Две войны

They can take our bones And bury them deep under the river But we'll still be together And we cannot be defeated They can take our trombones And pack them down there with us But no matter how long it takes us We will not be defeated When we dance, we dance together Under the moon and under the weather We will lock our eyes forever in the night They can take our fists And chop them off at the wrist And we will shake our arms with bloody stumps And we cannot be defeated. Rock Plaza Central «Anthem for the Already Defeated» Джастин ворвался в холл, где разразилась настоящая буря. Алекс не делал попыток умерить свою горячность; всё его мастерство светского маневрирования, отточенное за многие годы, проведённые в обществе этих гиен, не могло сгладить его ярости. Смех раздавался эхом в каждом углу зала, резкий, едкий, будто горячечный бред; шум и гам не утихали, обволакивая и раздражая — сам воздух был пропитан этим хаосом. Александру, очевидно, не удалось одурманить себя алкоголем. Джастин почти физически ощутил, как нервы его со скрипом встали, точно изношенные шестерни, — что-то внутри надломилось. Он понял, куда рвётся взбешённый Эллингтон, но у выхода уже стояли двое. Ещё несколько солдат выросли за спиной Алана, когда тот молча преградил ему дорогу. — Остановитесь, сэр. Ещё шаг — и я буду вынужден отдать приказ, — произнёс генерал. — Вы не покинете это помещение. Алекс презрительно вскинул брови, словно искренне не понимая, по какому праву ему не дают пройти. Он держался почти безупречно, для человека, запертого под надзором и прекрасно сознающего это. — С меня довольно, господин генерал, — ответил он резко, слишком громко для закрытого зала; слова срывались порывисто, язык заплетался, но стоял он твёрдо, в отличие от Джастина, застывшего в арочном проёме, ошеломлённого происходящим. — Мне так и не соизволили объяснить, по какой причине ваши псы обыскивают мои комнаты, дождавшись, пока меня не будет в гарнизоне. Я давал согласие на подобные действия? Или я более не состою на службе и потому не подлежу уведомлению? В таком случае мне предъявлено какое-либо обвинение? — Данное распоряжение было санкционировано решением военного комитета, — холодно отрезал Алан. — И вы не имеете права ему противиться. Отец всегда вызывал у Александра неприязнь и досаду, настолько сильные, что он не мог сдерживаться в выражениях даже тогда, когда этого требовала субординация. Он недолюбливал его инстинктивно, по привычке. Потому что всегда боялся; потому что в этом невозмутимом и грозном человеке ощущал подавляющую силу, перед которой бессильной оказывалась вся мощь его изворотливого характера. Александр не терпел подавления своей непоколебимой сути — и временами ненавидел себя за неё. — Я и не собираюсь, — отозвался он. — Всё равно не смогу, раз уж меня взяли под конвой. Алекс демонстративно подошёл к столу с напитками и закусками, пожал плечами, непринуждённо взял бокал с вином. Пальцы скользнули по спинке стула, сжимая гладкое дерево, пока он сделал несколько глотков. — Чёрт с вами, господа. Но знайте, генерал Эллингтон, вы там ничего не найдёте. Людей вокруг спорящих становилось всё больше. Они выползали из комнат для отдыха, как полуслепые крысы из нор, чтобы взглянуть на замысловатое представление, обещавшее оказаться повеселее банальной беседы. Дамы, тихо переговариваясь, толпились у стен, деловито наблюдая издалека за столкновением двух блестящих офицеров. Несколько мужчин предприняли попытку вмешаться, но их голоса утонули, и усилия быстро угасли, уступив место истасканному любопытству. Джастин стоял в стороне, как полагается подчинённым; нелепица и беспорядок в его голове не давали сдвинуться с места. Ему прекрасно было видно сияние эполет, блеск алмазных и жемчужных ожерелий, золотые искорки на мундирном шитье — весь этот блеск ослеплял и бесил его. Он опасливо поглядывал на генерала, но Алан даже не обращал на него внимания. Джастин выравнивал тяжёлое дыхание, осознавая, что вряд ли командующий узнает в нём того изувеченного каторжника, каким он предстал в лагере. Его главное и самое приметное отличие, исчертившее лицо, было надёжно скрыто. Алекс, не переставая пить, вызывающе смотрел на соотечественников. В своём простом штатском костюме он выглядел почти беззащитным рядом с людьми, обвешанными кусками металла, чья храбрость вдруг затерялась при встрече с его грозным взглядом. Рука его, опирающаяся на спинку стула, дрожала и вместе с ней дрожал стул. Его вытянувшаяся шея напряглась и одеревенела от волнения, блуждающие глаза метали молнии в столпившихся рядом; на нём уже начинало сказываться опьянение. Люди называли его циником, но они заблуждались. Чтобы быть циником, надо уметь ненавидеть — ненавидеть страстно и неистово, а у Алекса этих чувств не осталось. Слишком сильную власть над человеческим духом обретала ненависть, чтобы так расточительно исчерпывать себя на этих плебеев, фальшиво отблёскивающих жадным желанием нового боя. — Александр, — негромко сказал Алан, понизив голос, — речь идёт о документах государственной важности. Если с ними произошло что-либо против устава, я не смогу ручаться за твою безопасность в случае обвинения в измене Союзу. Он говорил спокойно, почти ровно, с явной неловкостью за отпрыска, который пил вино, словно воду, изъяснялся чрезмерно громко, смотрел на окружающих волчьим взглядом и не утруждал себя соблюдением приличий. Если он и надеялся, что присутствие посторонних удержит Алекса в рамках, то глубоко ошибался. Вероятно, Алан рассчитывал на разговор с глазу на глаз, но выходки капитана предугадать было невозможно. — Ты сам усугубляешь своё положение, — продолжил он уже строже. — Возьми себя в руки. Не доводи дело до безумия. — Иначе что? — голос Алекса, как пушечное ядро, прокатился над головами присутствующих, и Джастина накрыл тот давний, узнаваемый ужас, когда оцепенение наваливается сонливой тяжестью, а кровь застывает в жилах. — Запрёте меня в лечебнице, как и собирались? Полагали, я об этом не узнаю? Довольно. Мне всё это опротивело! Он со звоном