Две войны

I've never been so torn up in all of my life I should have seen this coming I've never felt so hopeless than I do tonight I don't wanna do this anymore, I'm moving on I can't believe I've come so far in such short time And I'm still fighting on my own If I stop to catch my breath I might never breathe again So just know this, I've never been so torn up in all of my life I can't believe I let myself break down A boy of anguish, now he's a man of soul Traded in his misery for the lonely life of the road Asking Alexandria «Moving On» Когда оружие тупеет, а дух крошится под тяжестью тревог; когда силы иссякли, а запасы рассыпались в пыль, — ум уже не ищет лазеек для спасения. Тогда бой считается завершённым, даже если никто не подал сигнала к отступлению. После случившегося Джастин добрёл до выделенной ему лачуги злой, разбитый, опустошённый. Он тяжело упал на широкую скамью и застыл, проваливаясь в вязкие, тёмные думы, из которых не было простого возврата. После разговора с Кристофером ему особенно остро требовалось одиночество, чтобы разобраться с новыми, только что проросшими в сознании мыслями о недолговечности человеческих порывов. Он всё ещё не мог свыкнуться с простой истиной, что у всякого лезвия две стороны. Друг способен обернуться врагом, а заклятый враг — стать тем, кто ближе всех. Он давно утратил надежду увидеть сражения, достойные древних эпосов, и уже не считал себя солдатом этой войны, постепенно растворяясь в иной, куда более древней, той, чья истина открывается лишь тем, кто однажды коснулся её мимолётной победы и всё же проиграл, позволив себе поверить в покой. Джастин потерял его, и теперь цеплялся за слабую надежду вновь встретиться с капитаном, увидеть его лицо и убедиться, что именно таким — и во сне, и наяву — оно явится в день их встречи. И только холодный морок дождливого весеннего дня скомкивал мысли, путая и без того надломленные чувства. Он целый день маялся в промозглой палатке, то засыпая, то неловко озираясь, пока мгла не опустилась на землю, а гул лагеря не стал утихать, убаюканный томительным вечером. Ночь в лесу была тёмной, как смола или глина, которую можно взять в пальцы и размазать по рукам и лицу, слиться с ней, скрыться под её чёрным занавесом. День оставил глубокое потрясение — болезненный удар, пугающий, как чудовищная фантасмагория, а темнота стала избавлением. Как только стемнело, Джастин осмелился выйти наружу и, ведомый каким-то укоренившимся, почти животным чувством невольничьего страха и отчаяния, очертя голову бросился в лес. Он едва не заблудился, несколько раз споткнулся и чуть не рухнул, зацепившись ногой за корягу, — один неверный шаг мог стоить ему сломанной шеи. Куда именно бежит, он уже не понимал. Слёзы застилали глаза, дыхание рвалось, а тьма вокруг казалась живой, настороженной, следящей за ним. И вдруг её прорезал знакомый голос: — Стой, кентавр! Эй, пацан, куда тебя на ночь глядя понесло-то? Джим нагнал его быстро и без суеты, уверенно развернув обратно к лагерю, будто делал это не в первый раз. С редкой проницательностью он не стал лезть с расспросами, вместо этого заговорил о разном. О том, что творится на фронте, о слухах и перебросках, а затем неожиданно свёл разговор к своей фермерской жизни, пересыпая речь простыми, тёплыми подробностями. Говорил много, но ровно настолько, чтобы заполнить тишину, не давая ей снова сомкнуться вокруг Джастина. И это странным образом работало. Мысли не успевали уйти в привычную, опасную глубину, и от этого становилось легче дышать. За это Джастин был ему благодарен, ощущая, как внутри медленно прорастает осторожное доверие. Угрюмого Джастина усадили у костра и накормили. Долговязый светловолосый Бен с жаром распевал однополчанам, что нового рядового по ошибке приняли за янки. Смеясь, он клялся, что «у янки нос не тот» и что по глазам человека сразу видно, за какую сторону он готов умереть. Кто-то поддакивал, кто-то подшучивал над самим Беном, кто-то над Джастином. Тепло огня постепенно возвращало чувствительность продрогшим пальцам, запах похлёбки глушил остатки внутренней дрожи, а чужие голоса складывались в ровный гул. Солдаты наперебой травили байки: как в Луизиане какой-то южанин припрятал целый обоз муки под корнями векового дуба и наутро сам же не сумел его отыскать; как другой переплыл Потомак верхом на свинье и едва не утонул, пытаясь обмануть патруль; как артиллерийская команда устроила гонки на телегах среди лесных баррикад, смеясь так, будто война где-то по ошибке не дошла до их лагеря. Смеясь, Бен показал Джастину земляной заряд с чёрным порохом и рассказал, как однажды, неосторожно поджигая фитиль, едва не устроил пожар в собственной палатке и не превратил весь лагерь в пепелище. Кто-то из солдат подхватил: «А помните, как он пытался поймать белку, чтобы сварить суп, и она сцапала его за палец?» — и все разразились хохотом, хотя руки дрожали от усталости и недавнего столкновения с противником. Джастин слушал, изредка кивал и улыбался, но больше наблюдал за огнём и за тем, как люди, несмотря на страх и усталость, сохраняют привычку шутить и жить. Он ужинал почти молча, уклончиво отвечая на вопросы о себе, пока сонливость не сморила и не заставила отправиться обратно в палатку.

