дома. Летом они плескались в прохладном каменном бассейне в саду, где вода пахла известняком и листьями платана. После полуденной жары переходили в бильярдную, где тяжёлые шары глухо катились по зелёному сукну, а дым сигар медленно поднимался к потолку. Вечерами играли в карты, спорили о скачках и лошадях, стреляли по бутылкам за амбаром, устраивали безумные верховые гонки вдоль берега, пили бурбон и сладкие ликёры, слушали музыку, а иногда просто валялись на диванах в оранжерее, среди влажного запаха цитрусовых и жасмина, и говорили до самого рассвета. Теперь сад выглядел иначе. Даже отсюда было видно, что дорожки заросли, каменный край бассейна потемнел, требуя капитальной чистки. Несколько ставен на втором этаже были плотно, наглухо закрыты, словно дом пытался отгородиться от света, сомкнув веки. Джастин долго смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая, вязкая тоска. Он не ожидал, что утрата дружбы может ощущаться почти как телесная рана. Пустота, возникшая после встречи с Крисом, лежала внутри него, как выжженное место, где раньше существовала важная опора, истлевшая под тяжестью предательства. Иногда Джастину казалось, что вместе с этой дружбой исчезла и часть его собственной жизни — той лёгкой, бесстыдно счастливой жизни, которую они проживали тогда, наивно полагая, что она будет длиться вечно. Беззаботность тех лет вспоминалась почти оскорбительно, как роскошь, которой он когда-то не заметил, пренебрёг. Мысль о Крисе поднималась вместе с этим чувством, и каждый раз приносила странную смесь боли и злости, от которой становилось трудно дышать. Знакомый запах магнолий прибирался в лёгкие, и Джастин закрыл глаза. В памяти вспыхнул один из вечеров. Оранжерея. Стеклянная крыша темнеет над их головами, затянутая глубокими лапами ночи, а редкие лампы под ней сеют густой жёлтый свет. В воздухе стоял тяжёлый запах влажной земли и цветов. Крис сидел на кушетке у стены, вытянув ноги и опираясь локтём о спинку, пальцы небрежно касались виска. Он не отрывался от Джастина, словно пытался высечь в его пьяных движениях то, что невозможно выразить словами. А Джастин, уже сильно пьяный, шатался по плитам между кадками с лимонными деревьями, нелепо пританцовывая без всякой музыки. В руке у него была бутылка ликёра, которую он держал за горлышко, как трофей. Он смеялся, делал бессмысленные шаги, кружился, едва удерживая равновесие, и сам воздух вокруг дрожал от его хаотичной энергии. Крис наблюдал напряжённо, не смеялся, не говорил ни слова, не двигался. Казалось, он превратился в одно из деревьев, такое же прямое, твёрдое, мирно застывшее рядом с буйствующей стихией, спокойно всматривающееся в суматошный мир. — Скажи мне одну вещь, Крис… — загадочно протянул Джастин, остановившись перед лимонным деревцем и слегка покачнувшись. Влажные листья блестели, словно покрытые испариной. Джастин нежно провёл пальцами по их прожилкам, размазывая хрупкие капли. — Джей? Он резко обернулся, вырванный из оцепенения. Лицо Криса оставалось хмурым, но пальцы судорожно сжались на спинке кушетки. Его взгляд, будто прикованный, следил за рукой Джастина, и тот, внезапно вспомнив, хлопнул себя по лбу. — Ты всё-таки поставил на Брентона на весенних скачках или опять струсил? — прищурившись, закончил мысль Джастин. Крис тут же обрёл невозмутимость и снисходительно покачал головой, прикидывая, стоит ли вообще отвечать на подобную глупость. — Я поставил на того, кто умеет держаться в седле, — спокойно ответил он. — Ловко ты вильнул в сторону, — рассмеялся Джастин. — Ты всегда