поставил бокал на мраморный столик с бронзовым ободком. Зелёный огонь обжёг щёки, прошёлся по губам и застыл на бледном лице, и Джастин узнал этот взгляд. Он не зависит от воли или болезни, уничтожающей дух, он не выражает никаких чувств, а лишь неизменно сам собой становится тёплым и ласковым, когда обращается на него. Алекс смотрел на Джастина долго и пронзительно, молчал, будто бы утратив и жесты, и язык. Кто-то заговорил с ним, другой примирительно принялся уговаривать его успокоиться. Джастин не знал этих людей, их роль в этом убогом представлении была ему безразлична. Он едва не вскрикнул, заметив, как Алан направился к Алексу, но зелёные глаза приковали его к месту. Джастин вдруг оказался под шкурой убитого Несса, которая неистово жгла, но любая попытка сбросить её отрывала мясо от костей, выкручивала суставы и мышцы. Он умел читать Александра, словно одну из тех многочисленных книг, которые перечитывал в замке, коротая время метелей и вьюг. — Остановитесь, капитан Эллингтон, — произнёс Алан басовым густым тембром, расправляя рукой мундир, из бокового кармана которого на золотой цепочке свисал лорнет. — Или я прикажу арестовать вас за измену государству и укрывательство офицера мятежной армии, которому вы, в силу своих служебных полномочий, передавали крайне важные наступательные материалы, тем самым сорвав подготовку к ряду операций. — Продолжайте, если угодно, до полного изнеможения, — Алекс перевёл холодный взгляд на отца. — И дабы не прослыть безумцем, заточённым в доме для душевнобольных, куда вы, как мне известно, старались меня направить, я отвечаю, что отдаю себе отчёт — это действительно так. Он, увлекаемый собственным красноречием, всё повышал голос, пока речь его не зазвучала воодушевлённо и во всю силу; опьянённый собственным безразличием и беспредельной смелостью, напущенной лишь для отвода глаз, Алекс продолжал говорить: — На территории Вайдеронга находится офицер неприятельской армии. Он не числится среди официальных пленных и содержится вне лагерных списков. Вы вправе объявить его в розыск. Однако считаю необходимым предупредить, что он укрыт надёжно, и предпринятые меры исключают его скорое обнаружение. Полагаю, это всем понятно либо мне следует подождать, пока вы должным образом оцените обстоятельства и смысл сказанного? Все эти мужчины в парадных мундирах, уткнувшиеся в стаканы с коньяком и джином, и женщины, занятые складками своих платьев с таким усердием, будто от этого зависела честь государства, производили на него впечатление тщательно вычищенного загона. Всё блестело, всё соответствовало приличиям, и при этом источало ту же бессмысленную самодовольную сытость. Александр, злобно улыбаясь, двигался среди них как хищник в стойле. Скользил между спинами, плечами, шёлком и латунью пуговиц, ощущая их ничтожность так же отчётливо, как запах табака в воздухе. Любая попытка соблюсти приличия разбивалась о его равнодушие. Джастин боялся двинуться с места, слушая тёмный, неузнаваемый ритм бьющей в висках крови, а тишина скопила искрящуюся энергию, породив молнию безнадёжных слов генерала: — Заключить капитана Александра Росса Эллингтона под стражу. Препроводить в центральный следственный изолятор до прибытия судьи Мэтсса. Слова прозвучали сухо, без оттенка сомнения. Алекс дёрнулся, когда двое солдат шагнули вперёд и слаженно заломили ему руки за спину. Он попытался вывернуться — резко, яростно, всем телом, но не смог. И разразился отборной бранью. Слова летели в присутствующих, но уже не находили ответа. Джастин стоял, не чувствуя пола под ногами. Липкий пот стекал по шее и по позвоночнику. Комната медленно плыла, люди расплывались пятнами синего и бледного. Ему отчаянно хотелось глоток воды, чтобы не дать голове провалиться в сухую, обжигающую пустоту ужаса, испытываемого от увиденных попыток Алекса освободиться. — Созовите немедленный совет и передайте господину Хукеру, что… Генерал не договорил. Оглушительный грохот за окном разорвал воздух. Женщины вскрикнули и вскочили со своих мест, мужчины мгновенно выпрямились, напряглись. Их внезапно обнажившийся страх заставил солдат выхватить шпаги и револьверы. Сталь блеснула в свете люстр. Джастин не видел в этом никакого смысла, разве что усилить панику среди гражданских. Удары ложились один на другой. Сперва глухими толчками, затем учащённой, настойчивой дробью. Они напоминали дождь по куполу Капитолия, только в этом ритме не было ни покоя, ни случайности. Звук креп, набирал плотность, и его тяжёлая, почти музыкальная повторяемость уже не оставляла сомнений — это были взрывы и стрельба. Далёкие, но чёткие. — Доложите, сержант, — коротко распорядился Алан, не повышая голоса. Алекс на мгновение перестал вырываться. Он замер, склонив голову, прислушиваясь к нарастающему гулу. — Чёрт побери этот фейерверк! — прогремел он и хрипло рассмеялся. — Всё то же ничтожество, только ярче. Сержант уже рванулся к дверям, но те распахнулись сами с глухим ударом о стену. В холл ворвался молодой рядовой: лицо пепельно-серое, китель в пыли, грудь ходит ходуном. Он споткнулся на пороге, едва удержался на ногах. Не успев перевести дух, он выкрикнул: — Господин генерал! На юго-восточном участке обнаружены диверсанты. Противник действует малыми группами, ведёт ружейный огонь. Зафиксированы подрывы у складов. Замечены стрелковые цепи на подступах к внешнему периметру. Алан преобразился мгновенно. Безжизненная отстранённость, с которой он только что выносил приговор родному сыну, сменилась напряжённой, острой готовностью к обороне. Плечи расправились, голос окреп, каждый звук стал острым, как удар сабли. И всё же в глубине глаз впервые мелькнуло нечто иное — быстрый, почти сладостно-острый проблеск тревоги. Джастин уловил его и невольно позволил себе короткую, злорадную улыбку. — К боевому построению, — резко приказал Алан. — Занять позиции у восточного квартала. Перекрыть главный мост. Батарею выдвинуть к городской черте. Без промедления! Женщины завизжали и кинулись врассыпную. Паника прокатилась по залам гулкой беспорядочной волной. На мрамор посыпались