***

Грубые руки стащили его со скамьи и перевернули на живот. Джастин распахнул глаза, выдавив едва слышный звук на грани крика и стона. Широкая ладонь закрыла ему рот, тело придавили к полу. Он рванулся вперёд, пытаясь вырваться, но хватка лишь усилилась, мгновенно пресекшая эту попытку. Ему не надо было слышать голос Гейта, чтобы понять, что эти прикосновения принадлежат ему. Руки были сильными, огрубевшими, пропитанными сталью его единственной страсти. Такие могли принадлежать только человеку, привыкшему сжимать саблю и стряхивать с мундира порох и осколки снарядов. Джастин в который раз поразился мощи своего бессилия. Он не был рождён солдатом, был слаб и немощен перед Эллингтоном, пока не научился бороться с ним, но он не знал, как драться на уже исчерченных дружеской любовью дорогах, которые завели близких людей в смертоносный тупик непонимания. — Я буду делать что хочу, потому что твоя жизнь зависит от одного моего слова, — жаркий злобный шёпот опалил его ухо. Сквозь тёмные, накатывающие волны ярости Джастин всё же уловил знакомую интонацию — тот самый, ненавистный до дрожи оттенок власти, который когда-то оставил в нём глубокие, не зажившие трещины и снова на мгновение сломил его сопротивление. Так говорил капитан, до тех пор, пока зверь внутри него не ослаб, скрючившись в бешеном, сводящем с ума отчаянии, не получив очередную жертву своего порока. Алекс смог приструнить его, закрыть и спрятать. Им двигало безумие и животная страсть. Крис был другим. Джастин помнил его весёлым и отзывчивым, временами дерзким и высокомерным, но при этом удивительно внимательным к мелочам, что замечают лишь те, кто привык жить бок о бок с чужой болью. Крис умел спорить до хрипоты, мог расхохотаться, сорвав напряжение в самый неподходящий момент, а затем, потемнев лицом, сверкнуть сталью в голосе так, что даже опытные бойцы замолкали. В нём соседствовали горячность и трезвый расчёт, мальчишеская беспечность и солдатская осторожность — странная, непредсказуемая смесь, делавшая его живым и свободным от того жадного стремления к власти, которым был одержим Эллингтон. Именно поэтому происходящее сейчас казалось таким неправдоподобным, будто на знакомый облик легла чужая тень. Он не был человеком, которым движут ненависть и ярость. Чтобы понять, как выжить под боком у Алекса, Джастину потребовались месяцы. Чтобы принять — потребуются годы. И он не был готов снова вступать в изнуряющий бой, к которому его толкали слишком знакомые тени прошлого. Он мог бы воспротивиться, совершить грандиозную выходку и придушить бывшего друга голыми руками. Но в этой совершеннейшей потерянности вдруг стало до отвращения ясно, что Гейту он позволит всё. И не только потому, что жизнь теперь зависела от его милости. Куда страшнее было то, что Крис всё ещё оставался ему дорог, почти как брат, которому дозволено глумиться, давить, измываться — и в ответ не получить удара. И не потому, что не сможет, а потому что узы дружбы слишком крепки, чтобы порваться даже от режущей боли предательства. Это осознание оказалось страшнее любых рук, прижимающих к полу. Кристофер убрал ладонь с его рта, будто окончательно убедившись, что сопротивления не будет. Джастин едва перевёл дыхание, глотнул воздух и тихо спросил, не пытаясь обернуться. — Так чего же ты хочешь от меня? — Почему он? — навалившись ему на плечи, Крис вцепился в спутанные волосы и резко оттянул голову назад так, что Джастин невольно зашипел и дёрнулся. — Почему именно чёртов Эллингтон? Ну же… отвечай. Распахнутые глаза Джастина глядели прямо перед собой, не видя; лицо утратило всякое выражение, и желаемый ответ утонул в безмерном океане безразличного уныния. Тишина, повисшая между ними, взбесила Кристофера. Он резко развернул его к себе и одним рывком сорвал с него брюки; пуговицы с сухим стуком ударили по брезенту и разлетелись в стороны. Джастин инстинктивно сжался, подтянув ноги к груди, и почти сразу получил короткий, резкий удар под рёбра. Он дёрнулся, но удержался, заставив себя не развернуться и не дать в ответ. Просто опустил ноги, как приказано. — Сколько раз я наблюдал за тобой, пока ты развлекался, когда был весел и беспечен, — Кристофер говорил быстро, почти захлёбываясь, и в этом слышалась неуверенная, злая откровенность. Он на мгновение замолчал, тяжело выдыхая, удерживая внутри то, что давно вышло из-под контроля. Джастин замер и почти перестал дышать, пока слова липли к нему не подобно признанию, а словно грязь, которую невозможно стряхнуть. Он сжал челюсть так, что зубы хрустнули. Внутри него всё буквально сжалось до предела от этой непрошеной и давящей исповеди. — И каждый раз останавливался, — бросил Крис, надломленно и зло, будто окончательно выгорая от сказанного. — Потому что ты всё равно оттолкнул бы. Высмеял. Или сделал вид, что не заметил. Как обычно. Джастин, глядя на усеянную шрамами грудь, невольно начал подрагивать. Промежуток времени, залёгший между ними, как непосильная бессонница между тихой смертью и мятежной жизнью, оставил на Крисе свой отпечаток. Он стал мужественнее, крупнее, как если бы всю жизнь работал в поле или на каменоломнях, выбивая из себя кровью и сталью весельчака и задиру Криса и оставляя в себе грубого хмурого подполковника Гейта. Джастин смотрел и не чувствовал даже мысленного сопротивления. Перед взором вспыхивали огромные зелёные огни других глаз и россыпь веснушек на бледной коже. Разум твердил ему о пропасти между ними, о невозможности смешать двух таких разных людей. Но нечто глубинное, непреклонное шептало, что он уже не мог представить себе жизнь без обоих — столь несхожих, противоположных, но одинаково необходимых. — Я не мог утратить единственное, что у меня было. Твою дружбу, — продолжал Крис, приблизившись, и горячие, как тающий воск, пальцы прошлись по коже, ошпарив прикосновением. Джастин только закрыл глаза, вслушиваясь в знакомый голос и не узнавая в нём яростные порывы, низкое желание, очерченное ненавистью. — Но теперь я не боюсь. Ты показал своё истинное лицо. Он выдохнул, прижав к его сжатым губам сухой, режущий поцелуй. Джастин судорожно втянул воздух, будто в мёртвом теле вдруг открылось дыхание. Силы покидали его так же стремительно, как он сам покидал то единственное, что всегда держало его живым — способность сопротивляться. — Делай что хочешь, — отрывисто произнёс Джастин ему в рот. — Мне правда нечего скрывать. Мысли задохнулись. Всё в нём молчало, умерло в повиновении. Удар, который его поразил, был так силён, и действие его было так оглушительно, что Джастин разом превратился в какое-то пассивное существо, совершенно неспособное к сопротивлению. Крис ожидал гнева, отчаянного рывка, попытки оскорбить, ударить — чего угодно, кроме этой немой, безнадёжной покорности. — Ты всегда знал, что я чувствую, — выдавил Крис, стиснув его за кисть и удерживая взгляд, не давая уйти ни в сторону, ни привычно сбежать внутрь себя. — Не мог не замечать. И просто… играл этим. Веселился. Его речь была прерывистой и напоминала бред больного, однако в этом надломе слышалась вовсе не уверенность, а давно накопленная и теперь уже плохо скрытая уязвимость. — Ты видел, что со мной происходит. Всегда видел. И ни разу не счёл нужным сказать хоть что-то. Джастин не нашёлся с ответом. Признать его правоту было стыдно, промолчать — ещё глупее. Он на мгновение задержал дыхание, пытаясь выиграть себе время. И только взгляд стал жёстче, уходя в упрямое, почти болезненное молчание. Гейт прикусил его губу, вырвал сдавленный вздох и улыбнулся, услышав это. Морщинки разбегались от его прищуренных глаз, тонкие венки на висках вздулись, наполнившись дурной кровью. Джастин смотрел на него, вглядываясь в знакомые черты, замечая малейшие перемены, вспоминая прежнего Криса и с горькой ясностью понимая, как одиночество и ненависть, слившись, разрушили его. Мысленная усмешка скользнула по его пустому сознанию; руки сами потянулись к лицу Криса, обхватили его. И тот поддался — слишком легко, слишком охотно. Крис прикусывал кожу на его горле, а Джастин прижимался к