так выкручиваешься, когда не хочешь признать поражение. — А ты всегда спрашиваешь о вещах, которые тебя не касаются. Джастин сделал глоток из бутылки и фыркнул. — Всё меня касается. Особенно если речь о моём друге. Или ты снова будешь утверждать, что честь южанина — это не обсуждать свои проигрыши? — Честь южанина, — недовольно отозвался Крис, — состоит хотя бы в том, чтобы иногда молчать. — А я ведь всегда твердил... из тебя вышел бы отменный политик, — пропел Джастин, спотыкаясь на каждом слоге. — Столько слов — и ни одного по делу. Почти дипломатия, чёрт бы её побрал. Крис промолчал. Джастин, качнувшись, прочертил по инерции ещё несколько шагов и замер, уставившись пустоту. — Хорошо. Тогда скажи другое. Правда ли, что Лоуэлл собирался вызвать тебя на дуэль из-за его лошади? — Нет. — Нет? — Нет, — сухо бросил Крис, опасно сузив глаза. — Что ты заладил? — Какая скука! — Джастин разочарованно щёлкнул языком. — Я надеялся хоть на какую-то драку. Ты бы одолел этого выскочку не моргнув. Он снова начал ходить кругами, громко постукивая каблуками по плитам. — Всё вокруг стало таким унылым. Ни скачек, ни балов, ни приличных скандалов. Даже дуэли люди перестали устраивать. Ни-че-рта. — Может, потому что у некоторых есть дела поважнее. Джастин разочарованно всплеснул руками и шатко подошёл ближе, замерев прямо перед кушеткой. Остановившись вплотную, он едва не упал, но сумел устоять, глядя на него сверху вниз. — Ты сегодня ужасно нравоучителен, — выдохнул он. — Тогда серьёзный вопрос. Джастин наклонился вперёд, театрально клонясь всё ниже над ним, пока свободной рукой не упёрся в подлокотник, точно собирался доверить страшную тайну. — Бурбон или виски? — заговорщически приблизившись к лицу Криса, прошептал он. Крис поднял на него абсолютно трезвый, но и без того какой-то остекленевший взгляд и устало выдохнул: — Господи, Джастин. — Что? — притворно удивился тот, выпрямившись. — Ты пьян. — Это не ответ. Джастин, натягивая глупую улыбку, провёл рукой по волосам, отбрасывая прядь с лица. Крис не отрывался от него, следя за каждым жестом, но молчал, и это хмурое молчание делало его темнее, чем ночь за окнами. — Вот видишь, — перекривлял его кислое выражение лица Джастин, надув губы. — Ты опять уклоняешься. — Хорошо, — Крис медленно выдохнул. — Если тебе так важно знать, то бурбон лучше. Его проще пить, когда пытаешься забыть. Джастин поджал губы, тщетно пытаясь уловить смысл сказанного. — Забыть что? — переспросил он, задумчиво склонив голову. — Неважно, — коротко бросил Крис, смотря во мрак за стеклом. Джастин скривился, затем внезапно плюхнулся на диван, бесцеремонно подвинув его бедром. — Ты стал таким угрюмым, что мне уже неловко. Раньше ты хотя бы спорил. — Раньше ты хотя бы слушал, — в тон ему бросил Крис. — Я и сейчас слушаю. Ему показалось, что Крис едва сдержался, чтобы не отпрыгнуть от него, как от змеи, внезапно выскочившей среди цветов. — Нет, — сказал он наконец, глядя исподлобья. — Ты просто говоришь. Джастин нахмурился, непонимающе оценивая его настроение, а потом ухмыльнулся. — Постой… ты что, злишься? — Ни капли. — Злишься, — протянул Джастин, издевательски растягивая слово. — Я же вижу. Несколько секунд они молчали. Джастин сделал ещё глоток и небрежно опёрся плечом о его плечо, тяжело навалившись без всяких угрызений совести. — Знаешь, что тебе нужно? Крис устало покосился на него и повернул голову, коснувшись подбородком его волос, почти случайно, и тут же отстранился. — Боюсь спросить. — Женщина. Тот не шелохнулся, но Джастин отчётливо услышал