шляпки, перчатки, ридикюли. Нить жемчужного ожерелья лопнула у самых ног Джастина, и светлые бусины рассыпались по полу, дробно перескакивая по камню. Снаружи вновь ударило. — Александр! — крикнул он, почти не надеясь услышать ответ среди толпы, лишь слабое мерцание надежды вело его вперёд, к невидимой цели, к мысли, что в этом хаосе Алексу всё же удалось вырваться. Он ринулся в центр холла, где минуту назад стояли Эллингтоны, но пробившись сквозь поток людей, уносящих его в другом направлении, понял, что упустил обоих. — Нет, нет… Алекс! — Джастин лихорадочно вертел головой, прижимая руку к груди, пытаясь удержать бешено прыгающее сердце. Топтался на месте, растерянно, с приоткрытым ртом, готовый снова выкрикнуть заветное имя. Паниковал, не зная, куда могли увести Александра, точнее, он слышал приказ, но не представлял, где находится этот центральный следственный изолятор, а искать его в Вашингтоне казалось такой же бессмысленной затеей, как пытаться найти иглу в тростниковых зарослях. Он кинулся к выходу. На подъездной аллее кареты образовали настоящий затор — зону отчуждения, куда, словно растеряв маски высокомерия и аристократического безразличия, бросились гости, превращаясь в обычную перепуганную толпу. Кого-то солдаты препроводили в дальние комнаты, чтобы переждать в безопасности, не соваться на улицы в такое время, а другие ринулись прочь, спеша добраться до своих домов и укрыться там. Женщины неуклюже поднимали подолы платьев, белели кружева панталон, выглядывали подвязки чулок, плотно облегавших изящные щиколотки. Путаясь в многочисленных нижних юбках, спотыкаясь о шлейфы своих и чужих нарядов, почти падая друг на друга, они метались безумным хороводом вокруг застывшего на крыльце Джастина. Он заметил, как некоторые офицеры устремились к заднему двору, куда уже прибыли партизанские отряды с точными сведениями о численности и расположении неприятелей. Джастин сорвался с места и побежал за ними, несмотря на то, что от волнения у него подкашивались ноги, но мысль о том, что он должен помочь Алексу, добавляла долю смелости. — Джастин! — он не успел пересечь аллею, когда на плечо опустилась рука догнавшего его Роберта. — За мной, живо. Джастин резко развернулся к нему, буквально дыша протестом, когда тот потащил его за собой. — Давай же, шевелись, недоумок! — Где он? — судорожно вырвав руку, жёстко спросил Калверли, сдерживая порыв схватить молодого человека за горло. — Где Алекс? — Нет времени. Идём со мной, — взволнованно и быстро оглядываясь, заговорил тот, беспардонно подтолкнув Джастина в сторону от главной дороги. За их спинами звуковая истерия, пропитанная животным ужасом и бессилием толпы, растворилась в тени аллеи между елями и соснами. Джастин опешил от напора, не сразу сообразив, что оказался полностью дезориентирован в тёмных закоулках капитолийской долины, уже не имея ни малейшего представления, куда именно его завёл Роберт. — Я хочу его видеть! — в полном смятении вспылил Джастин, упрямо глядя в глаза напротив. — Почему вы держите меня в неведенье? — Я же предупреждал, без глупостей, лейтенант, — раздражённо сказал Роберт, сделав какой-то неопределённый знак рукой, и тут же послышался стук копыт и поскрипывание кареты, которая внезапно выехала из темноты, грохоча колёсами по булыжной дороге. — Ты едва не попался на глаза Алану Эллингтону, и если бы он тебя увидел, то все наши усилия оказались бы бесполезными. У тебя что, ушей нет, или ты намеренно не слушал меня? — Усилия, направленные на что? Роберт покосился на него с недоумением, словно мысленно спрашивая: «Ты и вправду не понял ещё?» Их затянувшееся молчание нарушил резкий выстрел, рванувший где-то рядом с Капитолием — скорее холостой, выпущенный только что прибывшим отрядом. Запряжённая четвёрка гнедых вздыбилась, фыркая, мотая поводьями, храпя и раздувая ноздри. Роберт нетерпеливо постукивал каблуком сапога. — Сейчас тебя отвезут за город, — говорил он, тщательно подбирая слова, не быстро, но чётко, как будто в разговоре с буйнопомешанным. — Оттуда пойдёшь пешей высокогорной тропой вдоль реки Булл-Ран, к перевалу. Когда обогнёшь наши укрепления, увидишь долину, а за ней почтовую станцию… — …Манассас, — снова перебил его Джастин, с холодным самоуверенным упрямством, хотя на самом деле от волнения закружилась голова. — Но объясни, где Алекс? Он не уезжает из Вашингтона? — Не знаю. Правда, не знаю, — немного поразмыслив, сказал, наконец, Роберт, и Джастину не понравилось его неуверенное промедление. — С ним Марк, его кузен — человек горячего нрава и непредсказуемого мышления, как и сам Алекс, так что этим двоим бояться решительно нечего. Надеюсь… Джастин слушал, потупившись, но странные слова были произнесены тоном, каким обычно говорят люди, не вполне уверенные в силах тех, кого восхваляют, и это совершенно не способствовало ни благодушию, ни спокойствию. На грани отчаяния и изнеможения, он медленно открыл дверцу кареты, внимательно посмотрев на знакомого кучера. Он отрешённо всматривался куда-то вдаль, будто уловил звук, тревоживший одновременно и лошадей, и его самого. Широкоплечий, с покатым лбом и круглой физиономией, обрамлённой седеющей бородой. Этот мужчина был кучером Александра, доставившим их в город. — Роберт, — Джастин оглянулся, замешкавшись, ставя ногу на порожек. — Если ты соврал мне, и с ним что-то случилось, я тебя найду. Где бы ты ни был. Напряжённый Роберт, возможно, приготовился бы ответить, но все трое резко спохватились, когда одна из лошадей, с утробным хрипом грызущая удила, замотала тяжёлой головой. Вслед за ней взбесились остальные. Кучеру пришлось изо всех сил держать поводья, выкрикивая команды, вперемешку с похабным матом. — Время, сэр, — прогундосил мужчина на козлах, когда Роберт вопросительно всмотрелся в темноту, прислушиваясь к далёким теням. — Прощай, Джастин, — живо сказал он растерянному Джастину, попятившись обратно, туда, откуда они пришли. С разорванным сердцем Джастин упал на сидение. Закрыв дверь, он услышал вдогонку напутственное: — Не попадись никому на глаза. Ни вашим, ни нашим.