нему сильнее, изучая новое тело, нового Гейта, ощущая дикой силы желание остановить это безумие, но удары сердца напротив не давали ему покоя. Эти удары были знакомыми, хоть и глухими, оживляли воспоминания о прошлых днях, когда они, пьяно обнявшись, распевали похабные песни и, шатаясь, бродили по городу в поисках пустяковых приключений, забавлявших двух чудаков, влюблённых в виски и покер. Он почти не замечал, как руки Криса ложились ему на плечи, как тот слегка наваливался, нетврезво балансируя на ногах, направляя его туда, куда нужно, и как глаза озорно блестели, едва Джастин заводил разговор о своих мечтах и надеждах. Бывали моменты прояснения, когда он видел, что за наигранной жизнерадостностью Криса, такой убедительной, что никто не заподозрил бы обмана, за всей этой весёлой болтовнёй, мастерски разыгранной талантливым актёром, скрывалось глубокое волнение. Мятежное желание, страстный помысел чего-то несбыточного, когда они делили одно женское тело, стирая границы лауданумом, переходя рамки дозволенного. В те моменты Джастину было удобнее притворяться, что ничего не происходит. Они передавали друг другу планы и мысли, переживали друг за друга, но всё участие и вся любовь Гейта заключались в его страсти к Джастину, который был настолько глуп, что прошёл мимо распростёртых объятий, продолжая топить их обоих в пьяных вечерах и бесплодных днях. Сейчас Джастину стало бы стыдно за прошлую слепоту, если бы его щёки не пылали от возбуждения. «Стыдиться я разучился в этом собачьем одиночестве, в нашей проклятой стране, которая выедает душу. Нет, мне не стыдно». Последние крохи самообладания таяли, растворяясь в движении похотливых рук, в потребности к низменной потехе и грубой чувственности, от которой Джастин прикусил язык. Гейт наблюдал за ним, а он, собравшись, разорвал собственную боль на куски и бросил её в тусклые омуты злости и обиды. — Давай, поимей капитанскую шлюху, — прошипел он сквозь зубы. — Наслаждайся. Ты ведь столько лет этого ждал. По венам растекался горячий, мутный жар, превращая мысли и чувства в одно тупое желание — исчезнуть из самого себя хотя бы на несколько минут, перестать помнить, перестать чувствовать. Лишь бы эта ночь наконец закончилась, лишь бы рассвет разорвал её и растащил по углам вместе с их взаимной ненавистью, чтобы потом можно было уйти и больше никогда к этому не возвращаться. Гейт смотрел на него пронзительно, и Джастин почти физически ощущал этот густой вкус. Другой, не тот, который остался в памяти от запаха золотых волос Алекса, не тот, что утром оставался на губах после его поцелуя, когда тот уезжал в город. Этот запах был пропитан тоскливой, бережно взрощенной обидой, пережитой в одиночку. В Крисе не было той открытой, ослепляющей страсти. Внутри всколыхнулись одновременно и страх, и преданность, и горькая смесь сожаления и неумолимая привязанность. Крис вошёл в него резко, почти без подготовки, наспех смочив слюной головку. Смазки было недостаточно. Джастин издал короткий, сдавленный вскрик, когда тугая, сухая плоть грубо раздвинула его мышцы. Его тело дёрнулось, глаза закатились под полуопущенными веками. Он вцепился ослабевшими пальцами в плечи Криса, чувствуя, как всё внутри него напряглось, сопротивляясь вторжению, пытаясь сохранить хоть какой-то контроль. Боль была острой, жгучей, будто его рвали по швам. Он подавился воздухом, пытаясь отодвинуться назад, чтобы остановить этот поток льющейся боли, но Крис крепко держал его за бёдра, не давая отстраниться. Джастин изогнулся в жёстких путах под мстительным и яростным напором, его тело напряглось до дрожи. — Чёрт… Больно, Крис, — простонал он, срываясь. Крис не остановился. Тяжёлое дыхание коснулось кожи у самого уха. — Мне было больно, когда я узнал, что ты добровольно трахаешься с Эллингтоном, — прорычал он. — Ты не знаешь, что такое боль. Крис не стал ждать, пока Джастин привыкнет. Он двинул бёдрами резко вперёд, загоняя в него член ещё глубже, игнорируя сухое, тугое сопротивление. Джастин выгнулся дугой, из горла вырвался надорванный выдох, сорвавшийся на полпути. Крис схватил его за волосы и притянул поближе к себе. Его дыхание было тяжёлым, пахло перегаром и потом. Он вытащил член почти полностью, оставив лишь головку, туго растягивающую вход. На мгновение Джастин почувствовал холодный воздух на влажной коже, а затем его грубо, до самого упора, заполнили снова. — Нравится? — прошипел он. — Ты это заслужил. Он ускорился, движения стали жёстче, глубже, почти звериными. Входил глубоко, туго, прожигая насквозь, и каждый толчок отзывался тупым напряжением. Из уголков глаз выступили слёзы, смешиваясь с потом на висках. Джастин кусал губу до крови, чтобы заглушить стон, рождённый на стыке боли и того, что было слишком непозволительно. Он ненавидел этот задушенный звук. Ненавидел то, как он рвётся из горла, такой низкий, длинный, выдающий всё, что он отчаянно пытался удержать за сжатыми челюстями и кулаками. Крис одной рукой прижал его голову к земле, а другой обхватил его горло, не переставая трахать. Его пальцы впились в шею, оставляя синеватые следы, перекрывая воздух ровно настолько, чтобы Джастин начал задыхаться. — Вот так, — медленно проговорил Крис, наблюдая, как Джастин вздрагивает. Толчки стали быстрее, настойчивее, будто он пытался вытравить что-то из самого нутра. — Вся твоя злость, всё твоё упрямство… такое же фальшивое, как и ты. Он не отпускал, не давая отдышаться, держа его на самой грани, где боль уже не отделялась от терпкого, запретного сжатия внизу живота. Крис пригнулся ниже, губы коснулись уха Джастина, и голос стал острым, проникающим, как его член. Слова вползали внутрь, обжигая барабанные перепонки. — Я сотру его с тебя. Сотру, как грязь, — низко произнёс он. — И ты будешь чувствовать только меня. Даже когда я закончу. И пусть тебе будет так же больно. Его голос сорвался на сдавленный шёпот, полный ярости, в котором слышалось тёмное напряжение, пульсирующее в такт движениям. Он отпустил горло, и Джастин судорожно вдохнул, кашляя и давясь слюной. Крис двинулся резко, глубоко, с силой, которая заставила палатку дрогнуть. Его бёдра хлопали о ягодицы Джастина с глухими, отрывистыми ударами. Каждое проникновение было полным, безжалостным, растягивающим до предела, и Джастин уже не мог сдерживаться. — Ну… попробуй, — прошипел он и выдохнул прерывисто. — Посмотрим… кто… сотрётся первым. Руки Криса сомкнулись на бёдрах Джастина, оставляя красные полосы. Он приподнял его таз выше, меняя угол, чтобы каждый следующий удар достигал самой глубины, упираясь в чувствительные, сопротивляющиеся внутренние стенки. Джастин дёрнулся, пытаясь сжаться, но это лишь усилило трение, заставив его выгнуться в немом, болезненном спазме. И взвыл, долгим, срывающимся воем, в котором отчаяние и полная потеря контроля слились воедино. Он рванулся, вкладывая всю ярость, ударив его затылком в лицо, но Крис не двинулся. Только глухо шикнул, а затем его пальцы расползлись по голове Джастина, как щупальца, сжимая волосы у самых корней, будто готовясь сорвать скальп. С нечеловеческой силой он приложил его лицом к жёсткому брезентовому полу палатки, вдавив так, что сквозь ткань впились мелкие камни и сухие колючки земли. Каждый острый край отпечатался на лбу и скуле, смешивая давление с тупой, размазанной болью. Джастин задохнулся, в его горле клубился крик, но вырвался лишь хриплый, подавленный выдох. Мир сузился до запаха пыли и собственной крови, сладковатой на губах. Он не лишился чувств, однако слышал и воспринимал всё слишком отрешённо, чтобы придавать значение происходящему. Блуждал где-то на задворках себя самого, распростёртого и придавленного чужим весом. В этой боли было нечто такое знакомое, становилось дурно и одновременно необъяснимо хорошо от столь странного и пугающего сходства. Парил в далёких пространствах, срываясь и разбиваясь о каждое ощущение, будто проваливался сквозь сырую землю в вязкое небытие, тяжёлое, как грунт, забивающий рот и нос. Дышать было невозможно, но смерть всё ещё оставалась слишком далеко.