скрип стиснутых зубов. — Желательно две, — продолжил Джастин, улыбаясь шире, почти дерзко. — Чтобы ты перестал смотреть на людей так, будто собираешься их задушить. Или карточный долг. А лучше — драка. Это обычно помогает. Крис медленно выпрямился на кушетке, отодвинувшись и заметно расслабившись, едва между ними появилось пространство. — Некоторые вещи не решаются таким образом. — Ты ведёшь себя так, будто тебя давно никто не пускал в приличную постель, — сказал Джастин, пихнув его локтём под рёбра. — Или ты о ком-то конкретном грезишь и не хочешь признаться? Крис резко встал. — Замолчи. Джастин моргнул, изумлённый его неожиданным оживлением. Эта перемена в настроении от полного отрешения до открытого раздражения скользнула между ними слишком быстро, чтобы пьяное сознание Джастина успело осознать этот момент. — О. Ладно. Крис выпрямился и несколько секунд смотрел на него, приковывал так, будто тот стоял на краю пропасти. Если бы Джастин не знал, кто перед ним, то признал бы в этих расширенных зрачках ярость, готовую выплеснуться мгновенно, как предостережение для врага, которому не ведать пощады. В этом пронзительном молчании Крис был как голодный зверь, заточённый в клетку собственных эмоций: мускулы натянуты, дыхание почти незаметно, и в каждой линии лица скользила скрытая угроза, о которой Джастин не имел ни малейшего права догадываться. — Ты сегодня груб, старик, — только и смог выдавить он, невольно вцепившись в бутылку. — Разве? — приподнял бровь Крис. — Прости. — Да. Не извиняйся, — махнул рукой Джастин. — Просто не рычи на меня. Ведёшь себя так, точно я тебя чем-то оскорбил. Крис продолжал смотреть на него слишком долго, и в этом взгляде скрывалась напряжённость, почти болезненная, внезапно перехватившая Джастину дыхание. Он прокашлялся, слегка промочив горло, стараясь обуздать собственное возбуждение, не разжечь эту атмосферу до кипения. Подобное поведение не было ново. Криса нередко одолевали мысли, настойчивые, едкие, крадущие лёгкость и веселье, обычно столь присущее его разнузданному характеру. Джастин мирился с его резкими выходками, с грубостью, не вдаваясь в то, какие извилистые и болезненные пути пролегли в сердце Криса, чтобы породить такую сдержанную, скрытую бурю. Он сделал ещё глоток и ткнул бутылкой в сторону друга. — Чёрт возьми, Крис, я ведь пытаюсь поднять тебе настроение. — Ты бы удивился, — очень тихо сказал он, — если бы знал, что именно портит мне настроение. — Тогда скажи, — Джастин задержал дыхание, вслушиваясь, всматриваясь, озадаченно ища подсказку. Тот лишь покачал головой, скованно сцепив руки на груди. — Не стоит. — Разумеется стоит, — Джастин с лёгким раздражением в голосе поднялся с дивана и шагнул вперёд, поровнявшись с ним. Он проигнорировал, что Крис тут же отступил на шаг. Непонимание и упёртость точили его изнутри, вынуждая настаивать. — Вот теперь ты точно грубишь, — процедил Джастин, недовольно наблюдая, как Крис отходит, будто невзначай потянувшись к столику за стаканом. Почти зарычав от досады, Джастин ринулся следом, быстро влезая между ним и столом. — Что ты делаешь? Крис одёрнул руку, едва задев его ремень, будто обжёгшись. Джастин это заметил и внимательно заглянул в серые глаза. Крис смотрел на него тем самым неприятным, как стальной занавес, взглядом — тяжёлым, напряжённым, с оттенком обиды, словно он держал в себе целый шторм и ждал, когда хоть малейший порыв разрушит его внутренний архипелаг злости. Но Джастин не собирался вникать в его странности, ведомый не столько заботой, сколько пьяной