***

Путь стлался через узкую дорогу, нависшую над обрывом. Кучер гнал лошадей так, будто за ними мчались все черти ада, и на просьбы Джастина остановиться даже не обернулся. Он понимал, что возвращаться в Вайдеронг нельзя — там уже рыскают люди командования. Оставалось лишь мысленно извиниться перед Майклом. Беднягу пришлось бросить на милость судьбы. Он давно перестал ориентироваться в этих бесконечных просёлках: в темноте все дороги сливались в одну чёрную полосу, и спрашивать что-то больше не имело смысла. Он просто сидел, слушая скрип колёс и короткое сопение лошадей в сыром ночном воздухе. Когда, наконец, забрезжил рассвет, карета остановилась на окраине очередного села. Опустевшего и мёртвого, но не из-за баталий и вражеских набегов, которых эти края, к счастью, не знали, а вследствие государственного переселения ради строительства железной дороги. Покосившиеся бараки и сырость, взявшая своё, молчаливо свидетельствовали об этом. — Куда мне дальше? — устало спросил Джастин, разминая затёкшие от долгого сидения ноги. — На запад, — кучер вздёрнул поводья и унёсся прочь, исчезнув в лесной гуще, оставив его гадать, какого чёрта происходит. Он стоял неподвижно, лицом к восходящему солнцу, только сейчас поняв, что у него нет никаких пожитков, еды и воды, даже компаса. Джастин несколько раз моргнул, пытаясь прийти в себя, и огляделся. На пыльной дороге только следы каретных колёс, уводящие обратно в лес. Никаких иных отпечатков. Похоже, людей здесь не было уже давно. Не то чтобы это пугало, но и радости мало. Он поплёлся навстречу своему будущему, своей судьбе и неизвестности, а может и голодной смерти в вашингтонских горах. Ему нужно было найти реку, а дальше он смутно представлял, куда идти. Подобное часто рисовалось ему в мечтах, когда осенью помышлял о побеге из Вайдеронга. А сейчас единственное желание — вернуться назад и убедиться, что Алекс жив.

***

Тропа была слишком узкой для пехотной колонны и уж точно непроходимой для артиллерии или конницы: два человека с трудом могли разойтись. Это лишь укрепило Джастина в мысли, что он выбрал верное направление, ведь двигаться по военным маршрутам не мог, опасаясь столкнуться с патрулём. Склон становился круче. Джастин остановился на минуту, чтобы перевести дыхание и оглядеться. Он шёл без передышки почти весь день. Плечи ныли от тяжести, ноги едва слушались, а внутри тянуще болело пустотой и голодом. Когда тропа вывела его на первую относительно ровную площадку, он остановился, но не от усталости, а потому что дальше идти было опасно. Продолжать путь в темноте означало рисковать свернуть не туда или сорваться вниз по осыпи. С площадки открывался вид на темнеющие к вечеру холмы, перелески и крутые гряды, тянувшиеся почти до самого горизонта. Внизу уверенно гудела вода — река Булл-Ран бурлила между камней. Вдоль тропы лежали крупные валуны, результат давних оползней и камнепадов. Джастин оглядел их с сомнением: удобное укрытие, но и рискованное. Он присел, упёрся ладонями в колени и прислушался. Шум воды всё так же ровный, лес не тревожат ни голоса, ни шаги. Только хруст веток под ветром, да тяжёлое дыхание. Пальцы едва заметно подрагивали от холода и усталости, которые теперь догнали его разом. Ночёвка здесь была единственным разумным вариантом. Утром он спустится к воде. Река выведет куда-то к поселению, к дороге… или назад к войне. Он поднял голову, посмотрел на узкую полосу заката, тонущую за холмами. Внимательно вглядывался в даль, словно надеясь увидеть родной край в пурпурном мареве уходящего за горизонт солнца, освещающего лес весенними красками скорби и печали. Но кроме протянувшейся железной дороги, разрезавшей лес на две части, не видел ничего. Совсем недавно он был одним из тех, кто строил этот проклятый путь. Тянул рельсы, укладывал шпалы, чтобы по ним однажды пришла в их столицу вражеская машина войны. А сейчас Ричмонд стоял под постоянной угрозой, Атланта изнывала от натиска, и он сам — один, потерянный в тылу врага. Сон свалил его с ног сразу после того, как солнце скрылось за горами, а проснулся он глубокой ночью, но яркой и ясной, благодаря лунному свету, залившему весь край. Однако красота ночного леса мало занимала его мысли: выстрелы, раздавшиеся где-то внизу, у реки, мгновенно вырвали из сна. Сердце камнем упало куда-то в темноту, бурлящая кровь наполнила тело. Недолго думая, Джастин решил рискнуть. Лучше действовать, чем прятаться, надеясь на случай, который может не наступить. Он вскочил и побежал, перепрыгивая через валуны и глыбы, больно ударившись лодыжкой о камень. «Если это янки, придётся призвать все силы, чтобы скрыться в чаще и запутать след», — думал он, уверенный, что ночь ему поможет. И всё же риск был огромен — опрометчиво бросаться под пули неизвестных войск, — но прятаться в горах, не ведая, кто идёт, совесть ему не позволяла. Выстрелы могли принадлежать и своим — разведотрядам или диверсантам, которые вернулись в окрестности города с наступлением весны для новых операций. Он мог надеяться только на своих, тех, кто когда-то сражался рядом с ним, чья кровь смешивалась с его собственной во время боёв. На тех, кто теперь, по прошествии месяцев, стал для него чужим. На эскадрон Первого кавалерийского полка Вирджинии, своего бывшего подразделения, где он служил. Но встретить кавалерию в этих лесах казалось маловероятным: эскадроны редко уходили далеко от основных дорог и позиций, занимаясь охраной коммуникаций или патрулями. Раньше, в начале войны, подобные вылазки ещё случались, но это было недолго. Приоритеты и тактика изменились ещё до его пленения. Пехота и артиллерия о нём ничего не знали. Встретившись с южанами из других подразделений, Джастина, скорее всего, постигла бы участь