***

Его мозг не поспевал за событиями — не то с ним, пожалуй, приключилась бы самая настоящая истерика, — но Джастин лишь скрежетал зубами от досады и обиды, грея руки у костра следующим вечером. Стройность мыслей постепенно возвращалась, и только лёгкая тошнота да тупая боль напоминали о произошедшем. Он проспал ещё несколько часов, а проснувшись, снова обнаружил вокруг себя ночь, окончательно потеряв счёт времени. Серый день стёрся, будто его и не было. Трое рядовых у костра предложили Джастину зайца, заметив, что кентавр выглядит болезненным и истощённым, будто в нём поселился паразит, высасывающий кровь. Народ сидел на жердинах, курил; кто-то протянул ему сигарету, но он отказался, буркнув про несварение и головную боль. Орехи, сушёные фрукты, рыбу и сыр уже разобрали, но Бен, его юный конвоир, всё же раздобыл для Джастина еду, заметив, что повар «должен ему». Ему нужно было восстановить силы, чтобы вырваться из этого дурдома. Хотя он понимал, что второй раз этот трюк не пройдёт, и если нарвётся на другой отряд — жить ему не суждено. Но и оставаться рядом с Крисом было нельзя. Солдаты пели добрые полночи, начиная с The Bonnie Blue Flag заканчивая The Yellow Rose Of Texas. Вполголоса тянули песни, перебивая друг друга, не решаясь петь в полный голос, помня, что враг может быть рядом и надеясь на дозорных и ушедший в разведку патруль. Джастин невольно подпевал, хотя мыслями находился совершенно в другом месте. Мрачные размышления не покидали. Странная слабость и апатия сковали тело, изнемогающее от боли и усталости, не снимаемой ни сном, ни едой. В лесу расцветала новая жизнь, а его собственная угасала под гнётом страха и сомнений. Не осталось ни животворных соков, ни яркого солнца, ни тёплого ветра, ни ласковой луны. Всё ушло вместе с ощущением безопасности, которое появилось и исчезло в один момент — когда он увидел Кристофера. Мучимый виной за то, что так легко оставил Алекса, Джастин повсюду чуял угрозу или скрытую обиду и в своём смятении рисковал выдать себя одним неосторожным взглядом. Солдаты пели, курили и хлебали разбавленное пиво, не замечая его состояния. И только Джим пристально следил за каждым нервным движением, словно собака, почуявшая что-то странное в их маленьком, нудном мирке. «Мне ещё нет двадцати, а на плечах уже такое бремя… Господи, если слышишь — взгляни на меня. Узри, как тяжело мне нести эту боль. Я чист перед тобой. Кровь, что пролил, искупил собственной; боль, что причинил, — своей. Я смыл прежние грехи, но самый страшный по-прежнему живёт во мне. Я не в силах ни принять то, что поселилось в сердце, ни вырвать это из него. Неужели я так ни разу и не сказал ему, что люблю? Где он теперь? Жив ли? Алекс… как же мне без тебя? Что мне делать с этим? Я — глупец, который снова сдался без боя. Жалкий, слабый трус…» Мысли множились, но уже не метались вслепую, а давили ровно и неотступно, как холодная рука на затылке. Джастину казалось, что в каждом вопросе звучит не истерика, а усталый голос его собственной, надломленной души — хриплый, выжженный, едва различимый. Любовь, однажды вошедшая в его кровь, стала и ядом, и опорой. Она ранила его до дрожи и вместе с тем удерживала на краю, не позволяя окончательно пасть. Страх и боль, бывшие его спутниками столько месяцев, уступили место страсти. Такого не должно было случиться с ним, но Алекс стал тем единственным светлым звеном в цепи нескончаемой смуты. Теперь же этот свет погас. Александр исчез, растворился во мраке, будто шагнул в тёмный лес. У Джастина не оставалось надежды, по крайней мере той, что можно назвать разумной. Он не знал ни дороги обратно, ни стороны света, к которой следовало бы обратить лицо, чтобы молитва обрела смысл. И даже если бы он добрался до этого чужого, враждебного Вашингтона, разве сумел бы различить среди бесчисленных улиц один-единственный взгляд? Разве нашёл бы того, ради кого его сердце продолжает биться, разрываясь, но не смиряясь? — Хочешь рыбу? — Бен бесцеремонно уселся на траву рядом, выдернув его из глубокого забытья, в которое Джастин проваливался всякий раз, когда накатывали воспоминания. — Речная, конечно, но всё же. Давай, попробуй — и будет тебе счастье. Джастин отходил от изнурительной работы в лагере уже несколько часов. Утром сюда привели два взвода из штаба, которым предстояло забрать орудия и боеприпасы и перевезти их на новые позиции. Сначала отсутствие лошадей и стоящие в лагере пушки заставили его подумать, что он попал к артиллеристам, но это оказалось не так. Гейт со своими людьми из спешенной кавалерии держал здесь отдельный дозор. Несколько орудий уже стояли с расчётами — передовая часть батареи, развёрнутая на месте; остальным предстояло подойти позже. Их задачей было удерживать участок и прикрывать дороги и просеки, чтобы противник не перехватил снабжение и не занял высоту раньше. Такие части не могли ни оттеснить врага, ни удержать ключевые позиции в одиночку, но на подступах к Вашингтону они становились живым заслоном, прикрывая движение армии. Часть людей оставалась при лошадях — их отвели глубже в лес, остальные держали лагерь и дозор. Слушая далёкое ржание, Джастин невольно вспомнил о своём боевом коне. Он давно собирался спросить у Криса, где Гоар и жив ли он вообще, но всё не находил подходящего момента. Ранним утром к нему в палатку пожаловал до отвращения бодрый Джим. Он растолкал Джастина, сопровождая каждое движение громким и беззастенчиво весёлым комментарием, точно намеренно испытывал терпение. — Может быть, тебя и разжаловали до рядового, но ты, кентавр, был и остаёшься старшим лейтенантом. Так чего мелочиться? Ступай, принимай молодёжь. Вбей им в их скудные зачатки мозга, как надо воевать. — Я не имею права их тренировать. Гейт меня разорвёт на части, если узнает, что я вмешиваюсь, — простонал Джастин, поднимаясь со скамьи и откидывая назад спутанные после сна волосы, протирая кулаком слипшиеся глаза. Джим снова скривил губы и с ехидной улыбкой произнёс: — Это его распоряжение. Всё равно ты нихрена не делаешь, только спишь. Джастин и впрямь не высыпался. Хроническая мигрень изводила его, а лёгочная хворь, свалившая в Вайдеронге, теперь возвращалась редким сухим кашлем. Без чудодейственного снадобья Тиммонза недуг, казалось, крепчал после холодных ночёвок в горах и лесу. Сердце ныло долгим, томительным стоном. Он смотрел на новобранцев и поневоле возвращался мыслью к тем временам, когда сам получил офицерский чин, когда рядом ещё был прежний Крис и некогда верный друг Норман. Джастина охватывало мутное, тошнотворное чувство, что ничто уже не воротит его в те дни. Он подсознательно ждал западни, паническая уверенность в опасности их хрупкого положения выводила его из себя. Он не желал заострять внимание на оборонительной стратегии — это никогда не было его сильной стороной; когда-то в собственной защите он допустил роковую брешь. А ещё он догадывался, что Крис выслужил повышение в считаные месяцы не без помощи денег. Он знал его слишком хорошо, чтобы