ленью, граничащей с равнодушием. И только нетрезвый интерес подначивал его, не оставляя в покое и подогревая досаду. — Если у тебя есть претензии, говори прямо, — выдохнул он, придвинувшись вплотную. Крис собирался снова отступить, но Джастин с неожиданным, почти детским весельем положил руки ему на плечи и притянул к себе, повиснув на нём, прижимаясь чуть ближе, чем следовало бы, и весело прошептал прямо в ухо: — Крис… Ты сегодня совершенно невыносим. — Может быть, — коротко хмыкнул тот, забирая у него бутылку и делая несколько больших глотков. — Но говорить про это не намерен. — Ах, так это значит, что мне придётся выяснять самому? — Джастин ухмыльнулся, едва задевая пальцами рёбра Криса, провоцируя его на смешок. Вместо сопротивления Крис на мгновение уступил, слегка обхватив Джастина за талию. Лёгкий ироничный наклон его тела создавал обманчивое ощущение тепла, за которым пряталась натянутая до предела струна, готовая сорваться от малейшего касания. Джастинова пьяная, срывающаяся манера и попытка казаться выше своего шаткого состояния вызвали у него невольную усмешку. — Скажи честно, нравится ли тебе смотреть, как я теряю терпение? Его рот дрогнул в почти невидимой улыбке, а взгляд, секунду назад источавший скрытую злость, теперь блуждал где-то на периферии, избегая прямого столкновения с Джастином. Теперь, вспоминая это, Джастин вдруг ясно увидел то, чего тогда не заметил. Гейт пытался насытиться одним только видом его движения, его смеха, его беззаботности. Он тогда ничего не понял. Или, что хуже, просто не захотел понять. Его ослепляла собственная лёгкость, беспечность, уверенность, привычка считать всё происходящее обычной дружбой. Теперь же этот взгляд, всплывший из памяти, казался почти непристойно откровенным. Джастин вздрогнул, как если бы холодная вода коснулась позвоночника. На мгновение ему захотелось спуститься с холма, проехать по дороге к дому, подъехать к воротам, как когда-то сотни раз, спешиться, подняться на галерею, толкнуть дверь — будто ничего не изменилось. Мул уже сделал шаг вниз по склону, но Джастин резко натянул поводья. Животное послушно остановилось. Он ещё раз посмотрел на дом. Солнце уже почти ушло за деревья, и окна оранжереи вспыхнули тусклым золотом, точно так же, как тогда, в тот вечер, и сотни других. В груди медленно поднялась тяжёлая злость, не на Криса, а на самого себя. На того Джастина, который был слишком глуп и слеп к очевидному, чтобы заметить то, что сейчас горело перед глазами. Каждый образ, каждая минута, прожитая вместе, превращалась в острые уколы сожаления. Возвращаясь домой, Джастин только и мог думать, как легко всё могло сложиться иначе, если бы он тогда позволил себе обратить внимание, если бы признал интерес Кристофера, вместо того чтобы прятаться за своими фальшивыми шутками и пьяными отговорками. Джастин сжигал себя мыслями, а мог ли он испытывать ту же жадную страсть, ту же всепоглощающую жажду близости не с Александром, а в объятиях Криса, того, кто так отчаянно хотел её, кто смотрел на него с голодом, который он не понял и не смог утолить? Слова, обещания, жесты — всё это теперь зудело в голове холодным эхом. И чем сильнее он пытался оправдать себя временем, обстоятельствами, необходимостью быть обычным, тем яснее видел, что вина лежит целиком на нём. Джастин не мог выместить свой гнев и разочарование на ком-либо другом, не мог заглушить, не мог отдать, лишь медленно переваривать, вдыхая горечь невозможного выбора и проживая снова те дни, когда у него было всё, чего он так и не сумел удержать.