всех дезертиров — расстрел или тюрьма, причём расстрел казался более вероятным. Никому не хотелось возиться с лишним ртом и кормить его до прибытия в штаб. Дорога виляла то влево, то вправо, так стремительна была круть утёсов. Джастин за первые минуты спуска успел покрыться синяками, разбил колени и локти, но не сбавил скорости. Камни с шумом катились из-под ног, и он скользил вниз по рыхлому лесному склону, цепляясь за корни и ветки, снова падая и поднимаясь, но продолжая свой путь. Невероятная радость охватила его, когда скальные массивы остались позади, и он вышел на мшистую полосу: ноги увязали в иле, а шум реки перекрыл тяжёлое, рваное дыхание. Звуки стрельбы больше не достигали ушей, но он продолжил движение к месту, откуда несколько минут назад доносились выстрелы — или, по крайней мере, так казалось. С каждым новым шагом всё больше разрасталась растительность, усложняя движение. Джастин ступил в лес у берега, слегка прихрамывая, прислушался и замер, а затем прошёл ещё с полсотни ярдов по нижней тропе, вьющейся по дну лощины. Где-то ухала ночная птица, но человеческих голосов или свиста пуль не слышно. — Проклятье, где же они? — Джастин развернулся, собираясь вернуться к реке, но внезапно мир померк, ночь заволокла его сознание, забрала его глаза и проглотила его уши. Он свалился на мягкий травяной ковёр, кровь хлынула из рассечённой губы, и зашипел от боли. — Эй, глянь-ка, кто у нас здесь, — раздался мужской голос в темноте. — Ва… что ж их так много-то развелось, небось, опять дезертир? — другой голос прозвучал слева, но под кронами густых деревьев, скрывавших лунный свет, человека не было видно. — Вот же дьявольщина! Это янки. Я точно слышал северный говор, — Калверли ощутил исходящую от этого человека угрозу и неприязнь, которая буквально давила на слух. — Да что ты там слышал? Опять налакался этого мутного пойла, которое гонит та девица, вот и заквасило мозги твои. Враг уж мерещится всюду. Первый, до невозможности борзый солдат, что-то вякнул второму, но третий голос заглушил их перебранку. Джастин понял: перед ним южные войска, но какие именно — определить было невозможно, форма скрывалась в темноте. — Что у вас? Кларк, Бен, что вы опять выкинули, полудурки? — третий человек остановился прямо возле Джастина и, наклонившись, зажёг спичку, поднеся её к самому лицу. Алый огонёк резко разорвал ночной мрак, и Джастин зажмурился от яркого света, так и не разглядев своих странных соотечественников. — Послушайте, — выдавил он, сощурившись. — Я не федерал. Мне нужна ваша помощь. Батальон мой разбит. Я кавалерист. Он сжался, уповая на благоразумие тех двоих, кто не успел возомнить в нём садиста в синем, и затаил дыхание, ожидая вердикта. — Вот это да, — присвистнул второй голос — выше и звонче, принадлежавший, судя по всему, самому молодому из них. — Джим, может, оттащим его к командиру? Пусть там разбираются. Ему, похоже, нужна помощь… вдруг ранен. — Я не ранен, — сказал Джастин, поднимаясь с земли, и тут же осёкся под внимательным, цепким взглядом старшего. Тот не спеша чиркнул второй спичкой. «Проговорился, болван», — мелькнуло в голове. — То есть… незначительно. Руку задело. Пустяк, — он показательно сжал левую кисть, делая вид, что там есть рана. — Прошло почти. — Сука! — разразился злобным криком первый солдат, расквасивший ему губу. — Брешет же! Ну, ты только послушай, кавалерист, что б тебя черти взяли! Что ж ты забыл под Вашингтоном? — Рот закрой, Кларк, — скомандовал некий Джим. Дерзкий Кларк, кипя от гнева, всё же замолчал, хмуро поглядывая на незнакомца, утирающего губы рукавом. — Ладно, в лагере разберёмся, — наконец сказал их главный и кинул догоревшую спичку на землю. — Нельзя его туда вести, — снова вставил своё слово Кларк. — Пристрели его, да и всё! Нам своих бездельников хватает, а тут ещё и эта гнида шпионом окажется. Тогда мы никогда из леса не выйдем… — Сам знаю! — рявкнул командир, пихнув Джастина в плечо. Тот повернулся, и тут же почувствовал, как верёвка туго сдавливает запястья за спиной. — Бен прав. Отведём к подполковнику — там посмотрим какой из тебя кавалерист, сынок, — добавил он, тоном, будто отчитывал непослушного ребёнка. — Твою мать, это же полный бред, — буркнул Кларк, недовольно глядя на отсутствие крови, которую, по его мнению, стоило пустить Джастину собственноручно. Как только они двинулись с места, ведя перед собой своего пленного, Кларк немного приостыл и больше не подавал признаков агрессии, за то Джастин был ему искренне признателен. Ибо, скажи тот ещё хоть слово, он опасался, что не сумеет удержать себя в пределах должного самообладания. «Из одного плена — в другой», — хмуро подумал он, стараясь держать голову холодной. Глупо было надеяться, что его не заподозрят в шпионаже, если ночью рыскать по лесу у столицы противника. Легенды не существовало. Джастин не знал расположения кавалерии, не владел сведениями о недавних боях, не мог назвать ни направления отхода, ни имён командиров. Импровизация означала провал. Придумывать хоть какую-то историю было ещё опаснее, чем полностью промолчать — ложь могла выдать его мгновенно. «Ещё ляпну, и не успею ахнуть, как схвачу пулю. Действовать придётся по обстоятельствам… как получится. Брось паниковать, Джей, — так бы сказал Кристофер, будь он рядом. — Ты всё провернёшь в лучшем виде». Джастин не знал, почему вдруг голос Гейта возник в голове, но это слегка помогло успокоиться. Впрочем, как и всегда. — Эй, полегче можно? — раздражённо возмутился Джастин, когда его пинком заставили ускориться. Только в ответ он услышал тихий и недовольный голос Джима, шедшего за спиной, пока рядовые Кларк и Бен прочёсывали местность в нескольких шагах по обе стороны от них. — Молчи лучше, кентавр.