поверить, будто тот упустил бы случай заполучить власть — и вместе с нею возможность собственноручно разыскать Джастина. Теперь он целыми днями только и делал, что скрывался от Гейта, который явно жаждал встречи, но в палатку больше не совался. Джастин спал в обнимку с мушкетом, рискуя ненароком прострелить слишком навязчивого Бенджамина, решившего по какой-то собственной прихоти завести с ним дружбу. Его частые визиты раздражали Джастина до предела. — Нет, я не голоден, — грубо отрезал он, скорее от неожиданности, чем от злости, когда Бен толкнул его в плечо. — Но благодарю. — Когда ты ел в последний раз? — не унимался тот, заглядывая в безучастные глаза, всё так же методично ковыряя рыбину, вынимая мелкие косточки и складывая их в маленький тряпичный мешочек. — Вчера? Позавчера? — Недавно, — уклончиво ответил Джастин, наблюдая за его манипуляциями с растущим недоумением. — Что ты, собственно, делаешь? — Это на удачу, — деловито заметил Бен, опуская в мешок ещё несколько косточек и тщательно завязывая тесёмку. — Своего рода оберег. Я собираю сюда камешки с мест, где лежали наши погибшие, землю, в которую их положили… теперь вот — рыбьи кости, что мы ели вместе. Всё это неживое, но это память о них. К концу войны он будет полон. — Это же обычные кости, Бен. Что с них толку? Джастин не испытывал ни удивления, ни раздражения. Ему было всё равно. Он больше не верил ни в удачу, ни в святыни. Слишком часто в последнее время он мысленно взывал к Богу, и ни ответа, ни избавления так и не дождался. — К слову, — подумав, всё же добавил он, — трофеи обычно снимают с мёртвых, а не таскают за собой всякую грязь. Лучше бы порохом запасался — нужнее будет. — Ты ничего не понимаешь! — обиженно засопел тот, резко спрятав мешочек за пазуху. По надутым губам Калверли понял, что суеверный мальчишка говорит всерьёз и всерьёз же обижен. — Угомонись, я просто спросил, — устало вздохнул Джастин, отворачиваясь от фыркающего Бена. Спорить с кем бы то ни было ему уже порядком надоело. Ему и так хватало собственного назойливого внутреннего голоса. — Нет, ну с тобой явно что-то не так. Что ты такой угрюмый, Джей? От прозвища Джастина передёрнуло, и кровь отошла от лица. — Во‑о‑от! Глянь-ка, Джим, — закричал Бен, размахивая руками, чтобы привлечь лейтенанта. — Посмотри, как он побледнел! Ещё есть отказывается… — Бен, отвали от человека, — гаркнул Джим, присаживаясь рядом с негодующим Бенджамином. — Не хочет, так не суйся. Кто тебя просит? — Рыба хоть и речная, но просто великолепна, — не унимался он, с наслаждением отправляя кусок в рот. — Булл-Ран кишит живностью, её приливами выбрасывает к берегу. Собирай — не хочу. Даже сетей не ставили. — Рыба лучше, чем кости, — хмуро отозвался Джим, сосредоточенно выковыривая кончиком ножа грязь из-под ногтей. — Вы это о чём? Джастин озадаченно посмотрел на них. — Наши парни то и дело подбирают мертвечину, — будничным тоном отозвался Джим, не отрываясь от своего занятия. — Оленей, вепрей, раздувшихся лошадей. И людей тоже. Течение приносит их время от времени. Валяются среди рыбины. — Слишком много мёртвых в последнее время, — устало вздохнул Кларк, до этого молча сидевший на соседнем бревне. — Уже полсотни закопали. Вчера ещё пятерых нашли — двоих янки, троих наших. — Откуда идёт течение? — спросил Джастин, поудобнее устраиваясь на траве. — С запада? — Так точно, — подтвердил Джим, вытирая острие ножа о рукав рубахи. — Знаешь бывшую железнодорожную станцию Манассас? — Да, — коротко кивнул Джастин. — Оттуда и тянет. После недавней резни тела сбрасывали в реку. Их до сих пор выносит вниз по течению. — Что там произошло? — голос Джастина на мгновение сорвался. Когда-то, менее года назад, он сам был там. Сражался, проливая кровь и пот; именно там он, возможно, впервые и в последний раз сделал то, что можно было назвать героизмом, и получил своё повышение. Но память, оставившая лишь обрывки прошлого и умерший вместе с ними огонь, шептала о том дне, словно о событии столетней давности — далёком и пустом. Ему нужно было узнать, где станция, и идти к ней, бежать от чёртового Гейта, от этой ненависти, от этих людей в лагере. Он не знал дороги в Вашингтон, но должен был найти путь домой. — Да была там заварушка, — Джим улёгся на траву. — Пытались выйти к Ричмонду сразу с востока и с севера, но кавалерия их развернула. Отходящая пехота угодила в засаду у станции. Станцию держали до последнего, пока кавалерия ждала подкрепления из эскадрона… но его так и не дождались. Это было давно, ещё зимой. А неделю назад снова столкнулись, всё там же. Вот тебе и мертвецы. Сейчас здесь тихо. — А что известно про западный фронт? — тихо спросил Джастин. — У меня там брат. — Говорят, всё хуже, чем признают наверху, — начал Джим, понизив голос. — Федералы давят на Теннесси, прижимают к Миссисипи. Выдавливают нас к краю. Крупного наступления пока нет, но по слухам они вот-вот полезут глубже. Может, и впрямь замышляют что-то крупное — уж больно активничает Грант у Виксберга. Он поёрзал, откинулся на локти, оглядывая лагерь, будто опасался, что кто-то слушает. — А по побережью беда. Янки стянули к нашим берегам не меньше двух сотен судов. Чарлстон, Саванна, Новый Орлеан — всё под плотной блокадой. Ни входа, ни выхода. Даже Галвестон зимой был у них в руках, отбили в январе, но федералы только злее стали. Усилили нажим и подтянули новые силы. Джим тяжело вздохнул. — Техас без снабжения, — негромко продолжил он. — Маршруты через Мексику почти перекрыты. Оружие, припасы, медикаменты — всё режут на подходе. Прорываются единицы. Работать уже почти невозможно. Он провёл ладонью по лицу, словно отгоняя нависшую тень. — Так что, если они решат нарастить давление… — он нахмурился. — Юг держится, но удавка затягивается всё туже. Джастин сидел неподвижно. Что-то тонкое и хрупкое внутри него треснуло, но не раздробилось — только пустило сеть трещин. Он глядел куда-то мимо Джима, но видел лишь побережье Техаса, своё выжженное солнцем детство, дом, ставший теперь далёкой точкой на карте, окружённой газетными сводками и морским кольцом блокады. Образы приходили один за другим, без порядка, без пощады: Галвестон, затянутый дымом, пустые доки. Мать, закрывающая ставни; отец, слушающий ветер, как в старые годы слушали набат. И всё это — без него. Он сглотнул, но ком не исчез. Хотел сказать что-то — хоть что-то, — но язык не повиновался. И понял слишком ясно, что бежать надо немедленно. Иначе может оказаться поздно не только для него. «Моя семья не станет ждать милости судьбы, пока пули прорвут стены нашего дома. Алекс не зря рискнул жизнью — он сделал это ради меня. Вырвал меня из пасти войны, чтобы я смог вернуться. Чтобы защитить. Я обязан попасть домой». Он коротко выдохнул, пытаясь выплюнуть собственную тревогу, и решительно отвернулся, смотря на деревья, палатки, офицерские шатры, землю, куда угодно, лишь бы не возвращаться к тяжёлому образу блокированного побережья. Лучше говорить о чём угодно, только не о том, что происходит сейчас