***

Для Техаса настала пора тяжёлой нищеты. В каждом доме жарко топились чугунные печи, набитые углём; дым застаивался под потолками и медленно травил воздух запертых комнат. Остин дышал паром, словно живое создание, жалобно вопрошающее у безразличной вселенной, куда девалась его молодость — сладостная, героическая, небывалая. Куда исчезли зелёные холмы, золотые поля, спокойные голубые облака? Весть о большой войне доходила к ним глухо и с опозданием. Издали Техас наблюдал, как страна распадается, как революционеры превратились в диссидентов, которые насилием и огнём приносят конец послушанию и смирению, наивным надеждам и молитвам стариков. Джастин, пребывая в глубоком забытьи, блуждал в беспросветном мраке и в голове его стоял вечный шум, который даже работа не могла заглушить. Он не усаживался поудобнее на развалинах, но пытался из обломков сложить нечто целое, почти грандиозное. От него веяло такой обречённостью, что каждому становилась ясна полная тщетность его бегства от мира. Джастин всегда скрывался — если же не от себя самого, так от полностью обезумевшего отца, который сводил с ума и его, дух которого пресытился алкоголем, медленно умирая среди его зверски убитых грёз. Джеральд продолжал пить, ибо в полном отчаянии уже признал свою неспособность к общению, и примирения не состоялось, даже когда Джастин первым пришёл к нему поговорить. Джастин с раздражением видел перед собой человека, с болезненной остротой ощущающего собственную несвободу и вяло сетующего, что уйма времени уходит на работу, не приносящую постоянного дохода. Противоречивые элементы его непростой натуры сыграли с ним злую шутку, ведь при всей своей низости Джеральд продолжал воображать о себе многое, так как инстинкт подсказывал ему, что когда-то он был создан для лучшей участи. Джеральда утомляло всё на свете; особенно пустая разваренная каша раздражала до глубины души. Когда он отшвыривал от себя деревянную миску, Шерри, пребывая в злобно-тупом остолбенении, на миг умолкала, после чего по всему дому разносилась громкая брань. Вся боль утрат, неустроенность бытия, невозможность вернуться к прежней жизни выплёскивались в грубые слова, за которые в былые времена утончённая Шерри, не моргнув глазом, назначила бы суровое наказание — и детям, и рабам, и слугам. В такие минуты Женевьев уводила Альму во двор, чтобы она не слышала этого, а Меган и Джастин тихо уходили в рощу за домом. Джастин долго обходил окрестности и понимал, что на восстановление плантации уйдут годы, однако не желал опускать руки, даже не приступив к работе. Порою же на него находило отчаяние, тянувшее бежать куда глаза глядят, не разбирая дороги, сея вокруг бессмысленный страх. Всё, что есть варварского, ложного и неизжитого, теперь рвётся на поверхность, словно из кратера вулкана, и потому Джастин всё чаще уединяется в лесу, чтобы не выплеснуть злость и не показать родным собственного бессилия. Джастин не был ни злым, ни добрым, ни подлецом, ни честным, ни героем, ни насекомым. Теперь он был вынужден влачить жалкое существование в неприглядном углу родной земли, дразня себя злобным, ни к чему не приводящим утешением, будто это было его самое нормальное состояние, а не болезнь и не порча, о которой могли бы судачить соседи, если бы таковые имелись. Его мир сузился до вечернего багрово-жёлтого неба, где голуби пролетают, шелестя крыльями-страницами, унося краткий очерк меланхоличной, бездарной жизни людей внизу. Джастину казалось, что даже птицы приходят сюда лишь из чистого любопытства. Однажды ему померещилось, что знакомая тень мелькнула во дворе, но исчезла прежде, чем он смог вглядеться или произнести слово. Такое повторялось всё чаще, и Джастин уже склонен был полагать, что сходит с ума. Обожжённые болью воспоминания душили его; задыхаясь в тоске, которая ломала разум и разрушала душевное равновесие, он был бессилен спрятаться от навязчивого видения, с кровоточащим сердцем принимая его. Всегда один и тот же человек, те же зелёные глаза, смотрящие на него, как призрак вдохновлённой мысли. Каждый раз Джастин чувствовал, что ему следует действовать, побуждаемый необходимостью вновь и вновь подпитывать тлеющий огонь не только пламенем своих сил, но и пламенем отчаяния. Он будет раздувать его, пока земля вертится вокруг оси, пока звёзды над головой не перестанут сводить с ума. Даже когда мир катится к чертям собачьим, он был уверен, что ещё услышит те мелодии, которым суждено срываться с губ Алекса. Знаки присутствия Эллингтона были неоспоримы, разливаясь кипящими волнами у самых ног, но Джастина не покидало ощущение, что он всегда на шаг позади этой ускользающей волны, и душа билась о рёбра с удвоенной силой, когда мысленный образ, рассеиваясь, снова оставлял его в тотальном одиночестве.