***

Рассвет застал их на пути в лагерь. Дым костров виднелся примерно в часе ходьбы от реки, а шум, нарастающий по мере продвижения через чащу, напоминал рокот моря. Ещё через десять минут общий гул обрёл очертания: можно было различить голоса людей, ржание лошадей и бряцание стали. Выйдя на поляну, Джастин увидел небольшой загон вдоль тропы, где стояли тяжеловозные лошади с телегами, нагруженными провизией. Слева, вдоль края поляны, располагались осадные машины на походных колёсных лафетах — катапульты, шести- и двенадцатифутовые пушки, а также гаубицы, вокруг которых с важным видом расхаживали канониры. Лагерь казался слишком непостоянным, чтобы здесь могли возвести серьёзные укрепления; очевидно, орудия держали наготове, собираясь вскоре перевезти их в другое место. Безрадостному удивлению не было предела: он оказался у артиллеристов. Худшего и пожелать нельзя — у всех, как у одного, сплошная контузия, вплоть до тугоумия, и доказывать им, что он не чёртов-янки, было почти невыполнимой задачей. Джастин впился в орудия тяжёлым пристальным взглядом, который не укрылся от старшего, по имени Джим. — Парень, — шепнул тот на ухо Джастину, слегка наклонившись вперёд. — Если не хочешь поймать пулю, не подставляйся. Иди давай. Он поспешно отвернуться от батареи, разглядывая землю у себя под ногами. Ещё не хватало, чтобы солдаты подумали, будто он считает орудия и определяет их месторасположение. Джастин не знал, как вести себя с артиллеристами. Кавалерия — смерч войны, а наездники — кентавры Армии Северной Вирджинии. Артиллерийские батареи громыхают и сокрушают, пехота входит в столкновение, давит и подавляет, но именно конная атака верхом на обезумевших, несущихся напролом лошадях — является квинтэссенцией боя, залогом победы в любом сражении. Наполовину звери, наполовину люди, кавалеристы не ведают страха и сомнений, представляя собой волну, приводящую в трепет и сметающую всё на своём пути, уступающую место ужасному в своей непрерывности потоку, растаптывающему копытами и рассекающему сталью. Артиллеристы порой содрогаются перед такими дьяволами боя и вряд ли проникнутся пониманием к дезертиру, сбежавшему в тяжёлое время из самого воинственного и необходимого рода войск. Он уже не сомневался, что в их глазах стал предателем. Это читалось в сдержанном удивлении бойцов, провожавших его по лагерю. Его повели мимо лафетов; дорогу им перегородили возницы, погоняющие упряжки. Телеги с ружьями и клинками сменялись повозками с грудами одежды и сапог. Некоторые солдаты тащили убитых зайцев, только что пойманных в окрестностях, другие заостряли клинки, третьи тренировались на саблях, а иные чистили оружие. — Как вашего командира зовут, скажите хотя бы? Джастин, изнурённый долгим переходом по лесу, едва переставлял ноги, готовый рухнуть на обочину дороги, но вопрос не давал ему покоя. — Не трать лишних слов и не досаждай мне вопросами, — Джим не особо-то радостно воспринял проснувшееся любопытство в своём пленном и даже не посмотрел на него, больше увлечённый услышанной песней перекликающихся голосов, шаркающих ног, стучащих колёс и грохота передвигаемых орудий. — И как мне к нему обращаться? — не унимался Джастин, спокойно следя за суетливой толпой солдат. На их лицах лежала одна и та же печать усталости и нервного возбуждения, как у людей в Вайдеронге, и от этого сравнения в груди больно кольнуло сердце. Вдруг он заметил на копнах сена сидящего паренька. Тот ел тёмный хлеб, махая кому-то рукой, и Калверли сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как мучительно голоден. — Никак. Будешь молчать, — ответил Джим. — Он сам обратится к тебе, когда сочтёт нужным. Джим не казался Джастину слишком уж непримиримо суровым человеком. Это был обычный мужчина, среднего роста, скорее низенький, чем высокий — во всяком случае, так казалось Джастину с высоты его шести футов. Он был плотно сложен, носил бакенбарды-фавориты; измождённое серое лицо лет сорока пяти, глубокие морщины и набухшие мешки под глазами старили его едва ли не вдвое. И вряд ли ему хотелось быть строгим и деловитым больше, чем он того умел. Джим был младшим лейтенантом, как Джастин уже успел понять за ночь пути с этой троицей. Из их обрывочных реплик он также понял, что стреляли они в пленных янки, а тела затем сбросили в реку. Накануне произошла стычка то ли с местными патрулями, то ли с разведчиками из города — и пленных решили не вести дальше, чтобы не рисковать. Джим сочувственно заглядывал в глаза Джастину, когда тот особенно тяжело вздыхал, шагая по мягкому лесному ковру. Какое-то безмерное страдание отражалось на лице, стоило ему задуматься об участи Алекса, но снова усилием воли он быстро брал себя под контроль. Джим продолжал следить за ним, пытаясь уличить в скрытых мотивах. — Пришли, — сказал Джим, развязывая ему руки, когда они оказались у офицерской палатки. Хоть Джастина и охватило жгучее, нетерпеливое желание увидеть этого незнакомца, который решит сейчас его судьбу, он всё-таки не удержался и выпалил: — Меня накормят или это тоже не положено? Джим странно посмотрел на него, слегка улыбнувшись, после чего вдруг протянул ему руку и с неожиданной сердечностью пожал. — Желаю тебе удачи, — сказал он. — Ты ведь парень неплохой, только мистера Гейта не беси. Он в последнее время слишком дёрганый стал, после на… — К… кого? Гейта? — замкнутое, скорбное выражение на его бледном лице отразило всю волну жгучего изумления, что пронзила Джастина в тот момент, когда губы произнесли едва различимое: — Кристофер Гейт? Джим если и удивился, то никак не выдал своих эмоций, слегка махнув рукой, подгоняя Джастина самому войти внутрь палатки и задать все вопросы. Как ни странно, среди всех этих мучений, лихорадочных волнений, страхов и боли, что поработили сознание Калверли в плену, он почти забыл о друге, пропавшем в последнем бою. И новость о том, что тот жив, всколыхнула в нём не восторг, а дикое смятение, совсем не то чувство, которого он ожидал, томясь ночами в бараке. Иногда