с Техасом. Или Луизианой. — Ладно… — глухо пробормотал Джастин, подбирая иной вопрос, за который можно ухватиться, чтобы не утонуть в панике. — А что… что со станцией Манассас, говоришь? Подкрепление из эскадрона не пришло на подмогу? — Да уж, застряли на перевале. Метель была лютая в те дни. — Обычное дело для зимы. Кони снег не любят, — сдавленно заметил Джастин, кивая. — Так когда именно? Бивер неопределённо пожал плечами, медля с ответом, и, не придавая этому особого значения, задумчиво произнёс: — В январе… то ли в декабре… — он почесал седеющую шевелюру и напряжённо засопел, пытаясь вытащить из памяти расползшиеся по месяцам события. — Чёрт, Бенни, когда мы их грузовой поезд пустили под откос? — В декабре, — отозвался Бенджамин, зевая и хрустнув суставами пальцев. — Точно в декабре. Я тогда только перевёлся сюда. Как сейчас помню — под Рождество. Сердце Джастина рванулось, словно кто-то со всей силы сжал его изнутри, и тёмная волна ударила в голову, застилая глаза красным. Воздуха вдруг не хватило, из горла вырвался сдавленный хрип, тело предательски обмякло, и он пошёл к земле, как подкошенный. Джим на мгновение остолбенел, затем метнулся к нему, успев подхватить, прежде чем затылок встретился бы с камнем. Он дрожал, дыхание сорвалось в судорожный свист. По губам стекала тёплая, солёная кровь. Джим одной рукой держал голову Джастина у себя на коленях, другой выхватил из кармана платок и прижал к его носу. Он повернулся к помощнику, и Кларк, молча кивнув, поспешил за лагерным врачом. Джастина пронзали резкие, ломкие толчки; каждый удар сердца грозил сломать рёбра, а сознание расплывалось, будто его смывало в ледяную глубину. — Часто у тебя такое бывает? — озадаченно пробормотал Джим, вынуждая его нагнуть голову. Джастин слабыми руками пытался оттолкнуть его, но тот оставался неумолим, а Бен, захлёбываясь словами, причитал: — Это от напряжения. У моего отца так было, когда на ферме разразилась… — Заткнись, Бен, — устало осадил его младший лейтенант, склонившись над Джастином. — Голова кружится? — Какой поезд?.. — сорвалось с губ, скорее шёпотом, чем голосом. — Что там было? Он попытался приподняться, но мир накренился, и белёсый туман хлынул к глазам. Жёсткие ладони Джима прижимали его к земле, не позволяя шевельнуться. И всё же вопрос вырвался наружу. Внутри уже жгуче, ледяно взыграла догадка, от которой кровь застучала громче и больнее. — Да ты что! Возьми себя в руки, — Бен пытался сохранить спокойный вид, но голос его дрогнул. — Поезд как поезд, не первый и не последний. Ну… подорвали. И что? Приказ Гейта — мы его выполнили. — Отведи меня к подполковнику, Джим, — простонал Джастин, шмыгнув носом. — Сейчас кто-нибудь поможет, обожди. Тебе нельзя… — Мне можно всё! — сотрясаясь от нетерпения, вскрикнул Джастин, и скорее всего этот рёв услышали даже в Вашингтоне. — Веди меня, немедленно. Джим и Бен неуверенно переглянулись и помогли ему встать на ноги.

***

— И что теперь? — он замер, как выточенный из чёрного базальта, опершись костяшками пальцев о стул. Глаза, холодные и настороженные, не выражали ни капли сочувствия — только горький яд старых обид, проникающий под кожу. — Что ты предлагаешь? Написать твоему… любовнику письмо с извинениями за то, что посмел вмешаться в ваши тайные сговоры? Ты в своём уме? Джастин взорвался. — Ты сорвал мои планы, Кристофер, — выкрикнул он, хрипло, с надрывом, словно плетью взмахнув. Джастин заметался по комнате, как загнанный зверь, вцепился пальцами в волосы так яростно, что ногти впились в кожу головы. Горячая, бешеная боль вспыхивала в висках, а сердце продолжало колоть короткими, острыми ударами. — Мои, — повторил он, задыхаясь. — Это было моё письмо. Я отправил его в Луизиану. Или к разведчикам. Там было всё, что нам нужно. Он остановился, ухватился за стол, за что‑то осязаемое, чтобы не рухнуть. — Всё провалилось. К чёртовой матери! — Ах, лейтенант, — протянул он, небрежно пожав плечами. — И ты действительно рассчитывал, что одно несчастное письмо пройдёт через половину страны, сквозь войну, блокпосты, мародёров и чужие руки, а потом благополучно окажется в Луизиане? Он едва заметно качнул головой. — Наивная надежда, Джастин. Даже трогательно, что ты до сих пор веришь в чудеса. Ты всё ещё надеешься, будто мир обязан хоть иногда подыгрывать тебе. Я всего лишь избавил тебя от этого заблуждения. — Это был грузовой состав, Гейт, — процедил Джастин, раздражённо поведя рукой. — Такие поезда не пускают под откос без нужды. Их останавливают и забирают всё, что может пригодиться армии. Оружие, провиант, уголь. Особенно зимой. На войне снабжение иной раз стоит дороже победы в поле, но ты, похоже, решил иначе. Он шагнул вперёд, стиснув кулаки так, что побелели костяшки. Взгляд полыхнул, а всё тело напряглось в готовности к удару. — Я знал, что в лесу могут быть наши. Потому и рискнул. Даже если письмо не дошло бы до брата, его могли перехватить свои, проверить состав, передать всё в штаб. Поезд следовало остановить, а не разнести к чёрту вместе с людьми и ресурсами. Так поступил бы любой офицер, у которого голова ещё служит делу, а не собственной злобе. Но я не мог знать, что здесь окажешься ты… Ты уничтожил всё. И ради чего? Ради собственного самолюбия? Лишил нас выбора и делаешь вид, будто не понимаешь. Только не надейся, что я поверю. Крис только насмешливо дёрнул углом рта. — Какой вздор, — хмыкнул он. — Как ты умудрился отправить свою писанину незамеченной? Припрятал в составе с углём, а теперь сокрушаешься, что оно пропало? — Не пропало. Вы убили того, кто его нёс. — Кого же? Очередная жертва твоего обаяния? — Кого-то, кто должен был дойти до станции и отправить письмо, — с нажимом парировал Джастин. — Того, кого вы обязаны были обыскать, живым или мёртвым. А не сжечь заживо вместе с составом. — Так выходит, я теперь виноват во всех твоих несбывшихся надеждах? — Крис скривился, вытянув плечи. — Прямо герой трагедии, Джастин. — Ответь, Крис, — вскинувшись, прошипел тот, зло скрипнув зубами. — Кто был твоим засланцем в Вайдеронге? Тот моряк? — Кто? — Крис нахмурился, не сразу сообразив, о чём речь. — А, тот малый, что подкармливал нас сведениями. Получал неплохо, покладистый был, хоть и не идейный. Дерил Мюррей, если память не врёт. А что? Ты там успел с каждой северной псиной познакомиться поимённо? — Дерек… — имя сорвалось у Джастина почти шёпотом. Он покачнулся, чувствуя, как по спине медленно проходит холод. Всё это время Джастину казалось, будто сама удача упрямо вытаскивает его из каждой западни, но теперь становилось ясно, что за этим стоял Дерек, молча прикрывавший его, не выдавая себя и не требуя ничего взамен. От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось. Хуже всего было понимать, что человек, которому он так и не успел сказать ни слова благодарности, ушёл и неизвестно жив ли. — Скажи, Эллингтон действительно так безумен, как о нём судачат? — ехидно поинтересовался Гейт, громко забарабанив пальцами по столу, и лицо его превратилось