***

Меган всегда вкладывала частицу незримого таинства и священнодействия во всё, что делала. Было нечто торжественное в том, как она, положив руку на Библию, с упоением читала утреннюю молитву, словно была избавлена от необходимости бытия в привычном смысле. Она любила оставаться наедине с мягкой вкрадчивой тишью и молчаливо взирающими на мир вещами, и Джастин наконец-то смог понять сестру, отчуждённое спокойствие которой всю жизнь не укладывалось в его понимании, представляясь чем-то глупым, нецивилизованным, странным. Он всегда сторонился Меги, думая, что у девчонки не всё в порядке с головой, но теперь он прекрасно понимал её стремление остаться в одиночестве и упиваться им, исчезнув в тихом блаженстве. Джастин выражал это понимание в каждом нежном взгляде и жесте, когда приходил к ней в рощу, молча и медленно прогуливаясь по тропинке. Только там, среди шёпота ветвей и тёплого сумрака, он ощущал себя коронованным колоссальным спокойствием. — Знаешь, я люблю лес. Люблю его запах, — начала Меган, улыбаясь одними губами, в то время как всё её лицо оставалось серьёзным. — Бывает, брожу так всю ночь, встречаю рассвет, а к утру иду на работу. Сплю потом за станком, когда удается выкроить минуту. Честно, иногда кажется, что от жизни остались только шум и запахи. А кроме них — пустота. Джастин слушал, не перебивая, и в уголках глаз у него мелькала лёгкая усмешка. Он наблюдал, как её миловидное лицо отмеряет время, тикая собственными тихими ритмами. Её светлый лик спокойно и уверенно говорил сейчас ему, что ночь идёт на убыль, хотя и становится темнее вокруг них, но после самой едкой мглы скоро вновь взойдёт солнце. — Мне часто приходилось видеть открытое небо над головой, — ответил он неведомо зачем, не подчиняясь ни воле, ни логике, ни рассудку, понимая, что эти слова рассеивают темноту, но не тонут в ней, а находят единственного слушателя, который способен понять его, обогнуть пустую стену отчуждения перед ним. — Это лучше, чем крыша, но я ни разу не смотрел на него по-настоящему. — Ты так несчастен, Джастин… — вдруг сказала она, остановившись и вглядевшись в лицо брата. — Я вижу, как ты страдаешь, и это разрывает мне сердце. Её взгляд ловил каждый растерянный взмах ресниц, каждый нерешительный жест руки, каждое нервное движение пальцев. — Одно лишь небо в силах помочь тебе… только попроси. — Что за вздор! — вспыхнул он. — Нет, глупо полагаться на небо и Бога, Меги. Это такая ерунда, — раздражённые слова отлетели куда-то под ноги. Джастин открыл рот, звук ворвался наружу сквозь оскаленные зубы, словно бы вбивая остриё обратно в глотку, и он, задохнувшись, уже спокойно вымолвил: — Меги… давай не будем об этом. — Я молилась за тебя, — сказала Меган, взяв Джастина за руку, снова сплетая магическую ткань участливых слов. — И за Джеффа. — И разве это помогло? Лунный свет коснулся его скул, глубоких морщинок нахмуренного лба, отразился в глазах, образуя в каждом крошечное серебряное кольцо, обрамляющее чёрный провал зрачка. Меган продолжала улыбаться. От одного упоминания о брате в голове у Джастина всё поплыло, и он до боли зажмурился. Плотно сжатые веки были лишь призрачным барьером, последней попыткой хоть ненадолго тгородиться от мира, но эта тьма оказалась прозрачной. Он по-прежнему чувствовал всё: неугомонное возбуждение ночного неба, эфемерную лёгкость прихрамывающего рассвета, споткнувшегося на задворках этого места, такого же раздражённого, что кажется, сам день скоро оставит их на растерзание темноте, как обречённых. Этот разговор пробудил давно забытые мысли и воспоминания, раскатившиеся внутри него, как гром по пустым залам. Джастин ощущал, что поток этих идей прорезает сознание, стремительный и неудержимый, как река, несущаяся в бурный океан. Понимал, что остановить это течение невозможно, и мысли нахлынули, сметая всё на своём пути. — Знаешь, — вдруг прошипел он, скривившись от злости, — я тоже обращался к Богу… к любой силе, готовой услышать меня. Никто не отозвался, не пришёл на помощь — ни ему, ни мне. — Но ведь ты здесь. Живой, — заметила Меган, пожав плечами. — Разве это не благословение? — Благословение? — Джастин