голос Кристофера являлся ему в памяти, как пророческий совет, как оберег, но рассудок Джастина довольно быстро нашёл утешение в самой жестокости испытанного им потрясения, и мысли о Крисе медленно покинули его, оставив место в уме посвящённым только одному человеку. Раз Кристофер теперь старший офицер и стоит лагерем неподалёку от города, значит, он наверняка знает, что произошло в Вашингтоне. Джастин осторожно приблизился. Втянув голову в плечи, он пошёл кривой, шаркающей походкой, как человек, идущий навстречу буре, предчувствуя, что встреча принесёт ему не только вихрь эмоций, но и множество неожиданностей. Джим быстро догнал и в один шаг оказался перед ним. — Сэр, разрешите, — он отодвинул полог палатки и просунул внутрь голову. — Лейтенант Джим Бивер. Привёл пленного, подозреваемого в дезертирстве. Получив какой-то знак, который Джастин, стоя за его спиной, не разглядел, Джим подтолкнул его внутрь, крепко удерживая за шиворот рубашки. Джастин осмотрелся. Внутри было тепло: небольшая походная жаровня с тлеющими углями давала мягкий свет и аромат дыма. На соломенных матрацах аккуратно сложены шерстяные одеяла и шкура. В дальнем углу стоял раскладной стол на лёгких ножках, на котором лежали карты, письма и военные журналы. Рядом несколько кедровых сундуков, служивших одновременно для хранения и дополнительной рабочей поверхности: один набит книгами и картами, другой — дорожными принадлежностями. На стенках палатки висели мешки с сухарями и редкими консервами, скорее привезёнными для офицерского снабжения, бочонки с солью, охотничьи ружья и ножи. Его он заметил не сразу. Гейт сидел на стуле в глубине палатки, рядом — кружка, на столе — чернильница, дневник и аккуратно разложенные заметки. Всё вокруг свидетельствовало о том, что хозяин привык к порядку и удобству; холод и сырость леса не могли поколебать его привычек. При этом убранство оставалось сдержанным, аскетичным. Крис, всю жизнь обожавший окружать себя роскошью, был здесь почти незнаком. — Крис! Это я, Джастин, — закричал он, как только увидел неприметно сидящего в углу, у жаровни, мужчину. Это был Гейт, без сомнения, хотя и весьма изменившийся внешне, и Джастин не сразу сообразил, что именно с ним не так. Тот, подложив ещё несколько брёвен и распалив костёр сильнее, поднялся на ноги и оглянулся на офицеров, стоящих на пороге. — Джастин, — тихо, но твёрдо сказал он, кивнув бездумно, словно общался сам с собой. — Джим, распорядись, чтобы ему выделили отдельную палатку, еду и форму. Джим исчез так же быстро и бесшумно, как ветер, и Джастин заметил его уход лишь через несколько секунд, когда перестал ощущать тяжесть его руки на плече. — Что с твоим лицом? — просто спросил Кристофер, стоя напротив. Джастин растерялся и сначала не сразу вспомнил о шраме, оставшемся после удара Морейна, который рассёк ему нос и щёку. Внимание Кристофера к увечью было естественно, вопрос вполне предсказуем, но Джастин не мог понять, почему тот остаётся таким холодным. Почему не узнаёт в нём старого друга и верного соратника. Перед ним стоял не взбалмошный юноша, которого он навсегда заклеймил в памяти, как пропавшего, полностью потерянного, оставив шансы вновь увидеться. Весь в чёрном, без офицерского мундира, без привычной глумливой улыбки и едкого тона, которыми Крис так часто доводил Джастина то до стыда, то до диких приступов смеха. Кожа была тусклой, без той аристократической белизны, что придавала ему свежесть и юность; теперь Гейт выглядел намного старше, держался ровно — что для него было совершенно нетипично. Джастин помнил, как раньше большие серые глаза искрились ухмылкой, как Крис тёр руки от радости и держался так, будто каждая вылазка была маленьким, пусть и непристойным, удовольствием. В его памяти он был всегда весел, беспечен, никогда не хмурился, не был подавлен и безэмоционален, каким предстал сейчас. Почти мёртвым. — Крис, как я рад, что ты жив… — Джастин не мог устоять на месте и кинулся к другу, обвив руками его плечи и крепко прижав к себе, как при встрече после долгих лет разлуки и тревожных странствий. Сильный толчок в грудь заставил его отшатнуться и вопросительно посмотреть в огрубевшее родное лицо, искажённое презрительной яростью и надменным разочарованием. — Отойди от меня, — процедил Гейт, отчеканивая каждое слово, как ядовитое лезвие, пробивающее все органы. — Ты думаешь, что я предатель? — негромко спросил Джастин, не веря в то, что видел перед собой: неприкрытая ярость, острые складки вдоль рта, потухшие глаза. — Крис, чёрт, что за ерунда? Ты же знаешь меня сто лет! Я на твоей стороне, и всегда так было. Гейт коротко хмыкнул, сжимая челюсти. — Тогда скажи мне, где Александр Эллингтон? Нам известно, что он покинул город при обстоятельствах весьма странных. Как и ты. Серые глаза мгновенно измненились: сначала широко открытые, а потом внезапно сощурившиеся, как солнце сквозь тяжёлые грозовые облака, скрывая доверие за холодным гневом. Джастин ухватился за этот едва заметный проблеск и и сразу же сказал: — Я не знаю. Клянусь, мне это не известно. Я сам был бы рад узнать, что случилось в Вашингтоне. — Какое совпадение, Джей… — на губах его дрогнула мёртвая усмешка; он медленно отступил. — Стоило мне разбить лагерь в месте, заранее выверенном, вне патрульных троп, вне сектора прямой наводки, вне досягаемости корректировщиков, — как грянула стрельба, и столица противника вспыхнула, точно свеча. По нам ударила артиллерия, где по всем расчётам ей быть не полагалось. Сутки спустя, едва мы отбились и успели передислоцироваться, являешься ты — давно оплаканный. И я должен верить покойнику? От привычного с детства «Джей» в жилах вдруг стыла кровь. Блуждания между забытьём и явью заставили Джастина на мгновение вынырнуть из омутов воспоминаний о первых жутких днях плена, когда друзья оборачивались врагами, а в предателях появлялись новые союзники, и силы едва не иссякали. — Я попал в плен, — резко бросил он. — Вместе с Ллойдом, который там погиб. Работал в Вайдеронге. Мне