в маску сосредоточенного ожидания. — Иначе зачем он позволил тебе уведомить брата о расположении войск? Или ты действовал за его спиной, и тогда ваша порочная связь вовсе не так сильна? Своим видом он напоминал огромный дом, в котором наглухо заколочены все окна и двери, и пробиться внутрь его многочисленных комнат и тёмных коридоров — нереально. — Замолчи, — Джастин приблизился к столу. — Больше не хочу слышать из твоих уст ни единого слова о нём. Понял? Ни слова, Кристофер! Гейт облокотился о спинку стула, и облик его не выражал ничего, но Джастин слишком давно знал друга, чтобы разувериться в его помыслах. Он приобрёл навык находить тысячу различий там, где другие видят лишь единообразие, и неподвижное лицо напротив искрило холодной, пронзительной, как клинок, яростью, спрятанной на задворках замерших глаз. — Ты очень изменился, — тихо вымолвил Гейт. Джастин с трудом взял себя в руки и растянул губы в горькой улыбке, хотя со стороны это могло сойти за паралич мышц лица. — Ты говоришь это мне? — он встряхнул в себе всё разом, заставляя злость осесть и уступить холодному, выверенному спокойствию. Голос не дрогнул, когда он положил руки Крису на плечи. — Ты незнакомец. Ты ударил меня в спину. Крис… как мне не кричать о своём горе? И с кем мне говорить в этот час, как не с тобой — если ты и теперь, как прежде, для меня важен. Джастин медленно обвил его плечи и наклонился. Замер на мгновение, ожидая, что его снова ударят или оттолкнут, но Крис сидел молча. Сердце билось оглушительно громко, удивительно ровно. — Я люблю тебя, — шепнул Джастин. — Очень. И наконец почувствовал родной запах летнего воздуха, скошенного сена, сушёного табака, лёгкого бриза с реки Колорадо и магнолий из сада. Далёкий Техас встал перед глазами — край, где они вместе росли, веселились, учились, лелея одинаковые мечты и живя общими надеждами, не зная войны и не воюя между собой. Джастин поймал себя на том, что закрыл глаза. Ему не хотелось их открывать и возвращаться в кровавый иллюзион лагеря, где ему приходилось терпеть рядом человека, ставшего для него очередным предательством на пути. — Но ты никогда не вытеснишь его из моей души. Он разжал объятия и размеренным шагом направился к выходу. Из-за Кристофера он, возможно, лишился последнего шанса дать о себе знать. Блокада штата теперь была столь плотной, что пробиться туда стало невозможно. Ни связи, ни выхода. Брат, скорее всего, считает его мёртвым, и Джастин знал, что это его сломает. Смерть Джеффри он допускал — с ней он примирился заранее, давно. Но мысль о том, что тот мог пасть уже сломленным, раздавленным горечью утраты — той единственной правдой, которую ему оставили, — была невыносима. Пасть, поверив в его смерть. Не дождавшись ни слова, ни знака. Со страшной мыслью о гибели младшего брата. Его планы улучшить положение Вирджинской кампании рухнули. И теперь было плевать на всё. Смерть стояла на пороге, но Джастин точно знал, куда держать курс: на запад, вдоль течения, к солёному озеру и реке, кишащей мертвецами, за которой ждала станция и гарнизон. Он шёл домой. — Я приду сегодня ночью. Джастин не остановился. Выйдя из офицерского шатра, он закрыл лицо ладонями. Кровь, частично засохшая, стекала, смешиваясь с начавшимся весенним дождём.

***

Джастин не стал ждать. Он толкнул первым, резко, всем корпусом, вкладывая в этот толчок всю накопленную злость. Тот отшатнулся на шаг, но устоял. В ответ последовал короткий замах, и кулак скользнул по скуле Джастина, обжигая. Его отбросило назад с такой силой, что он не успел даже сгруппироваться — спина глухо ударилась о натянутую ткань палатки, которая дрогнула, прогнулась, но выдержала. — Думаешь, я позволю? — выдохнул Джастин. Он рванул вперёд и ударил в ответ. Костяшки врезались в челюсть, отдача прошлась по запястью; голова Гейта дёрнулась в сторону. На миг показалось, что равновесие достигнуто, что силы хотя бы приблизительно равны. Джастин двинул коленом в бедро, попытался высвободиться, перехватить инициативу. Действовал быстро, почти отчаянно, понимая, что в затяжной схватке уступает. Крис был тяжелее и устойчивее. Он перехватил руку Джастина, резко вывернул запястье, заставив того пригнуться. Боль прошла по предплечью тупой волной. Джастин всё же сумел вывернуться, ударил лбом в переносицу, вновь вскинул кулак — теперь уже из чистого упрямства. Они сцепились, потеряв равновесие, и повалились на пол. Джастин оказался сверху лишь на секунду, и этого хватило, чтобы нанести ещё один удар, с силой вдавив кулак в лицо Криса. Кровь выступила быстро, густо, но решимости в Гейте это не убавило. Он перекатился, сместив центр тяжести, и оказался сверху. Коленом прижал бедро Джастина к земле, перехватил оба запястья и с силой завёл их за голову. Джастин рванулся, попытался высвободиться, напряг плечи, выгнулся всем телом, но вес и сила противника были ощутимее любой его ярости. Плечи ломило. Воздуха не хватало. — Упрямый ты, — процедил Крис сквозь зубы. — Всегда был. Земля под спиной была холодной, как мокрый камень. Тканевая подстилка шуршала под ними, липла к разгорячённой коже. Джастин тяжело дышал, всё ещё пытаясь сбросить с себя Криса, хотя уже понимал, что преимущество окончательно перешло к нему. Он понял, что проиграл не по духу, а по силе. Но в упрямстве ему и впрямь не было равных, и взгляд его оставался прямым, грозным, почти вызывающим. Всё то, что обычно дробится внутри и рвётся наружу, — подавленные, навязчивые чувства, от которых хочется избавиться, чтобы не разорваться, — застыло в Джастине болезненной истомой. Они не вырвались, не сгорели, а лишь слабо тлели под жёсткими прикосновениями, которые во мраке терпеливо отсчитывали утекающие часы их долгой ночи. Кристофер не походил на безумца. Джастин привык к неровным страданиям души Александра, которые вырывали из него всё до последней капли, и видел разницу между одержимым и больным. В Криса будто вселился дьявол, одержимый яростным желанием выкорчевать и окончательно выжечь из сознания Джастина любые, даже самые мимолётные мысли о капитане. И всё же боль прорывалась, катилась по хребту вместе с усталостью и тоской, от которых уже не спрятаться. — Хватит, Крис, — рявкнул он, выгибаясь всем телом, пытаясь сбросить захват. Неестественное спокойствие собственного голоса напугало его больше, чем любая угроза. Гейт усмехнулся и наклонился так низко, что его горячее дыхание ударило в лицо, а голос превратился в шёпот, холодный и опасный, как стальной скрежет. — Я больше не подчиняюсь твоим приказам, Джастин. — Я всё равно уйду. Тебе меня не удержать. Дыхание сорвалось и застряло в горле, когда Крис с размаху ударил его снова, разбив губу. Во рту мгновенно разлился вкус крови. — Уйдёшь куда? К нему? — Крис чеканил слова с такой силой, что каждое звучало как удар. — Думаешь, он будет ждать? Ты для него — использованная вещь. А для меня… Он сделал медленное, глубокое движение бёдрами, входя до предела, и Джастин сдавленно рыкнул, подавшись вперёд. — …для меня ты — рана, которая не заживает. Крис спокойно смотрел, как дрожат его веки, как запрокидывается голова, как тонкая струйка стекает по подбородку. Джастин сплюнул в сторону и выдохнул короткое, глухое проклятие. — Жалкое… напоминание о том, что ты никогда не был первым, — он подавил всхлип, когда Крис снова вошёл глубже, задев сильнее. — Я всегда хотел тебя, — тихо сказал он, сжимая запястья Джастина ещё крепче. — А ты предпочёл эту мразь. Лёг под него, стал его подстилкой. Он наклонился ближе. — Терпи. Или для лучшего друга это уже слишком? Джастин разразился сухим и колким смехом. Пальцы беспомощно сжались, будто это могло удержать его от распада. Сердце колотилось, кровь разгонялась в висках, и он ощущал, как становится одновременно уязвимым и остро живым. Он чувствовал каждое движение Криса, каждый рывок и тяжесть, давящую сверху; дыхание сбивалось, мышцы горели. Он входил до самого конца, задерживался внутри, продолжая давить, делая резь нестерпимой, и так же резко подавался назад. Джастин тихо заскрежетал зубами, проронив мучительный стон. Руки Криса легли на его бёдра и стали рывками подбрасывать в такт своим движениям. Проникновения участились, стали быстрее и жёстче, каждый толчок теперь был коротким, точным. — Говоришь, любишь меня… — Гейт захлёбывался тяжёлым дыханием. — А я ненавижу. Ненавижу, что всё ещё хочу тебя. Каждое движение сопровождалось приглушённым шлепком кожи о кожу, отрывистым и непристойно громким в тишине палатки. Крис протянул руки и схватил его за плечи, впившись в кожу ногтями. Джастин пытался двигаться, но был так сильно зажат и сдавлен, что движения давались тяжело, и пришлось расслабиться, чтобы унять боль от вторжения. Он чувствовал, как сердце Гейта колотилось о его рёбра, и вдруг тот сбился с темпа. Руки шарили по животу и груди Джастина, безошибочно поднимая из глубин естества смутные волны — невыносимую сладостную смесь боли и наслаждения, которая пронзала тело и разрывала душу. Алекс приходил Джастину в голову каждый день, ежеминутно. Он помнил те дни и ночи, когда стонал от удовольствия, доведённый до безумия волнующими поцелуями капитана, его руками, его членом. Вот и сейчас Александр предстал перед глазами в ореоле мягких светлых волос, похожих на золотистый солнечный луч. Он будто смотрел на то, как Джастин отвечает на прикосновения Кристофера, нависшего над ним, и от этого становилось противно. Единственной возможностью простить себя за телесную прихоть было полностью отдаться своим грёзам, погрузиться в воспоминания. Поддаваясь напору Гейта и чувствуя его тяжёлое дыхание, Джастин отравлялся его горьким вожделением и затаённым горем. Мыслями он уносился прочь из лагеря в далёкий гарнизон, где на тёплой и мокрой от пота постели ясно видел перед собой сияющие хризолитовые глаза. В этой воображаемой близости не было места сентиментальности, ведь Алекс брал своё со страстью, граничащей с жестокостью. Его прикосновения оставляли синяки точно клеймо их бесконечной борьбы. Джастин жаждал ощущать каждую мышцу и малейшую складку кожи, сжимая крепкие руки любовника и очерчивая пальцами рельеф массивной груди. Его ладони скользнули вниз к округлым ягодицам и задали новый, ускоренный темп, пока в порыве нахлынувшего чувства он не надавил сильнее. Заставляя член по самый корень погрузиться внутрь, Джастин невольно вскрикнул, когда его всего прошила искрящаяся боль от этого резкого и глубокого толчка. Незрячие глаза больше ничего не видели, и только тело на нём напоминало, что он не один в кромешной тьме удовольствия. Это была страсть воображения, острая воспалённность мозга, вожделение похотливой плоти. В тот миг, когда он мысленно призывал своего призрачного идола и ощущал его поцелуи в виде едва заметного бриза над озёрной гладью, резкая боль растворялась и превращалась в томительную дрожь. И тогда вся кровь из сердца бросилась ему в голову и затем стекла по венам, как расплавленное олово, и воплотилась внизу живота, немилосердно и позорно выплеснув возбуждение. Те несколько слезинок влаги, что проступили на головке, вовсе не обещали скорой волны наслаждения. Они показались обжигающими и принесли с собой почти болезненное раздражение вместо ожидаемого облегчения. Пока его разум медленно превращался в вязкое смолянистое болото, тело продолжало постыдно гореть от иссушающего мозг жара, который не оставлял места для мыслей. Джастин учащённо дышал, что-то бессвязно шептал, возвращаясь в немилосердную реальность — где он был вдали от Алекса, где его чувства были под замком. Он подрагивал, мелкой, предательской дрожью. Густая, тёплая жидкость медленно изливалась струями из его члена, пачкая живот липкими полосами. Оргазм накатил тяжёлым, почти болезненным извержением, без всякого удовольствия, лишь с глухим чувством освобождения. Он зажмурился, чувствуя, как последние судороги пробегают по икрам. На своих плечах, на своём животе он всё ещё ощущал движение любимых рук, потерянной нежности. Зелёные глаза исчезали, блики растворялись в темноте, безжизненные полураскрытые губы больше не впитывали дыхание исчезнувшего миража, необходимой галлюцинации, и Джастин в изнеможении обмяк под Крисом, закрыв лицо руками, вновь осознав, что он — не с ним. Что всё так же одинок и глубоко несчастен, и только что бесстыдно стонал, отдаваясь лучшему другу. Он зашипел, чувствуя, как заструилась из трепещущей в нём плоти сперма, обжигая. Гейт не вынимал член ни на дюйм, прижался плотнее, медленно потёрся о разгорячённые ягодицы, наслаждаясь последними волнами удовольствия. Джастин понял, что тот довольно ухмыляется, глядя на него сверху вниз, и, зарычав, подобрался и сбросил его с себя, кинувшись собирать одежду с пола. — И куда ты собрался? — раскатисто рассмеялся Крис, наблюдая за ним. — Ты с местностью не знаком и сдохнешь в лесу через день. — Пусть так, — глухо отозвался Джастин, морщась от боли в пояснице, чувствуя себя так, будто бы только что выполз из грязи сточной канавы. — Я болен, и мне всё равно не жить. «Смертельная одержимость, от которой не выздоравливают. И никакая война уже не страшнее этого». Гейт поднялся на ноги и сделал шаг к нему. Джастин уже собирался кинуть в ход все свои силы, бить и рвать, только бы суметь выйти отсюда и пуститься наутёк — прямо в лапы волков или голодной смерти, — как вдруг раздался оглушающий вой лагерных собак и отдалённые выстрелы. — Что за… — Гейт замер. Спустя несколько секунд он уже надевал рубашку и нижнее бельё. Джастин стоял, не двигаясь, в оцепенении. — Господин Гейт, сэр! — донёсся снаружи голос Джима. — Я здесь, — громко отозвался Кристофер, отодвигая полог. К палатке подбежал Джим. На миг он осёкся, увидев их, но тут же прокашлялся и, не поднимая глаз на Джастина, быстро заговорил: — Враг близко. Напали на укрепление у Булл-Рана. — Немедленно поднять людей, — гаркнул Гейт, быстрым отточенным движением застёгивая пуговицы на мундире. — Усилить дозоры по периметру. Он накинул плащ и добавил, не оборачиваясь: — Ты идёшь со мной. И вышел наружу.