фыркнул, резко взмахнув руками. — Нет. Это моя заслуга, а не богов. Я боролся. Делал странные, необъяснимые вещи, чтобы уцелеть. Только я. И больше никто. Джастин нёс в себе этот бесконечный груз, не только память о плене и холоде, боях и потерях, но и ощущение, что весь мир держит его за нитки, а он беспомощен, как сломанная марионетка, неспособная отыграть даже положенную роль. Каждое утро приносило с собой тихую, но неотступную злость, как тень, упрямо следующую за ним по пятам. Она не давала забыть, не позволяла спрятаться от мыслей. Даже теперь, дома, среди родных, эта злость сидела рядом, почти осязаемая, капризная, разряженная в многоцветие его сожалений, усталости и боли, подпрыгивала от удовольствия, когда он случайно встречал чей-то косой взгляд или слышал слово, звучащее как осуждение. И в этой злости было всё — страх, вина, отчаяние. Она склеила вместе все его старые раны, создавая внутри бурю. Она — его живой страж, который не отпустит, пока он не научится жить в новом мире, но Джастин не имел понятия, как примириться с реальностью. Он и раньше этого не умел. Джастин вздрогнул, испытав привычный стыд за свою несдержанность. Он никогда не отличался вежливостью и редко следил за выражениями, но теперь ему до безумия опротивело быть таким невыносимым. Внезапно подумалось, как Эллингтон, с его вспыльчивостью и почти жестокой нетерпимостью к людям, вообще выносил его, ведь он сам едва выносил себя? — Один из вас всё же обрел покой. Глупо молчать, имея рядом вечного слушателя, способного воплотить твои просьбы и показать путь, — сказала Меган, повернувшись к дому. Но вдруг остановилась, словно что-то вспомнив, снова подошла к нему и с удивлением и тихим любопытством вгляделась в лицо. — Мне ты тоже можешь довериться. Джастин открыл глаза, и рассвет ворвался к нему через глубокие пучины её взгляда. Он и не подозревал, что в чужом лице можно увидеть отражение собственного — сокровенные, трепетные мысли, неразделённые ни с кем, но полностью разоблачённые. Даже с Александром это ощущалось иначе. Сделав несколько медленных шагов, Меган вдруг запрокинула голову, на мгновение открыв рот, как в беззвучном смехе. И тогда Джастин понял, что гром разразился дождём, который обещал перерасти в ливень. Ему привиделось, будто сестра взметнулась, готовая подняться ввысь, если бы захотела. Джастин смотрел на Меган и завидовал её лёгкости. Он вышел из плена, но остался пленником самого себя. Её свобода обнажала его внутренние цепи. Он горько усмехнулся.

Этой весной выпадало много осадков. Земля жаждала воды, как человеческое тело крови, а его собственная стыла в венах от воспоминаний о первом весеннем дожде в их последнюю встречу. Он помнил глаза Александра, полные понимания и готовности, когда тот, отбрасывая сомнения и страх, нависшие над Джастином, стряхивал их своим ледяным спокойствием. В тот вечер весь мир казался безупречным, каждая его часть подчинялась железной точности капитана Александра Эллингтона, как острому инструменту, не знающему права на ошибку. И всё же струны порвались, оставив глубокий рубец на их отчаянном плане. — Меги, я… я бы не смог тебе рассказать этого. Никому не смогу, — пробормотал Джастин, но она, взмахнув тонкими руками, прорезала серую пелену дождя и прервала его. — Ты сидел взаперти годы, — донёсся до него беззаботный голос. — Брось всё это! Выходи на волю. Она танцевала под дождём, и каждая капля рождала новую жизнь, наполняя тело и землю одинаковой силой исцеления. Джастин невольно вспомнил, как сам когда-то мог отпустить себя в свободное движение — без музыки, без объяснений, без стеснения. Теперь он казался заживо замурованным, отрезанным от собственных чувств. От себя самого. Он подошёл к ней, устало и благодарно обняв худые мокрые плечи. Образ Девы Марии с младенцем никогда не трогал его, не пробуждал веру, но младшая сестра, окутанная невинностью и тихой религиозной истомой, способна была придать ему сил. Он не мог представить её потерянной, в страдающем невежественном море человеческой жизни, и лишь ради возможности разделить с ней этот краткий миг прошёл бы через все девять кругов. Только бы быть здесь.