удалось сбежать, когда вы напали на город. — Мы на них не нападали, — размеренным тоном ответил Крис. Джастин дрогнул от осознания всей тяжести ситуации, которая по мере того, как Гейт излагал происходящее, проступала всё отчётливее, складываясь в цельную, пугающую картину. — У нас и в мыслях не было устраивать диверсии возле города — это не наша задача. Мы прибыли сюда с разведкой. Потому федералы серьёзно нас озадачили, когда в самом городе вспыхнула междоусобица, — и за их распрю расплатились мы. Он прищурился, внимательно всматриваясь в Джастина. — Я вижу, ты что-то знаешь. Говори. Крис сжал кулаки, и Джастин приготовился к удару, так как гроза, которую метала мощная фигура друга, была готова свалить его с ног, но Гейт только коротко глянул на него, царапнув по самому сердцу. Джастин попытался связать услышанное — и мир вдруг сместился. В коленях дрогнуло; он ухватился за край стола, чтобы не рухнуть. Всё сошлось слишком точно, слишком выверенно, будто давно расставленные фигуры наконец заняли свои места. Отвлекающий удар, люди, окружавшие его в тот вечер, и собственный путь прочь. Алекс знал, на что идёт. Знал цену. Мысль о том, что цена эта могла оказаться смертельной, ударила поздно — и потому особенно сильно. Больнее всего было не знать, вышел ли Алекс из этой игры живым. — Только догадки, ничего более, — выдохнул Джастин, ощутив укол почти физической боли. — Крис, неужели я заслужил такое отношение? «Почему я вижу эту ненависть? Откуда она, Крис?» — Нет, ты заслуживаешь пулю, но я не в силах выполнить это. С тобой будет разбираться командование — не я, — непримиримым, непреклонным тоном сказал Гейт, и под градом этих слов Калверли сразу стал другим: каким-то пришибленным и робким, испуганным и болезненно бледным. — Да что с тобой такое, Гейт? — с неподдельным страхом, озирая бушующие вокруг него волны гнева и ненависти, спросил Джастин, и ему пришлось собрать все силы, чтобы придать голосу желаемую твёрдость и не развалиться на куски под градом обвинений. — Мы едва успели увидеться. Тебя так сильно контузило с нашей последней встречи, или, может, ты мне что-то не говоришь, предпочитая питать себя нелепыми подозрениями? Гейт нахмурился, медленно провёл рукой по подбородку, словно обдумывая каждое слово, и вдруг резко отдернул её, ударяя ладонью по столу. Потрескивание дерева разрезало воздух, и Джастин ощутил, как грудь сжалась от напряжения. — Нелепыми подозрениями? — коротко выпалил Гейт, одновременно крутя пальцы на ремне и пристально глядя в глаза Джастину, точно пытался прочесть его мысли. Пятна восприятий вскричали, воспламеняя сознание Джастина, что сейчас ему придётся нелегко, но он должен был услышать всю правду и понять, что за напасть сразила их многолетнюю дружбу. Гейт сделал ещё шаг, медленно обошёл вокруг него. Грозно наклонился, приблизив лицо к Джастину, и на мгновение молча уставился на него, затем выпрямился, глубоко вздохнув, как будто сбрасывая с себя тяжесть воспоминаний. — Я знаю, что ты делал в Вайдеронге и почему тебя отпустили. Думаешь, я не искал тебя, когда отказался поверить в твою гибель? Или полагаешь, что твоя мать, обезумевшая от горя, не умоляла меня дознаться, вправду ли ты пал? Ты числился пропавшим. Твой обгорелый мундир нашли в том ущелье. Списки пленных пришли месяц спустя, но твоего имени среди них не значилось. Джастин самым постыдным образом всхлипнул, стоило услышать о родных, но Крис не дал ему возможности спросить о них. Он шагнул к жаровне, закинул ещё дров, заставив пламя вспыхнуть ярче, отбросив тень на стены палатки, и при этом продолжал смотреть на Джастина, сверкая ледяным гневом. — Я наводил справки, подкупал, следил, посылал в лагерь своих людей, — Гейт резко встряхнулся, сбрасывая нарастающую ярость, грудь туго взвилась в коротком вдохе. — И мне рассказали всё, что сумели там выудить. Надломленный голос проникал в сознание Джастина, но когда сильные руки схватили его за горло и сжали, вырвав хрип — он даже не попробовал разжать пальцы, готовясь принять любую участь за несовершённое злодеяние. Мир потемнел не столько от удушья, сколько от тихого, колкого вопроса, выбившего из него последние остатки дыхания: — Как Эллингтон в постели? Ты ведь всегда делился со мной подробностями своей личной жизни. Только об одном ты явно забыл мне сказать. Показалось, что ржавый напильник прошёлся по горлу, и дышать стало совсем невозможно, и в этот момент пальцы разжались. Гейт отступил. Само прикосновение к Джастину явно вызывало в нём омерзение. Или же он испугался, что не сможет сдержать порыв и всё-таки свернёт ему шею. — Что же ты молчишь? — спросил он, отворачиваясь, демонстрируя, что Джастин перестал быть достойным его внимания. — Нечего сказать, шваль? — Крис… — простонал тот, срываясь на кашель и потирая багровеющую шею. — Это не так… У меня не было выбора. Либо это, либо смерть. Но и смерти мне не давали. Всё тело содрогалось, как от рыданий, и только глаза не могли оплакать прошлую жизнь. Слишком много испепеляющей ярости оставалось у него за спиной — она иссушила все слёзы, а обида — душу: он так мечтал о поддержке и помощи друга, но его надежды захлебнулись в потоке злых слов. — И у тебя не хватило мужества принять смерть? — прорычал Гейт, отвлечённо следя за причудливыми узорами дыма, что клубились в свете жаровни. — У меня хватило мужества примириться с необходимостью жить, — отрезал Джастин, распрямляясь. Крис медленно повернулся к нему, врезавшись в его упрямый, непоколебимый взгляд. Он молчал, но в этом молчании слышалось больше ненависти, чем в любой угрозе. Серость глаз цеплялась за лицо Джастина, скользила по каждой трещине боли, выискивая новую слабость, которую можно было бы раздавить. Джастин смело смотрел в его суровое лицо, но ему так надоело видеть в надменности его грубых черт это циничное презрение, холодную ярость и непреодолимую ненависть, и противоречить ему в минуту этого раздражения не было смысла. Он, не помня себя от боли и стыда, выбежал из палатки.